elimination game

… Реальность, холодная и безжалостная, обрушилась на Вай с новой силой. Они идут. Следственная группа, охрана академии, а может быть, и личные стражи семьи Кирамман. Времени не было. Ни секунды. — Слушай меня, и не перебивай, — её голос стал низким, резким и абсолютно бескомпромиссным, не оставляющим места для споров. Она схватила Джинкс за плечи, заставив ту встретиться с её взглядом. В её глазах не осталось ничего, кроме животного страха и железной, отточенной отчаянием воли. — Ты идешь в нашу комнату. Сейчас же. Ты ничего не берешь, ни с кем не говоришь, не останавливаешься ни на секунду. Джинкс, всё ещё шокированная и дрожащая, попыталась вырваться, её губы шевельнулись. — Но я же... просто хотела… — ТИХО! — Вай встряхнула её так, что зубы Джинкс щёлкнули, и в её шёпоте прозвучала такая отчаянная сила, что Джинкс замолчала, её глаза снова расширились от чистого, немого страха. — Ты поднимаешься, запираешься изнутри и убираешь все. Все, что может быть связано с этой… этой хренью! Все чертежи, все детали, все обрывки проводов. Всё, что выглядит как твой «творческий беспорядок». Всё, что может на тебя указать. Ты поняла меня? Ни пылинки! Шаги за дверью стали громче, тяжелее. Джинкс кивнула, коротко и испуганно, сглатывая ком в горле. Вся её бравада и дерзость испарились, растворившись в леденящем душу осознании того, во что она ввязалась. — Иди через запасной ход, — продолжила Вай, отпуская её и отступая на шаг, её собственные руки предательски тряслись, но голос был твёрдым. — Через служебные коридоры. И чтобы никто тебя не видел. Если тебя спросят - ты ничего не знаешь. Ты смотрела матч, расстроилась и ушла. Ты даже не подходила к моей экипировке. Ты ничего не знаешь о модификациях. Ты просто моя сестра, которая переживала за меня. Ты всё запомнила? Она толкнула Джинкс по направлению к запасному выходу - узкой, невзрачной двери в дальнем углу, ведущей в лабиринт служебных помещений. — Быстро! — Последнее слово прозвучало как хлопок, не оставляя места для раздумий. Джинкс, не говоря ни слова, метнулась к выходу, оттолкнула дверь плечом и скользнула в полумрак подсобки, как призрак. Их взгляды встретились на последнюю, бесконечную секунду. Дверь бесшумно захлопнулась за ней, будто её и не было. Прижавшись спиной к холодной двери, она слушала. Из-за стены доносился приглушенный гул голосов, сдержанные возгласы, а потом — оглушительный грохот, будто шкафчик с экипировкой опрокинули. Ее собственное дыхание свистело в абсолютной тишине подсобки, забитой вёдрами и швабрами. Ком в горле мешал глотать, а в ушах, поверх свиста, стучал тот самый хруст. «Убрать всё. Ни пылинки». Слова Вай впились в мозг раскаленной спицей. Она рванулась вперед, подгоняемая паникой, которая тут же сменилась едким, детским возмущением. — Это был шедевр! Идиотский шедевр! — выдохнула она в липкую темноту, пробираясь к следующей двери. — Они не оценили! Но тут же ее взгляд упал на руки. И ей почудилось, что они в липкой, темно-алой крови. Она с силой терла их о грубую ткань комбинезона, но ощущение не проходило. Запах. Сладковатый, противный запах паленой плоти. Он был тут, в ее ноздрях. Вынырнув к их комнате, она застыла на пороге. Ее святилище, ее творческий хаос, внезапно предстал перед ней как комната преступника. Каждый винтик на полу был вещественным доказательством. Каждая схема — обвинительным актом. С диким, отчаянным рыком она набросилась на стол. — Свидетель! — шипела она, швыряя в рюкзак паяльник. — Сообщник! — это была свернутая в трубку схема усилителя. Пальцы не слушались, роняя мелкие детали, которые с сухим перезвоном катились по полу, словно разбегаясь. Она падала на колени, чтобы собрать их, но руки тряслись, а взгляд то и дело цеплялся за следующую деталь. — Просто яркая вспышка... — бормотала она, засовывая на самое дно рюкзака конденсатор, так похожий на тот, что был в копье. — Просто веселый хлопок... Все должны были смеяться! Но вместо смеха в памяти всплыла та сцена на арене. И взгляд Вай. Не злости. Разочарования. От этой картины ее чуть не вырвало. Хаос, который она так обожала, теперь пожирал ее изнутри, и каждая неуложенная вещь в рюкзаке была гвоздем в крышку ее собственной свободы.

***

Раздевалка тем временем уже впустила первых сокомандников. Воздух, ещё секунду назад бывший ледяным от ужаса, мгновенно наполнился грохотом сбрасываемой на пол экипировки и гулом возбуждённых, перекрывающих друг друга голосов. Экко, обычно сдержанный, с силой швырнул свой нагрудник в шкафчик. Удар об металл прозвучал как выстрел. Люкс, безуспешно пытаясь снять дрожащими пальцами защиту, на мгновение закрыла глаза. «Бедная Кейтлин... И Вай... Какая же глупость..» Она резко опустилась на скамейку, и ее голос прозвучал устало и ровно, обращаясь ко всем и ни к кому: — Весь наш прогресс насмарку. Один матч – и все, к чему мы шли все это время... С дальней скамьи, не глядя на Вай, прозвучал злой шёпот. Афелия? Нет. Он не мог говорить. Но Юнара тут же озвучила, устроившись рядом: — И кому это было нужно? Хотела выделиться? Показать, какая она крутая? Теперь мы все будем ходить в позорных пятнах. — Да она просто не смогла проиграть честно, — бросил кто-то из глубин комнаты дрожащим от обиды голосом. — Всегда знал, что с такими горячими головами нельзя играть по правилам. Один неправильный шаг — и всем конец. Вай так и не поняла, чьи это слова. Она вжалась в шкафчик, не в силах оторвать спину от холодного металла. Взгляд Юнары скользнул по ней и резко отдернулся, будто обжегся. Хвэй, снимая наплечник, смотрел куда-то в пространство за ее головой, и его подбородок был поднят чуть выше обычного. Рейкан громко, с вызовом, швырнул свои щитки в угол. Их не нужно было слушать. Каждый мускул, каждый жест кричали громче слов: позор, предательство, конец. Команда, еще час назад бывшая ее семьей, теперь стояла стеной, и Вай была по ту сторону баррикады. Их голоса стихли под тяжелым гнетом вины и страха, когда в дверном проёме появилась массивная фигура Вандера. Его обычно спокойное, отеческое лицо было серым и осунувшимся, будто он за несколько минут постарел на десять лет. В его глазах, обычно добрых и понимающих, сейчас бушевала буря - не ярости, а глубочайшего, выворачивающего душу разочарования. Он медленно обвёл взглядом раздевалку, и его взгляд, тяжёлый как свинец, наконец остановился на Вай. — Вайолет, — его голос, обычно такой тёплый и глухой, прозвучал хрипло и устало, почти шёпотом, но в тишине он прозвучал громче любого крика. — Что… что же ты наделала? Она открыла рот, чтобы что-то сказать — выдать заранее придуманную ложь, попытаться оправдаться, – но слова застряли в горле колючим комом. В этот момент её взгляд встретился с взглядом Экко. Он стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, его лицо было напряжённой, непроницаемой маской. Но он всё знал. Он был единственным, кто видел, как Джинкс суетилась около Вай утром, кто слышал их с сестрой быстрый, полный тайных намёков разговор перед выходом. Их глаза встретились всего на секунду - мучительную и бесконечную. Взгляд Вай был безмолвным криком. В нём не было просьбы о пощаде для себя. Лишь отчаянная, животная мольба. «Молчи. Ради всего святого, пожалуйста, молчи. Это не спасёт меня, но это погубит её. Они сломают её. Навсегда». Она видела, как он сжимает губы, как его челюсть напрягается до боли. В его глазах шла собственная, жестокая война - между долгом перед командой, жаждой справедливости и той странной, сложной связью, что годами формировалась между ними в бесчисленных спаррингах и сражениях. Он ненавидел этот хаос, который она принесла, ненавидел безрассудный риск, на который она пошла. Но он также видел её беззащитный, неприкрытый ужас – не за себя, а за сестру. — Вандер, — наконец проговорила Вай, заставляя себя оторвать взгляд от Экко и посмотреть тренеру прямо в глаза. Её голос дрогнул, и в этой дрожи не было ни капли притворства – только страх. — Я… я не знаю. Копье… оно просто… сработало не так. Я чувствовала странную вибрацию ещё перед матчем, а потом… во время удара… — она сглотнула, и её плечи сгорбились под невыносимой тяжестью вины и отчаяния, которые были абсолютно настоящими. Тренер смотрел на неё, и его суровый взгляд смягчился на градус, сменившись невыносимой, горькой жалостью. Он видел перед собой не расчетливую преступницу, а напуганную до смерти девчонку из Нижнего Города, которая, возможно, сама стала жертвой чьего-то безответственного, опасного «улучшения». — Команда Зауна отстранена от участия в турнире до выяснения всех обстоятельств, — тяжело, через силу произнёс он, и его слова повисли в воздухе смертным приговором. — И всех нас ждёт допрос. Каждого. Вай кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Ком в горле сдавливал дыхание. Она снова украдкой, почти не дыша, посмотрела на Экко. Он отвернулся, уставившись в трещину на бетонном полу, его поза была всё так же напряжённая, словно он был готов к бою, но он ничего не сказал. Ни слова. Это молчание было его ответом. Хрупкое, ненадёжное, купленное ценой отчаянной, безмолвной мольбы в её глазах. Битва на арене была проиграна, но война за спасение Джинкс только что началась, и её первым, шатким трофеем стало это тяжёлое, неудобное, но всё же молчание.

***

Такой же тяжелой была и "победа", висевшая в воздухе пилтоверской раздевалки. Победа, которую они должны были праздновать, висела в пространстве зловещим, незваным гостем. Эзреаль , срывая с себя наплечники с таким видом, будто они испачканы в нечистотах, выкрикивал в пространство, обращаясь ко всем и ни к кому: — Я говорил! Я говорил, что доверять этим уродам нельзя! Они не знают, что такое честь! Всё, до чего они дотрагиваются, превращается в отбросы! Нам нужно было просто раздавить их в первом тайме, и ничего бы этого не случилось! Его голос звенел фальшью. За показным гневом скрывался шок – шок от того, что их идеальный мир можно так легко испачкать настоящей, неконтролируемой болью. Джейс молча сидел на скамейке, уставившись в пустое пространство напротив, где обычно крутилась Кейтлин. Он не раздевался. Его пальцы сжимали и разжимали копье, которое казалось прилипло к его руке. Он должен был контролировать всё. А вместо этого он наблюдал, как его напарница, та, что всегда была его щитом, лежит на полу с неестественно вывернутой рукой. Мэдди металась по раздевалке, её обычная дерзость сменилась лихорадочной энергией. — Кто-нибудь связывался с родителями Кирамман? С врачами? Они что-нибудь сказали? Перелом? Насколько сложный? — её вопросы повисали в воздухе, не находя ответа. Она поймала взгляд Джейса и замерла, увидев в его глазах ту самую пустоту, которую чувствовала сама. В дальнем углу, за шкафчиками, стояла Вейн . Она не произносила ни слова, её лицо было каменной маской, но каждый жест был резким, отточенным, словно она мысленно наносила удар снова и снова - по тому месту, где всего час назад стояла Вай. — Всё равно мы выиграли, — тихо, больше для себя, пробормотал Ксин Жао, поправляя тугой воротник своей формы. — Счёт… счёт в нашу пользу. — Какой счёт?! — резко обернулась Фиора, её ярко-розовые пряди волос резко законтрастировали с внезапной бледностью лица. — Ты видел её руку? Ты видел ожог? Это не победа. Это… инцидент. Пятно. На всех нас. Дверь раздевалки открылась, и на пороге появилась Амбесса Медарда. Её мощная фигура заполнила собой пространство. Взгляд её скользнул по каждому из них, оценивая, выжигая остатки паники. — Молчать, — её голос прозвучал негромко, но с такой силой, что даже Эзреаль притих. — Вы будете молчать. Для прессы, для комиссии, для всех. Никаких самодельных оценок, никаких эмоций. Мы выиграли матч. Произошёл трагический инцидент по вине игрока Зауна, который будет нести полную ответственность. Всё, что вы видели – это несчастный случай. Вы поняли? Она обвела их взглядом, и в её глазах не было места для возражений. Это был приказ. — Ваша задача — держать строй. Держать лицо. Пилтовер смотрит на вас. Не подведите его снова. С этими словами она развернулась и вышла, оставив их в гробовой тишине. Победа, которую им вручили, лежала на полу куском грязной тряпки. Приказ был отдан. Система Пилтовера начала свою безжалостную работу.

***

И работа эта началась с внезапных, четких и гулких шагов в коридоре. Они звучали иначе – не как беготня администрации или мягкие шаги медиков. Это был металлический отлаженный ритм. Дверь распахнулась без предупреждения. На пороге стояли двое стражей в безупречной синей форме Пилтовера. Взгляд старшего, женщины с тугой каштановой косой и острым, лишённым тепла взглядом, скользнул по комнате и безошибочно, как прицел, нашёл Вай. — Вайолет Виэль, — её голос был холоден и лишён всяких эмоций, ровно как и предписание, выведенное на экран ее планшета. — Вы задержаны по статье 7-Б Кодекса Пилтовера: «Умышленная порча казённого имущества, повлёкшая тяжкий вред здоровью». Просим проследовать с нами. Слова повисли в воздухе, Вай застыла. Она знала, знала, что это произойдёт, но не ожидала, что слова ударят с такой физической силой. Комната накренилась, поплыла перед глазами, звуки стали приглушёнными и далёкими. Но сейчас её волновало лишь одно: успела ли Джинкс? Справилась ли? — Погодите, — Вандер шагнул вперёд, его массивная фигура на мгновение оказалась между стражами и девушкой. — Она же ребёнок, черт возьми! Разве нельзя провести допрос здесь, в более… спокойной обстановке? — Ребёнок, чьи осознанные действия привели к сложному перелому и электротравме третьей степени у другого ребёнка, — отрезала стража, её голос был ровным и безжалостным, как стальной лист. Её взгляд оставался непроницаемым, не дрогнув ни на миллиметр. — Решение принято на самом высоком уровне. Не препятствуйте исполнению служебных обязанностей. Вай чувствовала, как на неё смотрят все. Взгляды сокомандников, ещё недавно бывшие просто осуждающими, теперь стали острыми и колючими. Она механически, словно робот с разряженными батареями, сделала шаг вперёд. Её ноги были ватными и не слушались. Когда она проходила мимо Экко, он не поднял на неё глаз, вцепившись взглядом в одну и ту же трещину на бетонном полу, будто надеясь прожечь её силой своего отвращения. Его молчание, эта оглушительная тишина, была громче и болезненнее любого обвинения. Один из стражей взял её за локоть, его хватка была не грубой, но твёрдой, профессиональной, не оставляющей сомнений в её новом статусе. Задержанная. Её провели через бесконечные, сияющие коридоры академии, которые ещё утром были ей почти домом, а теперь казались холодным и враждебным лабиринтом. Студенты расступались, образуя живой коридор, шептались, провожали её взглядами, в которых читался смешанный ужас, любопытство и в некоторых - злорадное превосходство. Чёрный аэрокар с пилтоверской эмблемой ждал у служебного входа. Её усадили на холодное пластиковое сиденье, отделённое от передней части прочной, прозрачной перегородкой. Вид через тонированное стекло был сюрреалистичным и горьким: идеальные, сияющие шпили Пилтовера проплывали мимо, такие близкие, такие знакомые и такие абсолютно недостижимые. Словно картинка из чужой, прекрасной жизни, на которую ей больше не было билета.

***

Тишина, опустившаяся в раздевалке после ухода стражей заливала всё пространство, глуша даже звук собственного дыхания. Экко стоял, не в силах сдвинуться с места, его взгляд прикипел к той самой трещине в бетоне, будто в ней был скрыт ответ на все вопросы. Слова Вандера, полные горького разочарования, и осуждающие взгляды товарищей жгли его изнутри. Но хуже всего было то самое молчание, которым он ответил на безмолвный, отчаянный призыв в глазах Вай. Он чувствовал себя предателем. Почувствовал потребность вырваться из этого спёртого воздуха, насыщенного чужим страхом и собственным стыдом. Не глядя ни на кого, он резко развернулся и вышел в коридор. Его шаги гулко отдавались в пустых, ярко освещённых переходах «Резиденций Прогресса». Каждый звук эха казался ему укором. Мысли метались, не находя выхода, как пойманная в клетку птица. Но сквозь этот хаос пробивалась одна ясная и тревожная мысль: Джинкс. Она одна знала, что произошло на самом деле. И в своём отчаянии она была способна на всё что угодно. Вай взяла вину на себя, чтобы дать ей шанс, и мысль о том, что этот шанс может быть растерян в порыве очередного безумного импульса, заставляла его ускорить шаг. Он почти бежал по знакомым коридорам, не встречая ни души. После скандала студенты попрятались по комнатам, словно испуганные мыши. Дверь в комнату сестёр была заперта. Экко постучал, сначала сдержанно, потом всё настойчивее, его костяшки покраснели от усилия. — Джинкс! Открой. Из-за двери не доносилось ни звука. На мгновение его охватил холодный ужас – а вдруг она наделала чего-то необратимого? Вдруг её уже нашли? Он уже собрался выбить дверь плечом, когда наконец щёлкнул замок. Дверь приоткрылась, впуская узкую полосу тусклого света из коридора. В щели виднелся её испуганный, залитый слезами глаз. Увидев его, Джинкс распахнула дверь и тут же отпрянула назад, вглубь комнаты, словно её отбросило током. Комната, обычно напоминавшая мастерскую одержимого гения, теперь выглядела как место преступления. Повсюду валялись детали, инструменты, смятые чертежи – свидетельства недавней попытки уничтожить все следы. Она стояла посреди этого хаоса, мелко дрожа, обхватив себя руками, пытаясь хоть как-то удержаться вместе. — Они… её… — её голос был хриплым шёпотом, сорвавшимся с перегоревшего реле. Экко переступил порог, захлопнув дверь. Он видел, в каком состоянии она находится. Та же всепоглощающая тревога, что разъедала и его, вывела её из строя полностью. — Да, — бросил он коротко и жёстко. Слово прозвучало как приговор. — Её увели. Стража. Джинкс зажмурилась, словно от вспышки света, и её лицо исказила новая волна боли. Она опустилась на край дивана, спрятав лицо в ладонях. — Сбой… полный сбой системы, — её голос был приглушённым, она говорила, казалось, сама с собой. — Все расчеты… погрешность была в миллиметрах, но частотная нагрузка… резонанс… я не учла коэффициент сопротивления живой ткани. Это не баг, это… фатальная ошибка в конструкции. — Прекрати! — резко оборвал её Экко. Его собственные нервы были натянуты до предела. — Твои метафоры сейчас ничего не изменят! Ты понимаешь? Ничего! Вай теперь посадят, а ты тут разговариваешь на языке шестерёнок и проводов! Она вздрогнула и подняла на него глаза. В них, помимо слёз, читался немой, отчаянный вопрос: «Что же делать?». — Я… я должна всё исправить, — прошептала она. — Пересобрать схему. Найти обходной путь. Внести коррективы в алгоритм… — Как? — его вопрос прозвучал с ледяной беспощадностью. Он сам не знал ответа, и это бессилие злило его ещё сильнее. — Ты выйдешь и расскажешь всем, что это ты спаяла эту адскую машинку? И что? Вы с Вай поменяетесь местами? Ты думаешь, Кирамман этого хотели? Нет! Им нужна была голова, и они её получили! Твоё признание ничего не даст, кроме того, что вас сгноят там вместе! — Но я не могу просто так… бездействовать! — она вскочила, её руки сжались в кулаки. — Она там... из-за моего неотлаженного прототипа! Всегда так… чертеж в голове идеален, а на деле… перегрев, перегрузка, расплавление контактов… Я должна инициировать протокол экстренного пересмотра дела! — Какого пересмотра? — Экко засмеялся, и это был сухой, безрадостный звук. — Ты живёшь в своих схемах, Джинкс! Здесь нет протоколов! Здесь есть люди, у которых свои планы! И Вай стала разменной монетой в их игре! И я… — он замолчал, глядя в пол. — И я не знаю, что делать. Не знаю, как ей помочь. Никто не знает. Его признание, прозвучавшее в гробовой тишине комнаты, казалось, подействовало на неё сильнее крика. Вся её искусственная, собранная на скорую руку бравада рухнула. Слёзы потекли по её лицу с новой силой. — Отрицательный результат… — простонала она, снова опускаясь на диван. — Полный крах всех систем. Экко отвернулся и подошёл к окну. За стеклом, вдалеке проглядывался уже вечерний Заун, чьи огни мигали как сигналы бедствия. Два мира, разделённые пропастью, и они оказались на самом дне. — Вай взяла вину на себя, чтобы ты могла остаться на свободе, — тихо сказал он, не глядя на неё. — Последнее, чего она хочет — чтобы ты своим вмешательством всё испортила. Сейчас… сейчас нужно просто ждать. Быть тихой. Не привлекать внимания. — Ждать? — её голос дрожал. — А что я могу сделать? Перекомпилировать реальность? Перепрошить своё сознание, чтобы не чувствовать эту… эту постоянную ошибку 404 в душе? Она не найдена, Экко! Её нет здесь! И это мой сбой! Он сжал кулаки. Её слова, облечённые в её странные, инженерные термины, били прямо в цель. Он чувствовал то же самое — зияющую пустоту, ошибку в мироустройстве. — Я не знаю, — снова повторил он, и это было единственной правдой. — Я не знаю, что мы можем сделать. Но я знаю, что если ты сорвёшься, всё станет только хуже. Ты должна держаться. Ради неё. Он наконец повернулся к ней. Она сидела, сгорбившись, маленькая и беззащитная, вся её неукротимая энергия ушла, оставив лишь выжженное поле. — Обещай мне, что не сделаешь ничего глупого, — сказал он, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала не злость, а усталая просьба. — Обещай, Джинкс. Она медленно подняла на него взгляд. В её глазах, красных от слёз, плавала та самая искра – не безумная, а горькая и осознающая всю тяжесть положения. — О… обещаю, — выдохнула она, и это было похоже на то, как кто-то вручную, с огромным усилием, переводит тумблер в положение «выкл.». Больше говорить было не о чем. Спустя пару минут, проведенных в гнетущей тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием Джинкс, Экко молча развернулся и вышел, притворив дверь с тихим, но окончательным щелчком. Его уход был тяжелым, будто за ним тянулся невидимый шлейф общей беспомощности. Он шагал по пустынному коридору, не видя ничего перед собой, его мысли метались в замкнутом кругу, не находя ни выхода, ни хоть какой-то опоры. А Джинкс осталась сидеть в своем разрушенном святилище, один на один с призраками собственных изобретений. Ее взгляд упал на паяльник, ваппвший из рюкзака и валявшийся на полу рядом с обугленным клочком схемы. Пальцы сами потянулись к нему, привычно ища спасения в монотонном ритме пайки, в строгой логике микросхем. Но теперь даже это не работало. Формулы распадались в уме, не складываясь в решение. Она сжала виски, пытаясь физически остановить хаотичный поток мыслей, но единственным результатом стала нарастающая, монотонная боль, отдававшая в самые винтики ее сознания. Комната, когда-то бывшая безразмерным полем для творчества, внезапно сжалась до размеров клетки, и решетками в ней служили разбросанные повсюду детали ее рокового изобретения.