Излей мне свою душу

Пасмурная осень началась внезапно, вгоняя молодого поэта в приятную меланхолию, в которой он создал свой собственный мир из проз и стихов. Музой его стала одинокая девушка, заходящая покурить в тяжёлые дни. Он смотрел на длинное создание на фоне серых домов, прикрытое стеной дождя, и писал. Каждый стих получался пустым, бездушным и настолько серым, что Немо рвал лист за листом, кидая их на пол. Девушка никак не реагировала. Холодное и уставшее лицо всегда поджимало губы и продолжало выпускать терпкий дым. Мир стал таким серым, что бессонные ночи спасал лишь успокаивающий стук капель о стекло. В тот момент длинное создание сидело рядом, вяло потягивая дорогое шампанское, которое Немо купил на последние деньги, заработанные с нового тиража его романа. Люди в театре суетились, желая побыстрее сесть на свои места и услышать волшебную игру музыкантов и оперных певцов, чьи голоса привлекали Немо с самого детства. Сегодня приезжал молодой музыкант из Парижа, чей голос и манеру игры называли «ангельской». Афиша на столбе гласила, что он — молодой талант, который отправился на гастроли по всей Европе. Нелюбовь сердца не хотела идти туда, но после долгих уговоров она согласилась. Её услуги компаньонки пришлось оплатить несколькими долларами. Зал затих. Бархатные шторы, словно по волшебству, разъехались в разные стороны, открывая вид на великолепную сцену. Щелчок — и идеально ровное пятно райского света растянулось на сцене, под которым появился и сам «ангел». Он сидел за черным роялем, в изящном белоснежном костюме от кутюр и с мягкими локонами на голове. Гладкие, как мрамор, руки заиграли, грациозно нажимая на клавиши инструмента. Мягкая, как облако, но в то же время глубокая, как осень, мелодия прокатилась по залу волной, от которой Немо пронзила дрожь. Он начал барабанить пальцами по штанине, выпуская новое чувство наружу. Пианист умело перебирал пальцами, а мелодия словно лилась из его души. На фоне зазвучали скрипки. Они идеально выстроились под музыканта. Мелодия стала глубже, и Немо снова пронзил удар. После к ним присоединились быстрые удары, казалось, барабанов, но это было сердце писателя. Оно стучало в ритме клавиш, отдаваясь в ушах. Немо забыл, как дышать. Он, словно заворожённый, подполз ближе, ухватившись за край перил. Музыкант стал его сиреной — чарующей и такой манящей, что он закрыл глаза, пытаясь представить, каково это — прильнуть к ласковым прикосновениям и касаться фарфоровой кожи, блестящей под ярким светом. Эмоции подступили к горлу. Он отпрянул назад, хватаясь за свою кожаную сумку, нащупывая лист бумаги и покусанный карандаш. Ни на секунду он не отводил взгляд, но руки требовали действий. Он начал писать, криво и размашисто. Строчки еле уместились на листке. Они имели больший смысл, чем казалось на первый взгляд. Немо мог писать бесконечно, но сейчас в голову пришло только это.

В твои глаза мечтаю окунуться,

И рук твоих мечтаю я коснуться,

И чтоб в холод и дожди

Твои глаза меня спасали,

И сердце в ритме твоих нот звучит.

Я знаю, ты меня не вспомнишь,

Среди бескрайних слушателей — я.

Я стану смыслом для тебя,

А ты — музой для меня.

Я к сердцу твоему взываю,

Лицо твоё хочу я видеть рядом.

Три дома после театра, а там, средь высоких крон,

Стоит потрёпанный и дряхлый

Мой дом, где время проведём вдвоём.

Ночи долгие без сна и утра

Тоже проведём.

Ты приходи. Я буду ждать тебя,

Как верный твой слуга.

Ведь нету жизни без тебя, tu es mon cher,

Я так люблю тебя.

Быть может, будем вместе навсегда?

Письмо, написанное от чистого сердца корявым почерком, примятое, отправилось на сцену после выступления. С трепетом в сердце Немо смотрел на закрывающийся бархат, который за минуты скрыл артиста от оживлённой публики. Он не смог свести взгляда с тех изысканных рук, окутанных в чёрную ткань. Долгие ночи Немо ждал его, как верный пёс, усевшись в старом кресле лицом к двери. Любой звук, напоминающий дверной звонок, вгонял его в дрожь и мгновенное возбуждение. По ночам, закрывая очи, он представлял желанный образ на пороге своего дома. Немо уже купил несколько сортов чая и каждый день бегал в ближайшую пекарню за свежими круассанами. Он подшил свой костюм, выгладил брюки и каждый день укладывал волосы. Казалось, с надеждой и ожиданием он стал опрятнее, но бесконечные стопки бумаг и разлитые чернила на столе выдавали его беспорядочную натуру. Тем утром солнце светило так ярко, что на секунду Немо подумал, что сейчас прекрасное лето, а не меланхоличная осень. Раздалось три коротких стука. Они будто выражали натуру пришедшего, поэтому Немо не составило труда понять, кто это. Путаясь в одеяле, он свалился на пол, подбирая жилетку, упавшую со стула. В попытках дрожащими руками он попытался слепить из себя порядочного человека, подходящего под уровень такой личности. Он за считанные секунды преодолел коридор, попутно завязывая волосы в неопрятный хвостик, хотя он походил больше на мышиный хвост. Несколько дней подготовок пошли к чёрту. Конечно, он мог собраться и привести себя в порядок, но задерживать столь долгожданную персону ему не хотелось. Итак, растрёпанный, с остатками сна, он открыл дверь и увидел его. Все те же острые, как нож, черты лица, пепельные волосы и строгий костюм от кутюр. Вблизи музыкант выглядел ещё прекраснее. Немо забыл, как дышать, любуясь персоной на пороге. — Так это вы писатель? У вас богатый язык, я польщён, — заговорил парень, чей акцент ненадолго ввёл Немо в ступор. В руках зашуршала бумага. Тот самый клочок, который он кинул на сцену. — Впустишь? — Ох, да-да, конечно. Простите за мои манеры. И как только на порог одинокой и холодной квартиры ступил элегантный чёрный каблук, его жизнь приобрела новые краски. Настоящей музой являлся не сам изящный образ, притягивающий взгляды, не популярность и не желание ровняться. Даже не великолепные мелодии, которые он исполнял, а глубокое чувство восхищения. Оправдание этому чувству Немо искал всю жизнь. Он научился видеть прекрасное, и это прекрасное порождало тот трепет, который, словно тайфун, сносил всё на пути, оставляя после только ощущение глубокого опустошения. Настоящая Муза сидела на прогнившем от сырости стуле, устало потягивая самый дорогой чай в коллекции Немо. Он уже ощущал себя хозяином этого места, хоть и пребывал здесь впервые. Поэт, любуясь долгожданной музой, черкал на открытках фразы, всплывавшие в голове, а после собирал из них нечто великолепное. — Признаться в любви первому встречному весьма глупо, ты знаешь это? — раздался голос Якова после долгой паузы. — Это не любовь в прямом её смысле. Это… Нечто глубокое. Вот смотришь на человека, и душа оживает не от симпатии, а от чего-то большего. Невероятное чувство, — ответил он, проводя ещё раз грифелем по бумаге. — Красиво сказано. Это самые искренние слова за последний год. Люди только и умеют, что восхищаться, выкрикивая: «О, боже, как это прекрасно!» «Ничего лучше и не слышал!» Скукота и напускная искренность. Гость откинулся на спинку кресла, поворачиваясь к распахнутому окну с видом на соседние дома. Блаженство компании не прекращалось всю осень. Каждый день ровно с десяти утра до обеда на пороге появлялся музыкант и вальяжно входил в квартиру, заставляя сердце Немо сжиматься каждый раз. Он читал ему свои стихи, а Яков многословно кивал и давал лёгкие комментарии, в которых и было признание. Они не говорили прямо. Всё общение строилось из нот, слов на бумаге и тишины, наполнявшей это убитое одиночеством место. Ради Якова Немо нашёл на барахолке старое пианино, которое теперь по-царски стояло посреди комнаты, прямо перед рабочим местом Немо. И музыка наполнила эту квартиру. Смотря на это грациозное создание, играющее этюды только для него, Немо написал целый сборник стихов с мелкими рисунками на полях, гордо назвав его «Mon Dieu» Одну ночь они провели, развалившись на узкой кровати в забытьи. Красный, как то вино, что они выпили накануне, Немо с выражением читал этот сборник своей музе. Пьяный, но счастливый, он впервые за свою скучную жизнь почувствовал себя живым и открыл кому-то сердце. Сама же муза лежала рядом, удобно закинув руки за голову, и слушала пьяные бредни поэта. Костюм от кутюр был давно забыт и валялся на полу. Яков улыбался, сдерживая смех, чтобы не обидеть своего обожателя. А когда стих ему особенно нравился, он приподнимался выше, хватал Немо за край рубашки и притягивал к себе для мягкого поцелуя со строгим комментарием: «Хорошо, продолжай». Это был их момент счастья. Момент, когда весь мир был позабыт и происходящее за окном не имело значения. Яков уехал в свой родной Париж ровно 30 ноября, так и не попрощавшись. Но через время Немо узнал, что он написал ноктюрн с названием «À mon fidèle poète»