Красная луна

По ночам у неё были красные глаза. Сначала генерал думал, что ему показалось. Потом думал, что приснилось. Потом, когда в её глазах засияли осколки истерзанной луны, он понял: они действительно красные. Как вся кровь, которая стекала по его жестоким рукам и капала на слепящий снег. Правда только ночью. Днём Лэйн смотрела на него обычно: устало, с туманом из равнодушия и отстраненности, из-под тяжелых прикрытых век. Скрещивала руки на груди, отвечала тихо и сухо, будто не с ней они целовались каждую ночь – жадно, кусая друг другу губы, стискивая в объятиях до выбитого из груди воздуха. Словно не он прижимал её к себе, сгребая в охапку, чтобы на секунду продлить иллюзию, что его сильные руки удержат маленькую птичку из теней и тьмы.        Как будто не он вспоминал, что умеет бояться, когда видел, как её слабое человеческое тело пожирает даже не отродье – демон, первородная тьма, не щадящая ни города, ни людей, ни собственных слуг. Генерал ощущал, что все его оружие, все его натренированные мускулы и годы боевой практики можно снять и выкинуть – он ничего не может сделать против поглощающей ночи, которая в качестве главного мессии выбрала его любимую женщину. Дмитрий отшвырнул от себя старое мятое одеяло, подставляя грудь под стылый воздух с трудом отапливаемой комнаты. Жар облепил тело и облил потом, в ушах гремело, воздух хрипами рвался из лёгких. Генерал сухим языком провел по шершавым губам, приступом кашля его согнуло пополам – рука практически наугад схватила стоящую рядом с кроватью флягу и опрокинула в рот прохладную воду. Хоть что-то в его теле стало прохладным. Он откинулся назад, стукнувшись затылком о стену, заставил себя дышать медленнее. Ещё медленнее. Ладонь бесцельно зашарила по кровати, по привычке, в поисках оружия. Потянулась к шраму на боку. Дёрнулась в сторону, генерал зашипел. Руку обожгло – шрам горел. Он прикрыл глаза, и его снова поволокло в пучину – несколько дней без нормального сна и головная боль ударили по затылку, ласково показывая его место. Снова – Павел с пустыми глазницами и разрезанным ртом, снова Лэйн с выгибающимися наружу суставами, стянутые проволокой руки, красный снег, сухой тихий шёпот: — Генерал… Какое издевательство – вот так, посреди воплей, предсмертных хрипов, автоматных очередей… — Генерал! К раскалённой голове приложили лёд, наверное, такой же красный, наверное, чтобы точно его убить… — Дмитрий. Он застонал, не размыкая сухих губ. Нет, только не так. Это точно смерть, окончательно и бесповоротно – в его кошмарах его собственное имя не знали, а это давало надежду, что последние осколки его сознания он спрятал, что их не заберут. Ну что, генерал, уже заберут? — Проснись, милый. Он дёрнулся всем могучим телом: шея затекла, спину свело – он так и уснул, прислонившись к стене, и проспал так чёрт знает сколько. Секунда ушла на то, чтобы затих тонкий звон в ушах. Ещё секунда – чтобы глаза привыкли к темноте холодной комнаты, не разбавленной зелёным светом ХИСов или грязно-жёлтым – от нагревшейся лампы. Генерал тяжело и медленно собирал обрывки последних кошмаров, не понимая, откуда там взялось «милый» и кто дерзнул так издеваться… И тогда глаза привыкли к темноте. — Ты сказал, что вернёшься к ужину, но сейчас два часа ночи. Лэйн аккуратно присела рядом с ним на кровать, положив записную книжку на пол. Оглядела Дмитрия: даже в темноте выхватила его потухший взгляд, безвольно лежащие вдоль тела руки, тяжёлую голову, упавшую на вздымающуюся грудь. Генерал сейчас был как большой оловянный солдатик, извлеченный из коробки, но не собранный. — Сказал, что болит голова. Весь день был такой бледный… — Ты чего здесь? – слова вырывались сухим хрипом, и ему пришлось откашливаться. — Не спалось, переводила книгу. Вообще, пришла сказать, что кое-что любопытное обнаружила, но… Мне послышалось, ты плакал. – Она посмотрела на него неожиданно прямо и остро, пригвоздила взглядом к стене – выпустила стрелу в лоб. Генерал широко распахнул льдистые глаза. И вспомнил холодное прикосновение к горячей щеке. — Плакал? – он растерянно потёр щеку, как будто слеза могла там остаться. Лэйн подтянула ноги в широких солдатских штанах к себе и села ближе к генералу. Провела по его щеке осторожно, вслед за ним. Когда она только вошла и ещё его не разбудила, Лэйн на миг замерла рядом с его кроватью: Дмитрий дышал часто, сквозь зубы, иногда потрясывая головой, отгоняя от себя что-то или кого-то. Несколько раз сдавленно промычал, зубами сдерживая крик. Но глаз не открывал. — По крайней мере, кричал. Что снилось? Дмитрий опёрся руками о жёсткую кровать и подтянул уставшее тело повыше, чтобы оно не так затекало. Голой спиной прижался к холодной стене, размял шею. Слова так и не шли. Он не помнил, почему кричал и от чего мог плакать. В ушах звенело собственной мёртвой пустотой. Помнил только, как сквозь его закрытые веки пробивался жёсткий красный свет, режущий зрачки и поднимающий в груди что-то тошнотворно-гремящее. Но мало ли сейчас этого красного света? — Как обычно. Ротков, отец, Донован, ещё какая-то хрень. – Генерал зажмурился и потёр сухие глаза. Тонкие холодные пальцы легко скользнули по распаленной груди со шрамами. По ночам, после изматывающих оглушительных кошмаров, когда удавалось успокоиться, ему снилось, что он в белом безразличном тумане, кладёт голову на тонкие женские колени, и девичьи руки гладят его по плечу, перебирают жёсткие чёрные волосы, остужают нагретые болью шрамы, и шелестящий голос поёт колыбельную из детства – что-то отдаленное, про какую-то ласковую, спокойную смерть, про равнодушный белый снег, который запорошит тело, про милостивую вечную ночь, такую тёмную, которая обязательно придет, надо просто немного подождать, эти мучения не продлятся долго… У Дмитрия деревенели мышцы и сковывало горло, пока тонкий голос обволакивал, отталкиваясь от невидимых стен, множился эхом, и генерал хотел заснуть навечно, чтобы искупить свою огромную, откусывающую от него куски вину, чтобы отплатить своей смертью за гибель друзей, чтобы дать шанс себе самому – хоть после смерти простить себе тяжкие грехи. Но генерал никогда бы не выбрал милосердную женщину, даже в собственных снах. И она своими хрупкими белыми руками, холодными, как серый гранит, поворачивала его голову к себе, заставляя смотреть в глаза – красные, как вся кровь, что он видел в жизни. Красные, как дикая треснувшая луна на небе. Как его личная преисподняя, от которой он убегал каждый день, чтобы ночью снова туда вернуться. И просыпался утром. — Будто бы решил умереть еще до выстрела. Лэйн звучала отстраненно и равнодушно, пальцами поглаживая его плечи. В животе кольнуло холодом: она была не такая. Всё вдруг стало неправильным: алая луна будто забралась лично в его комнату, свисая из окна, голос лаборантки, ставший недавно чуть нежнее и теплее, лился могильным ветром, будто и не она говорила вовсе, а кто-то за нее. Дмитрий неожиданно трясущимися пальцами коснулся ее подбородка и приподнял, заглядывая в фарфоровое лицо с чёрными трещинами. — Лэйн?.. Она победоносно вцепилась острыми когтями в крепкое мужское плечо, пригвоздив к спинке кровати. Белые щёки взрезала широкая тёмная улыбка, – как бездна разлома - и беспощадная луна сверкнула её красными глазами. — Ты командуешь мной днём, генерал, - она поцеловала его сухие губы своим холодным каменным ртом – а я тобой – ночью. – Следующий поцелуй вонзился в жилистую шею. Генерал не дышал. Эта погибель точно не была милосердной. Он точно не должен был сейчас проснуться. Совсем невовремя. — Правильно, милый, - шепнуло отродье на его коленях, выцарапывая на широкой груди, - не должен был. Но ты большой мальчик, можешь сам решить, где хочешь найти свою кончину. Хочешь со мной? Мне приятно. Дмитрий старался не смотреть на неё. По её лицу ползли чёрные трещины, пересекая губы и глаза, уголки рта расходились и трещали темнотой, радужка сочилась алой кровью, которая просачивалась в разломы на белом лице. Сильное, закаленное боями тело, не боявшееся ни холода, ни ударов, оказалось сейчас бесполезным, невольно лежащим на сбившейся простыне, скованным ледяной цепью того ужаса, который генерал похоронил вместе с отцом. Ему больше нельзя было бояться – эта роскошь была непозволительна. И эту роскошь ему дала Лэйн, вытаскивая из него все самое глубинное и непознанное даже им самим. И она целовала его. С той дикой страстью, с которой хотят поглотить и не оставить даже тени, выпить кровь и лишить разума, подчинить себе. На старых, роскошных ранее стенах особняка копошились чёрные змеи, беснующиеся от торжества красной луны, кровь гудела в ушах, разогретая до состояния кипятка, глотку жгло сухим жаром, а губы – гранитным холодом, ползущим по лицу и сковывающим язык. Генерал дёрнулся, хотел схватить её за горло, оттолкнуть от себя, но получилось только еле шевельнуть плечом и невнятно промычать что-то. — И ес-с-сли ес-с-ть те, кто приходят к тебе, то найдутс-с-ся и те, кто придет за тобой… - шипение пронеслось над ухом, острый язык коснулся мочки. Мысли в голове Дмитрия носились вихрем, бились о черепную коробку, затихая постепенно – такие же бесполезные, как и проклятое тело, из которого медленно и жадно выпивали силы, оставляя кровавые укусы. Грудь поднималась и опускалась все медленнее, перед глазами плясали чёрно-красные мушки, воздух затекал в лёгкие лениво, толчками, будто его уже не хватало в этой комнате. Вдалеке жалобно зазвонил колокол уцелевшей церкви, и существо на секунду оторвалось от мужских губ, странно скривив бездонную щель рта. Колокол отозвался где-то в голове, очень отдаленно, из-под мутной воды вытекающего сознания. Рука дернулась сама по себе, обожженная внезапным холодным ветром, ворвавшимся из щели в стене. Деревянные пальцы сомкнулись на тонкой чернеющей шее – как он умел, одним захватом, крепко, до сведенных мышц. У него перед лицом взвизгнуло пронзительно и громко, замахало когтистыми руками, пытаясь выцарапать свою свободу, но не генералу пугаться рваных ссадин на своей коже. — Дмит… рий! – Лэйн хрипела, побелевшими от напряжения пальцами впившись в стальную руку Дмитрия. Он вдохнул резко, будто от удара под дых. Пальцы разжались, как у заводной куклы, и Лэйн отшатнулась в сторону, отползая дальше от мужчины, захватывая холодный воздух ртом. Лицо генерала, укрытое тенями от туч за окном, она рассмотреть не могла. В глазах пульсировали цветные круги, собственные пальцы растирали горло, на котором наверняка останутся синяки. Минуту назад она хотела его разбудить – аккуратно и ласково, поцелуем в уголок губ, как уже делала неоднократно, разбудить, потому что ему явно снился кошмар, в котором он метался как в пожаре. Но раньше, когда она будила его, то получала поцелуй в ответ – нежный, когда кошмары Дмитрия не терзали, и мышцы не наливались тревогой, или жадный, с желанием вырваться из страшного сна, когда демоны дышали в затылок. Сейчас Лэйн, постепенно возвращая себе вырванное дыхание, пыталась только понять, что вдруг случилось с генералом. Тучи сползли с красной луны, и генерал окончательно скинул с себя ночной морок, увидев Лэйн, которая сидела чуть в стороне, уставившись на него исподлобья. Ужас потек вверх по рукам, целясь в мозг: у нее не было никаких красных глаз. Не было никаких когтей. Чёрных трещин на лице не было тем более. Остались только следы от удушения, которые она методично растирала пальцами. Девушка открыла было рот, чтобы задать Дмитрию вопрос, но тут же собственный язык во рту онемел: она наконец увидела лицо генерала, с которого милостиво сползли чёрные тени. В тёмно-бордовом свете комнаты глаза у мужчины мерцали кровавым, хищно вонзаясь в её лицо. Сначала Лэйн думала, что ей показалось. Потом думала, что приснилось. Потом, когда в его глазах засияли осколки истерзанной луны, она поняла: они действительно красные. Как вся кровь, которая стекала по её жестоким рукам и капала на слепящий снег. Правда только ночью. Днём Лэйн смотрела на него обычно: устало, с туманом из равнодушия и отстраненности, из-под тяжелых прикрытых век. Скрещивала руки на груди, отвечала тихо и сухо, будто не с ним они целовались каждую ночь – жадно, кусая друг другу губы, стискивая в объятиях до выбитого из груди воздуха. Словно не она впивалась в широкие плечи, надеясь никогда больше не отпускать, чтобы на секунду продлить иллюзию, что её тонкие руки не дадут холодному истерзанному генералу снова уйти в сражение с самим собой. Как будто не она вспоминала, что умеет бояться, когда видела, как его мощное тело пожирает даже не отродье – демон, первородная тьма, не щадящая ни города, ни людей, ни собственных слуг. Будто бы Генерал и Лаборантка не были одинаково захвачены друг другом и самой жестокой тьмой, которую они когда-либо испытывали.