Всё, что было после

      Тихий шелест крыльев – их обладатель даже не пытается скрываться. В этом нет смысла.       Когда светящаяся золотом тень через силу впихивает в себя осколки своей силы, Ангелу нет нужды беспокоиться о сохранности тайны.

***

      Он падает на колени, пока пульсирующие углы креста распирают ему глотку, вставая поперёк.       Тень слишком занята болью внутри себя, грохочущим пульсом в ушах, коего слышно не должно быть – у потерявшей тело души не бывает пульса.       Ангел склоняет голову набок.       В первый раз он, пожалуй, назвал бы его идиотом. Потом – фанатиком, следом – отбитым, а теперь... Теперь он зовёт его тенью, Капитаном, Палачом.       Изредка, в смешке или наоборот, в угрозе, проскакивает «Веллер!». Хотя, таких у него теперь двадцать штук.       У него больше нет имени.       Он зовёт его существом отчаявшимся, больным, тем, кто рвёт себя по частям, чтобы другим – братьям и сёстрам – было лучше.       Его Орден, его вера, кровь его Бога, текущая в кресте – болезнь.       Опасная, смертельная; она отнимает силы постепенно, медленно превращая тебя в ходячий труп.       Это глупо. Это опасно.       Но Капитан терпит, более того: он сам себя в этом топит.       Нет бы выжечь её с концом, оставить этот гнойник, — качал головой по началу Ангел.       Однако теперь он видит, как тень задыхается, царапает горло – терпит. Молча, сдерживая себя и свою тьму. Закрывает алые, с золотым отливом, глаза, чтобы не открыть их чернильно – безумно – чёрными.       Ангел уважает его и презирает в тоже время.       Глупец, — фыркает он и раскрывает крылья.       Крест светит всё сильнее и сильнее, слепит глаза. Будь у него тело – он бы бился в несвойственной Крестоносцам горячке. Сейчас же, его распирает жарой – словно звезда, что вот-вот взорвётся.       Пузырится яростью, смеётся колокольчиками и выжигает изнутри.       Ангел не понимает этого Бога. Палач мёртв, пуст и нетлен. Так почему же Всевышний всё никак не желает помочь своему преданному слуге?       Он знает ответ, где-то глубоко, глубже ненастоящего сердца и хрустальной пустоты.       Глубже черноты, что утягивает, как болото; в месте укрытом, где ярко сияет шестиконечная звезда – где ярко сияет крест, где бьётся золотая кровь Рыцаря.       Сиял, – поправляет он сам себя, глядя на тяжело дышащую тень.       С каким бы снисхождением он не относился к этому человеку, в голове проскакивает ядовитое и презрительное «идиот».       От резко накатившей ненависти, Ангел дрожаще ведёт плечами и дёргает крыльями.       Подхватывает выпавшее перышко, подносит к лицу.       Рассматривает, размышляя, и изредка поглядывая вниз – не помер ли там Веллер.       Тук-тук-тук.        Хе-хе-хе.       Тихих шагов, режущих уши громкостью, он никак не ожидает. За ними неизменно следует Её многоликий шёпот. Сука.       Она не нравится Ангелу, а Ангел не нравится Ей.       Он прикрывает уши.       Приносит это – серая дымчатая фигура, с черными, до невозможности синими, даже голубыми, глазами. С черным крестом, с зияющей дырой, чуть правее сердца, с рваным шрамом на лице.       Ангел выдыхает и снова расползается по перилам. Пришёл-таки. Шевелит крыльями, крепче сжимает перо в руке.       Не сказать, что он специально его ждал. Да, если бы Палачу и правда грозила опасность – рассеяться, например, – он немедленно бы спланировал вниз и остановил всё, но       Но посмотреть хотелось.       На чистую преданность.       На забытые касания и слова; на стертые из памяти, из мира переглядки; на «только прикажи»; на безоговорочное доверие; на выстроенное годами понимание.       На них, в своей совершенности и совпадении друг с другом.       На их разность; на абсолютную любовь, лежащую ввысь и поперёк этого мира – это всегда было больше, это всегда было семьёй.       На сердца, на кресты, бьющиеся в грёбанный унисон; на этот момент единения, возвращения в то, что было давным-давно, сотни лет назад.       На то, когда их было только двое.       На дуэт Капитана и его Заместителя, Палача и Воина.       На красный и синий, черный и серый. На живой огонь и холодные иллюзии.       На них.

***

      Тень поднимает лицо, переливаясь темнотой. Прищуривает глаза.       Фигура вперивается в него взглядом, взмахивает завихрением разорванного рукава, чего-то, что когда-то было малиновым плащом и всё вокруг заполняет могильный холод.       Ангел ёжится, но не отрывается от зрелища.

***

      Тот, для кого и была приоткрыта та сторона, с минуту настороженно подождав, расслабляется.       Протягивает руку для рукопажатия и неуклюже вздрагивает на объятие.       Боится. И нервничает. О-пять, – хмыкает Ангел, отмечая это «на полях», краем ускользающего сознания.       Неожиданно навалившиеся желание спать – проделки Матери. Такого как он нельзя убить, так что Она даже не тратит силы на это. Усыпление – куда более простой вариант, и, возможно, это и сработало бы...       Жаль, что тренированный годами одиночества Ангел банально не спит. Не в его это природе, нет у него такой потребности.       Фигура, тем временем, касается торчащего из чужой шеи осколка. Вновь обхватывает брата тень за плечи, неестественно мягко похлопывая по спине.       Прикасается своим лбом к чужому, опускается вместе с ним на пол.       Сжимает кулак, в приливе глупой, бессмысленной злобы.       Ангелу кажется это забавным – то как легко он отказывается от своего Бога, ради своего Капитана.       Это Архив, — напоминает сам себе, – связь Высшего и Воина слаба.       Но внутреннего смешка он не сдерживает.       Крестоносцам только сейчас не до смеха, но Ангел даже не обижается – у них всегда так.       Тень берёт одну руку фигуры в свою, а второй убирает со лба клубящиеся шипящим дымом выбившиеся прядки.       «Мне жаль.» — звенит в мыслях непролившимися слезами.       «Не лезь.» — гудит в висках тупой болью и приказом сквозь зубы.        «Я сам.» — выстукивает по ладони, спокойной дрожью пальцев и дрожащим спокойствием слов.       «Моя вина.» — рассыпается трелью мириад огоньков.

***

      Тень касается губами чужого креста и, склонив чужую голову к своей ключице, вцепляется в тёмно-серый хвост, распуская его.       Фигура хватает его за запястье, с силой, что сломала бы обычному человеку кости. Предупредительно обхватывает плечи, сжимает крепче.       Ждёт чего-то.       Не прогадывает.       Тень трясётся, кашляет, задыхается, буквально выблёвывает сгустки золотой энергии. Бабочки, божьи коровки, майские жуки, золотопанцирный...       Насекомые разлетаются разбившимися каплями, окутывают сидящих. Фигура поднимает голову, выпрямляет спину, оглядывая тень.       Золотопанцирный, гордо и нагло, усаживается фигуре на голову. Тот закатывает глаза, пытаясь его увидеть, всколыхивается, растекается волнами от восторга.       Тень, уже отойдя от недавнего выплеска и вытирая краешек рта, тихо посмеивается.       Одна бабочка, видать до жути смелая, садится фигуре на лоб, прямо на крест.       Ангел ухмыляется. Вот как, значит. Интересный способ показать, как ты дорожишь человеком.       Фигура недоумённо и подозрительно смотрит на тень, на что он, на несколько долгих мгновений вспыхивая Солнцем, утирает на чужом лице вязкие слёзы.       Ангел присвистывает – он-то совсем не заметил. У него, конечно, есть оправдание (иначе бы давно попёрли с этой работы)       Тень встаёт, принимая помощь фигуры, сцепляет их руки замком и тянет за собой, однако, оставляет место для выбора.       Фигура отвешивает ему щелбан, и вырывается вперёд, чуть не уронив тень. Они оба бегут, заливисто смеясь, заставляя эхо отражаться от стен.       Повезло им, душам, а вот он сейчас тут разрыв барабанной перепонки словит.

***

      И Ангел вовсе не завидует, прикрывая уши, спасая себя от участи глухого.       Ангел вовсе не завидует, бросая белоснежное, почти что стерильное перо на парапете.       Ангел вовсе не завидует, глядя на посиделки Ордена у костра.       Ангел вовсе не завидует, видя, как тот, с красными узорами, притягивает фигуру в их круг, пока старшой, совсем не противится этому, кривя, впрочем, лицо.       Ангел вовсе не завидует, топорща крылья и ощущая в груди тянущую тоску и одиночество.       Ангел вовсе не завидует кучке фанатиков, чьи души чёрт знает как оказались в Архиве – он и так слишком долго страдал с этими ёбанными циклами.

***

      Уши и хвост встают торчком – их обладательница засекла опасность. Тень кладёт ей руку на плечо, беззвучно спрашивая, всё ли в порядке.       Потерев ладони друг о друга, будто от холода, она кивает и подаётся вперед, к огню.       Тень поглаживает ей спину, внимательно смотря немигающим взглядом чуть повыше того места, куда смотрела она.       Он знает, чувствует, что там кто-то скрывается, и он даже знает кто. Но любая попытка сказать об этом Ордену или эльхам заканчивается ступором.       Циклы, «Веллер!», рисунки странных существ и знакомая, до ужаса, пустота.       Это не всё, что он знает; это куда больше, чем он мог бы передать кому-нибудь; это всё, что всплывает в его голове.       Он не сразу откликается на дёрганье его за рукав – Воин Божий. За его спиной маячат двое эльхов, ещё совсем дети.       Он расплывается в тёплой улыбке, командуя больше в шутку, чем всерьёз. Забота о всех собравшихся вокруг этого костра сейчас куда приоритетнее – вот-те на, слов от Разума понабрался – чем неведомый наблюдатель.

***

      Ангел покачивается на стуле, щёлкая ручкой. Разумеется, Палач его увидел. Вернее не его, а место где он находится, но это не важно.       Он уже порядком тут засиделся, в конце-концов, работа не ждёт. Распахивает крылья, взмывает в воздух, делает переворот, прямо под потолком и, опустившись на землю, уходит.

***

      Бесконечный пир для слуг Его продолжается.