Зима

Я сделаю всё, чтобы себя отвлечь. Притворюсь, что моя жизнь не разделилась на «до» и «после». Мне же всегда было всё равно. Мне же нет до тебя никакого дела. И меня вовсе не сжирает обида каждый раз, как ты упоминаешь её имя. Когда вижу, как ты улыбаешься, написывая ей СМС. Ты ведь такой взрослый. Ты ведь старший. А я всё так же бесцельно болтаюсь за твоей спиной. Я усну за школьной партой, потому что всю ночь не смыкал глаз. Получу двойку за контрошу, неуд — за домашку. Прогуляю электив, засижусь в «Маке», попытаюсь заесть тревогу. До дыр заслушаю плейлист, заиграюсь стрелялкой в компьютерном клубе, а затем набью десять километров пешком. Среди поникших оснежённых ив, коченея на осиротевшей скамейке, я вспомню твои лицо и голос. И меня накроет, прорвёт, как дамбу: от собственной никчёмности и бессилия; от горького осознания, что, как бы я ни пытался убежать от реальности, она всё равно настигнет меня дома — в окружении серых стен, холодного пола и света уличных фонарей, пробивающихся через окно. Этим вечером я увижу тебя в последний раз. Волоча сменку по истоптанной дороге, я вспомню, как в начальной школе ты забирал меня после уроков. Одноклассники удивлялись тебе — высокому, кряжистому — взрослой версии меня. На деле — это просто я твоя неудавшаяся копия. И все к тебе липли, не отходили ни на шаг, а у меня от ревности темнело в глазах. Или же то был страх. Страх, что ты от меня откажешься, найдёшь, кем заменить. Но ты всегда был рядом, и мы вместе возвращались домой. А когда меня шутки ради завалили снегом, отвалили целую кучу за шиворот и опорожнили рюкзак в сугроб — ты пришёл мне на помощь. Помню, как пацаны из параллели кто куда в панике уносили ноги… И ты растирал мои ладони в своих, умывал мои заплаканные щёки и набирал ванну, чтобы согреться. Мы лежали в обнимку на диване, ты гладил меня по волосам и спине, а я медленно проваливался в сон. Ты такой взрослый. Всегда таким был. Всегда был на моей стороне. Мой брат, мой щит, мой бастион. Кто же я без тебя? Улицы опустеют, дымка зависнет в воздухе. Я буду считать секунды и пропущенные от родителей, пока в конечном итоге мне не позвонишь ты. Соберу всю волю в кулак и скажу, что уже иду домой. Просто загулялся. Стукнет десять вечера. Уже давно потемнело. Лишь бы не заявиться у порога, а глаза на мокром месте. Зима заметёт мои следы, устало вымощенные до подъездной двери. В прихожей я увернусь от твоих объятий, проглотив мучительное желание уткнуться в твою грудь и забыться. Я тебя ненавижу. Ненавижу твои ласковую улыбку и добрые глаза. И то, как моё сердце вечно изнывает под рёбрами, когда ты стоишь рядом. Повод для расставленного в зале стола останется неозвученным. Впрочем, я и так всё знаю. Ты уходишь. Ты бросаешь меня. Одного. Одного в этой пустой квартире с этими людьми, которым на меня всё равно. Я не люблю их. А они до поры до времени исполняют свои обязанности перед семейным кодексом. К бабке не ходи: при первой же возможности они всучат мне под руки манатки и выставят за порог. Я хочу перезаписать память и не слышать твой диалог с матерью. То, как ты говорил, что нашёл ту самую, что у вас всё серьёзно и ты готов взять её в жены; что ты уезжаешь с ней за тысячи километров в другой город, оставляя меня, своего младшего и единственного, в этой пропащей дыре. Хотя внутри я всё ещё надеюсь, жду, скрестив пальцы, что ты передумаешь, а завтра проводишь меня в очередное зимнее утро, как это часто делал. Ты ведь никогда меня не бросал. Почему я принимал твою заботу как должное? Почему я начинаю ценить то, что имею, лишь когда всё стоит на кону? За ужином ты улыбаешься, разговаривая с родителями. Их слова проходят мимо ушей, твои же — бьют метко в сердце. Каждый твой звук, интонация и вздох. То, как ты случайно касаешься моей ноги своей под столом; то, как твои руки нарочито близко останавливаются у моих. А мне ложка в рот не лезет, и я пытаюсь унять дрожь. Уши краснеют, в венах бурлит кровь. Мне так страшно, что посреди всей филлерной болтовни ты вот-вот объявишь, что и вправду уезжаешь. Обрушишь эту новость как гром среди ясного неба, а я не вынесу и выбегу из-за стола. Захлопну комнату, спрячусь под одеяло и задохнусь от отчаяния. Страшно, что ваш разговор с матерью мне не показался. Но я не буду ни о чём тебя спрашивать, я не буду задаваться вопросом, почему родители до сих пор держат рот на замке. Не хочу знать. Я отложу эту необходимость, отгорожу мысли километровой стеной, я буду отвлекать себя цветочными узорами на тарелке и шумом телевизора. Мне всё послышалось. В тот вечер ты говорил о ком-то другом. Всё обязательно встанет на круги своя. Метель за окном успокоится, а утром ты заваришь мне горячую чашку цикория. Ты всё так же будешь смотреть детективы по вечерам. Ты будешь навещать нас каждые понедельник, среду и оставаться на выходные. Я наконец признаюсь себе, что на протяжении последних трёх лет только и ждал твоих приездов; жил от визита до визита и по ночам ворочился в кровати от мыслей о тебе. Спал и видел, как ты снова полезешь ко мне с лаской, а жару в моей груди не хватит места. И ты будешь приходить ко мне в комнату, чтобы посмотреть в окно и по-братски подразнить, подергать за волосы и крепко прижать. А я больше никогда, ни за что от тебя не отвернусь, не надуюсь. Я буду обнимать тебя в ответ, буду дышать тебе в шею и целовать виски. Буду ходить за тобой по пятам, беспрекословно слушаться, выполнять все твои поручения и следовать советам. Ты ведь всегда знал, как лучше. Ты же взрослый. После ужина, словно в замедленной съёмке, я начну вымывать посуду, но ты одёрнешь и возьмёшь всё на себя. Меня обляжет усталость, и голову наполнит вата. Вот бы опрокинуться на твою спину, заснув под шёпот воды из-под крана. На кухне полумрак, одиноко горит вытяжка. Иней покроет стёкла, улицу занесёт снегом, а я едва устою перед желанием закрыть глаза. И так захочется прижаться щекой к твоей горячей ладони, когда ты мягко потреплешь меня по волосам. Всю свою жизнь на этой кухне я провёл с тобой. Жизни без тебя я никогда не знал. Ты заговоришь со мной полушёпотом, присев на колено. А я настолько успею себя накрутить и разбояться, что доведу разум до изнеможения. Хочется упасть к тебе на руки, чтобы ты отнёс меня в кровать и спел перед сном, как раньше. Прошу тебя... Разорви пространство-время на части. Преступи законы мироздания. Верни мне моё детство назад. Я всё исправлю, найду причины, расшифрую код — почему же я вырос таким. Выскребу грязь из задворок своей души, вылечу проклятый недуг. Я заведу друзей и буду общаться, не закроюсь в себе, заставлю родителей гордиться мною. Я буду нормальным. Я стану образцовым сыном и младшим братом. Я сделаю всё, лишь бы заслужить твою любовь. Только не оставляй меня одного. Ведь прямо сейчас, в этот холодный зимний вечер, кроме тебя, у меня совершенно никого нет... Твоё присутствие запустит мурашки по коже. Свет вытяжки сгладит твои и без того мягкие черты, а в тёмных зрачках заиграют искры. От твоей улыбки у меня защиплет в глазах. Я так хочу тебя крепко-крепко обнять. Взгляд резко наполнит тревога. Захочешь что-то сказать, проглотишь язык. Сожмёшь мои ладони в своих, тяжело, почти подавленно выдохнешь. Я всё пойму без слов. Мы же братья. И у самого ком встанет поперёк горла. На моей жизни поставлен крест. В постели так холодно, и одеяло не согреет, не успокоит мандраж. Я разберу на интонации твой голос, доносящийся из коридора, и с тревогой на сердце меня унесёт в сон — всего на мгновение. Очнусь в поту, и от трепета сведёт живот. Ноги прилипнут к простыне, подушка намокнет. Заскрипит дверь в квартиру, через зазор пробьётся коридорный свет, донесётся бормотание родителей. Я закрою уши, только бы не слышать. Свернувшись калачиком в кровати, попытаюсь уснуть. Нестерпимо дрожу. Оконные рамы затрещат под разгоняющейся метелью. Я прижму руки к груди. Один, два, три. Вдох-выдох. Дверь в комнату отворится. Затянет холодный воздух, в груди защемит сердце. От твоих медленных, таких выдержанных шагов я тихо заскулю в подушку. Вернись, откуда пришёл. Останься и не уходи. Запри дверь, усни вместе со мной. Чтобы отвернуться от мира, чтобы только ты и я. Вместе и никак иначе. От тебя пахнет зимней пряностью, дворовым одиночеством и ночной тоской. От тебя пахнет домом. И я не знаю, как дальше смогу без твоего духа — лишь с твоим неосязаемым присутствием, ты же навечно в этих стенах: твой голос застыл на лестничной площадке, твои шаги отзванивают в коридоре, твоя тень сидит в зале на диване, а ты рядом с ней. Мы смотрим фильм, стараясь не шуметь — уже за полночь. А ты нарочно меня провоцируешь, от желания засмеяться распирает живот: ты всё накручиваешь шутку, корчишь лица, так по-детски. Я не должен над этим смеяться! Но я уже красный как рак и выстреливаю очередью безудержного хохота, когда ты накрываешь мой рот ладонью и разваливаешь нас двоих на диване. Я чувствую твоё тепло, ощущаю солоноватый привкус кожи и в крепком хвате медленно опоминаюсь. Ты не спешишь меня отпускать, смотришь, не моргая. В твоих темнее омута глазах я вновь себя теряю. Твоя тень всё ещё на кухне. Ты кипятишь воду на потёртой конфорке, поёшь что-то под нос, и почему-то в этой твоей песне я узнаю своё имя. Ты разливаешь кипяток по кружкам, и мы делим одну заварку на двоих. Мы в два рта лопаем пачку молочного печенья, раскумариваясь на шатких стульях, шепчем обо всём на свете, и от твоего низкого голоса меня морит, уносит. По коже бороздят мурашки, а ты всё спрашиваешь, сплю ли я. Не сплю, пусть нежно угасающее за окном небо так и зазывает на боковую. Не сплю, потому что хочу послушать твой голос, насладиться тем, что мы вместе, ведь завтра ты снова уедешь к себе — и время мучительно замедлится, по одной крупице в бесконечность будет скатываться сквозь горловину. Я не могу быть один. Так долго пытался убедить себя в обратном: бежал от тебя, а ты догонял; не отвечал на звонки, а ты писал; злился, материл, запирался в комнате, но ты ждал на пороге, чтобы успокоить и обнять. Знай ты, что я так болен этой жуткой, гадкой любовью к тебе, что бы ты сказал? Как бы на меня взглянул? Я пытался забыть, заглушить эту тоску по тебе, нежность к твоему лицу и глазам. Для меня нет никого и ничего роднее: мы же заканчиваем друг за другом предложения, понимаем друг друга с полуслова. Твой любимый цвет — мой любимый цвет. Ты слушаешь те же песни, что и я, мы смеёмся над одними шутками. Ты мой лучший и единственный друг, мой товарищ и вечный проводник. Мы делили стол, воздух, радости и горести. Дрожащий от кошмара, я приходил к тебе в постель и засыпал на твоей груди. В наших венах течёт одна кровь, карта родинок на твоей коже совпадает с моей. Я в тебя врос, слился с тобой, и если ты уйдёшь, я сломаюсь, зачахну, угасну. Ты молчишь. Я тихо хнычу. Подушка пропиталась скорбью. Знаю наперёд, что ты хочешь сказать, но ты молчишь. А затем ложишься рядом и медленно обвиваешь со спины руками. Так скучал по твоим касаниям, по твоей близости. Мы отдалились, охладели, и это всё я виноват. Быть может, если бы я не пытался убежать от самого себя, ты бы решил остаться. Никогда бы не встретил эту стерву, не решился связать с ней свою жизнь. Чувствую твоё дыхание в унисон со своим. Твоя кофта греет, руки крепко держат. Ты прижимаешь ближе, и январская стужа мне впервые нипочём. Я беру тебя за холодные руки, перебираю каждый палец, соединяя наши ладони в замок. Не оставляй меня на съедение самому себе. Тишину сбрасывает твой хрип: — Мой хороший, прости, — ты целуешь мою щёку, колко, кожа к коже. Меня охватывает лихорадка, — прости, мой маленький. Я тебя ненавижу. За то, что ты уйдёшь, и твоя жизнь продолжится, моя же застынет в мгновении. Ненавижу судьбу за то, что она не оставила мне выбора, кроме как полюбить тебя — лишь бы не чувствовать себя одиноким и пустым. Ненавижу эти четырнадцать лет, пробившие между нами пропасть. Ты — вся моя жизнь, а я — чуть больше половины твоей. И ты взрослый: тебе давно пора отправляться в путь дальше. У тебя будет жена, будут дети. Она родит тебе сына, и я уйду на второй план. Ты забудешь обо мне. Я растворюсь в морозном воздухе, растаю слякотью на проезжей части. Скажи, почему родители безучастно стоят в коридоре? Почему они не чают в тебе души, а я всю жизнь загибаюсь у разбитого корыта? Почему я не более, чем пустое место, просто тень, навечно обречённая болтаться за твоей спиной? Я тебя не достоин — твоей доброты и любви. Я не имею права тебя держать. Я просто заслуживаю остаться один. И мне больно думать: мысли как расплавленный пластик. Не осталось ни сил на слёзы, ни горечи на злобу. Не могу тебя ненавидеть, могу только любить — до треска в груди, до дрожи в коленях. Ты разворачивашь к себе лицом. У тебя неухоженная щетина, твои глаза тёмные и тоскливые. Измученно улыбаешься, а от улыбки исходит глубокая печаль. Ты совсем вымотался. А я не замечал, думал только о себе. Эгоист. Идиот. Неужели это я всё время держал тебя на цепи рядом с собой? Неужели ты уходишь из-за меня? Ты касаешься моей брови, мочки и щеки. Я не нахожу себя и просто бодаюсь в твою грудь. Тепло. Ласково гладишь мои волосы и шею, обнимаешь крепко, как раньше, когда мы засыпали в одной постели. Мне хочется впиться в тебя рёбрами и не отпускать. В твоих объятиях я таю, твоего запаха мне мало, хочу тобой дышать, целовать и обнимать тебя всю ночь. — Всё хорошо, — ты шепчешь, и мне так жарко, наливаются свинцом глаза, — это пройдёт, у нас всё пройдёт. У нас. Ты поднимаешь моё лицо, целуешь в макушку, переносицу и напоследок тянешься ближе, прижимаешься вплотную так, что я чувствую тебя целиком и полностью. Меня мутит, поджигает. Мокрый след в уголке моих губ ставит во всём точку. Я дрожу, срываюсь с петель и умираю от невыносимого желания тебя поцеловать, прямо здесь и сейчас, когда ты так близко. Чтоб ты знал, как люблю и боюсь потерять. Что без тебя я развалина и руина; что без тебя метель за окном не утихнет, солнце не проснётся, утро не настанет. Но мне страшно тебя спугнуть, ведь если где-то в глубине души ты всё же рассчитываешь остаться... даже если ты и вправду чувствуешь то же, что и я, я просто не имею права всё запороть. Только не сейчас. Поэтому я оставляю всё самому себе. Я проглатываю свою печаль, закупориваю душу и закрываю глаза. Убегаю. Потому что я боюсь всего и всех на свете, играю с жизнью наперегонки, а она всегда выходит первой. Меня вырвали из детства, бросили на растерзание взрослой жизни, разрезали мир на белое и чёрное. Вспороли и заменили внутренности; назначили новый механизм, не додав инструкций. Дайте мне вдохнуть. Я же маленький мальчик, застрявший во взрослом теле, несозревшая душа, загнанная в угол. Боюсь сделать шаг вперёд, не хватает сил двигаться дальше. Я замер, остолбенел с грузом прошлого, тянущим меня назад. И мне страшно, что однажды меня отпустит: боль пройдёт, я охладею, повзрослею. Забуду тебя в ответ, выброшу как страницы старой книги. В моей жизни больше не останется чувств, я засохну, окончательно опустев. Больше не буду узнавать тебя в случайных прохожих, не буду вздрагивать от звука голоса похожего на твой. Родной, старший, без тебя… Без этой любви к тебе я просто выжженное поле. Я засну в твоих руках с хрупкой надеждой, что увижу тебя утром. Запечатаю твоё тепло, останусь твоей тенью. Ты уедешь за тысячи километров, а я как собака буду выть по тебе у порога. Ты переболеешь. Ты же взрослый. Всегда знал, как лучше. Уже темно. Я понуро стою в груде разваленных учебников. Мне за шиворот отвалили целую кучу снега… Нестерпимо дрожу. Я тебя жду. Пускай холод скуёт всё, что было и есть. Пускай вся жизнь застынет под толщей льда. Твой младший и единственный всё равно будет ждать. Даже зная, что ты так и не явишься его согреть.