Ангел мой

Ангелам не положено спускаться в Чистилище — он, таящийся в хищной тьме почти со времён сотворения мира, неплохо осведомлён о происходящем снаружи, за границами, и о царящих там правилах. Слухами полнится земля — Рай, Ад, смешной человеческий мир и, конечно же, само Чистилище, с распахнутыми объятиями принимающее в себя всех неугодных Ему монстров, но кем же, кем порождённых?.. С распахнутыми зубами, ведь что есть Чистилище, как не ещё один монстр, глотающий тебя, чтобы не отпустить никогда, никогда, никогда?.. Что есть Чистилище, как не я, — ведь ради меня оно и было создано. И ангелам, конечно, не положено сюда спускаться — а ему не положено, соткавшись из тьмы, отвешивать поклон и припадать губами к словно невзначай протянутой руке… …к тонкому запястью; как легко было бы его перекусить — коротким щелчком зубов, как неосторожно ты, ангел мой, забываешь, кто я есть; или, может быть, всё это — угодная тебе игра?.. О, они оба прекрасно знают, что им не положено. Но кто же, кто увидит их здесь, если Господу и достойным детям Его не по нраву смотреть на больное, искажённое воплощение некогда светлых идей? — Каждый раз думаю, что уж теперь-то ты меня сожрёшь, — делано равнодушно бросает ангел; но страх в нём бьётся настоящий, осязаемый, и как легко было бы вскрыть сосуд и выпить страх до дна… — И всё-таки приходишь, — скалится он и раздвоенным языком скользит по гладкой, нечеловеческой ладони. — И всё-таки прихожу. Удивительное бесстрашие: не твои ли братья и сёстры от вида моей раскрытой пасти разлетались, теряя перья? Или ты, ангел мой, искажён не меньше меня? В последнее время (есть ли вообще время в Чистилище?) ангел приходит к нему всё чаще, щекой прижимается к плечу, кончиками пальцев касается зубов — ох, играешь с огнём, а если не удержу я порыв тебя, возмутительно манящего, сожрать?.. Бормочет: — Я чувствую, как мир дрожит, как бегут по нему трещины; вот-вот всё треснет, рассыплется, и уже никогда прежний мир из обломков не получится собрать. — И сам, обычно каменный, отстранённый, дрожит, словно тоже готов рассыпаться — от клубящегося внутри ужаса. И тогда он обнимает своего ангела, закрывает ему глаза сотканной из тьмы рукой и шепчет вкрадчиво: — Одно твоё слово — и я тебя сожру; и не придётся из осколков мир собирать, даже смотреть на эти осколки не придётся. Ангел смеётся и, наигранно случайно надавив кончиком пальца на зуб, рассекает кожу; и то ли кровь капает на язык, а то ли Божественный свет. Никогда он не пил ничего слаще. …И когда мир действительно идёт трещинами, он, обречённый вечно оставаться заточённым, переступает порог своей тюрьмы. Оглядывается недоверчиво, облизывается жадно — в его власти весь этот нелепый, пошатнувшийся мир сделать своим, о, что за чудесный подарок, кому за это руки целовать, не тебе ли, ангел мой? Ангел не встречает его у выхода из Чистилища — до того ли, если рассыпался мир? — но найти его не составит труда даже среди паники и разрухи. А вот сожрать ли, испить ли крови, с собой ли жадно, по-змеиному, утащить — можно будет решить и на месте. …В начале был Голод — и, кроме Голода, не было ничего.