Напоследок

Первое, что Душенька чувствует, приходя в сознание — тупую боль в виске. В следующее мгновение — панику, и он подрывается, слепо крутя головой вокруг. — Эй, — тёплая рука касается его собственной, — я тут. Душенька падает обратно, зарывается в мягкие объятия, считает каждое биение родного сердца. Они живы — это уже хорошо. Это значит, что выход ещё можно отыскать, а казни — избежать. Обсидиан целует его в щёку, и дыхание медленно восстанавливается. Душенька рискует открыть глаза, и на этот раз зрение не подводит. — Что они с тобой сделали… — хрипло шепчет он, ласково ведя подушечками пальцев по рассечённой скуле. Обси мотает головой, мол, неважно, но Душенька осматривает его внимательнее и замечает каждую ссадину, каждую рану, каждый налившийся багровым синяк. Внутри вспыхивает ярость. Нет, что-то больше, чем ярость — тёмное, первобытное. И тут же пропадает, уступая место усталости. — Они хотели нас разделить. По разным… Камерам. Я не дался. — Обсидиан улыбается и стискивает зубы, когда пальцы Душеньки случайно ведут по гематоме. — Над тобой они поиздевались гораздо хуже, — горько роняет он и дотрагивается до его левой руки. Только тогда получается осознать, что она висит плетью, и пошевелить ей не выходит. — Неважно. Обси обнимает его крепче, прижимает к себе, и Душенька давит судорожный всхлип. Телу больно. Кажется, что его передробили, разломали на мелкие кусочки, залили лавой и кое-как засунули в подобие человека. Короткие, обрывочные воспоминания мелькают под веками, и приходит понимание, что эти ощущения от правды не так уж и далеки. — Я хочу убить их всех. За каждую твою слезу. Обсидиан гладит его по щеке, и Душенька прикрывает веки. Его бережно, как ребёнка, покачивают из стороны в сторону, и он изо всех сил старается абстрагироваться от боли по всему телу, отдаться родному теплу и забыться в нём целиком. — Они собираются нас казнить, — шепчет Обси. — С утра. — Это мне не раз сообщили, — хмыкает Душенька и жмурится, прежде чем распахнуть глаза. — Обси, что они с тобой делали? Он молчит, как будто даже не собирается отвечать. Душенька отодвигается, часто-часто моргает, прогоняя слёзы, и обхватывает его щёку здоровой ладонью. — Обси, расскажи. Мне нужно это знать. — Не нужно, — он упрямо поджимает губы, — я цел. Нам стоит придумать, как тебя подлатать, и попытаться… — Обси. Скажи. Душенька сидит у Обсидиана на коленях, поэтому осторожно поддевает его подбородок, прося приподнять голову и взглянуть прямо в глаза. — Меня почти не трогали, — успокаивающим тоном выдаёт Обси, но Душенька не ведётся, только щурится подозрительно, и Обсидиан сдаётся. — Они заставляли смотреть. На тебя. На то, как ты кричишь, как плачешь, как тебе больно… Душенька закусывает губу и болезненно морщится, ощущая солёный привкус крови. — Я почти не помню, что тогда было. Мне кажется, я просто отключился в какой-то момент. Обси утыкается лбом ему в плечо, и его дрожащие руки ласково бегут по спине. — Вот и хорошо, что не помнишь, — глухо бормочет он. — Обси, я убью их. Медленно, чтобы они долго-долго мучались. Чтобы расплачивались за каждую секунду твоей боли. Я убью их. Убью их всех. В груди снова ворочается то тёмное, яростное чувство. Будто в сердце поселилась огромная змея, и теперь она копит яд, готовясь к смертоносному укусу. Обсидиан шмыгает носом, отстраняется от него. — Где именно болит? — интересуется он, не ссаживая его с колен. — Левую руку ниже локтя почти не чувствую, — криво улыбается Душенька. — Остальное терпимо. — Встать сможешь? Он пожимает плечами. Обси экономным движением подхватывает его на руки и медленно поднимается. От головокружения это всё равно не спасает — Душенька сжимает губы, чтобы не заскулить, и выдыхает через нос. — Я попробую встать, — упрямо говорит он на обеспокоенный взгляд. Обси послушно опускает его, и босые ноги дотрагиваются до холодного пола темницы. Душенька переносит вес тела на ступни, перестаёт вцепляться в Обси и даже успешно делает крошечный шаг в сторону, прежде чем колени подкашиваются, а между ног отвратительным жаром вспыхивает пронзительная боль. Он не падает лишь благодаря Обси — тот мгновенно подхватывает его, к себе притягивает. — Всё хорошо, ты здесь, со мной, — шепчет он, и Душенька как-то запоздало осознаёт, что плачет. — Обси, беги, — выдыхает он вместе со всхлипом. — Пожалуйста, беги. Ты сейчас сильнее меня, ты наследник, и тебе нужно… — Я тебя не брошу. Никогда в жизни не брошу. Душенька не может сдержать косой улыбки и прячет её у Обсидиана на груди. Медленно-медленно пытается восстановить дыхание, анализируя их положение. Положение, честно говоря, хреновее некуда. Они в столичной темнице, рядом наверняка дежурит стража, а с утра их собираются казнить. И они даже не знают, сколько сейчас времени — в камере нет ни единого окна, из которого бы лился свет. Да и сам он… Душенька знает, что хороший боец, он для этого был рождён и воспитан — защищать. Но сейчас левая рука не в строю, висит плетью, он кое-как сделал один шаг и тут же упал. Значит, драться точно не сможет. А драться придётся, если они хотят сбежать. Бессилие вызывает тошноту. Душенька не боялся смерти — никогда не боялся, он играл с ней в догонялки почти столько же, сколько себя помнил, но теперь… Теперь ему как никогда сильно хочется жить. Жить, чтобы видеть, как Обси будет счастлив. — Прости меня, — вдруг произносит Обсидиан, обеими руками обхватывая его лицо. Он плачет — с выгоревших ресниц капают слёзы, и Душенька ловит себя на горячем желании уничтожить всех, кто стал их причиной. — Тебе не нужно извиняться. — Ты пострадал из-за меня. — Обси смотрит ему прямо в глаза, и Душенька недоумённо моргает. — Я был к этому готов, когда предлагал выдать за наследника себя. Видишь, не зря же! Обсидиан отводит взгляд, вынуждая обеспокоенно нахмуриться. — Душенька, они знают об обмане. Они знают, кто я. И… — он сглатывает, — ты пострадал из-за меня. Они издевались над тобой, потому что я не соглашался рассказать, где печать. — И правильно сделал. Даже если они убили бы меня на твоих глазах… — Я рассказал, — хрипит Обси. Душенька шокированно распахивает глаза. — Зачем?! — Я не мог видеть, как тебя… — Обсидиан умолкает, почти болезненно-сильно прижимает его к себе. — Неважно. Они сказали, что остановятся, если я расскажу! — Они не остановились? — Душенька не узнаёт собственный голос, почти напрочь лишённый эмоций. — Нет, — горько подтверждает Обси. — Прости меня, я просто не мог иначе, я не мог видеть, как они… Он снова не заканчивает, но Душенька догадывается, что Обсидиан имеет в виду. И что мятежники делали, тоже теперь понимает, и собственное тело сейчас не может не ненавидеть. За каждое чужое касание — ненавидеть. — Ты не виноват. Обси, ты не виноват. Ты не можешь брать на себя вину за чужие зверства. Обсидиан мотает головой, зарывается лицом в его макушку и всхлипывает. — Мне жаль, Душенька, мне очень-очень жаль, я не… — Обси, всё в порядке. Я же выдержал. От дрожи собственного голоса противно. От себя противно тоже, и Душенька хочет убиться и исчезнуть из этого мира навсегда, потому что та раскалённая боль сзади теперь занимает все мысли, и игнорировать её почти невозможно. Но Обси, бьющийся в истерике, беспорядочно его целует, прижимает к себе, как драгоценность, и ради его любви жить всё-таки хочется больше, чем умереть. В коридоре гулко раздаются шаги. Душенька вздрагивает и вопреки всем здравым мыслям только вцепляется в Обсидиана сильнее. Нельзя показывать этим тварям, как они друг другу нужны, но отпустить Обси сейчас подобно смерти. — Какие голубки! — отвратительно весело смеётся стражник. Душенька вскидывает на него гордый взгляд, концентрируясь на успокаивающем тепле. — А может, пожалуете мне вашу зверушку, ваше величество? — издевательски обращается он к Обси. — Захлопни пасть. Стражник хохочет во весь голос. — Может, и не казнить его вовсе? — глумится он, растягивая свой щербатый рот в масляной улыбке. — Выбьем зубы, чтобы не кусался, сломаем ноги — не убежит… И готова услужливая дырка! — Обси, не слушай его, он просто хочет тебя разозлить, — шепчет Душенька, сжимая его плечо изо всех сил, стараясь образумить. Обси хрипло выдыхает и жмурится, утыкается лицом в его макушку. Стражник сплёвывает себе под ноги и глядит ему прямо в глаза. — Воркуйте, пока можете, голубки! Он уходит, скрипя тяжелыми сапогами, и только тогда Обсидиан поднимает голову. — Я тебя люблю, — говорит он. — Больше жизни люблю, и я бы отдал всё, чтобы мы могли просто быть счастливы вместе. — Я тоже. — Душенька прикрывает веки, стараясь успокоить бешеное сердце. — Обси, я не жалею ни о чём, потому что быть рядом с тобой… Даже если бы я знал, чем это кончится, я бы не смог выбрать что-то другое. — А я жалею. Жалею, что так долго не мог решиться на первый шаг, жалею, что не уберёг тебя, жалею, что… Душенька целует его, чтобы прекратил нести чепуху. На губе лопается ранка, но вкус крови никого из них не волнует. Они целуются жадно, ласково, требовательно, и для дыхания нужны только губы напротив. Ноги дрожат, не держат, и Душенька виснет кое-как на Обси. Тот рывком падает на пол, обнимает его всем телом, закрывает от всего мира и продолжает целовать. Отрывается от губ, скользит по всему лицу, хаотично касается кожи. По венам скользит горячее, яростное «люблю», и это слово Душенька шепчет часто-часто, за все те дни, когда боялся это сказать. Он знал, что в стране, охваченной мятежом, безопасных мест нет. Видел разруху и голод, и хрупкий мир, провозглашённый оккупантами, спокойствия никому не принёс. А Душенька забрался в самый центр этого клубка, став верным союзником императорского сына. Конечно, к смерти он был готов. Он знал, что вряд ли доживёт до старости, и никогда не рассчитывал ни на семью, ни на родной дом. И семьёй, и родным домом для него нежданно-негаданно стал Обси. Обси, рядом с которым Душенька сначала был из-за долга, а потом — из искреннего желания защищать. Оберегать. Видеть каждый день, любоваться, наслаждаться неловкими касаниями… Во взаимность он сначала даже верить боялся, подозревал Обсидиана в злоупотреблении алкоголем и даже в подмене. Но Обси в самом деле взял и полюбил его, недостойного, и для Душеньки настолько непривычно было ощущать в свою сторону ласку и желание оберегать, что он впал в ошалелую прострацию. А Обсидиан только улыбался с его удивления и заботился всё чаще и чаще, видя, что ему не отказывают. И для всех вокруг Душенька был тихим, милым юношей; для знающих — опасным, хладнокровным противником; для союзников — умным и опытным воином, и только для Обси он был просто Душенькой. Просто человеком со своими недостатками и слабостями, который хочет любить и быть любимым в ответ. Они друг для друга стали всем — и тихой гаванью, и шумным балом. Они друг для друга стали всем, и Душенька знал, что сейчас, пока идут мятежи и борьба за власть, это опасно. Знал, но устоять не смог, потому что от взаимной любви сложно не потерять голову. И оттого вдвойне больнее всё то, что происходит. Страшно представлять, что чувствовал Обси, когда на его глазах Душеньку избивали, как вгоняли под ногти раскалённые иглы, как пытали… И как подобрали всё-таки метод воздействия на принца — самый ублюдский и жестокий. Душенька и сам бы не выдержал такого зрелища — он бы умолял, просил, предлагал себя, только бы не видеть надругательства над самым родным человеком. — Мне нет смысла бежать. — Обси качает головой. — Я всё потерял. У меня есть только ты, и без тебя я не уйду. — Обси, у тебя есть шанс выжить! Спрячься, забудь о прошлом, о своём долге и просто живи. — Мне не нужна жизнь, в которой не будет тебя. Душенька разбито стонет, прижимается к нему и хочет раствориться. Исчезнуть, спрятаться в Обси, чтобы не чувствовать этого тошнотворного запаха смерти. — Ублюдки, — сквозь зубы цедит он. — У них теперь есть всё! Они знают, где печать, они вскроют портал, достигнут этого всесилия и подохнут, не сумев с ним справиться. Нас-то зачем казнить? Мы, может, полезнее будем живыми! Он знал, что его речи глупые, почти детские, но не может иначе выразить своё громкое и простое «Я не хочу умирать». — Я люблю тебя, Душ, — перебивает его Обси. — Люблю так сильно, что даже смерть мою любовь не убьёт. — Я буду любить тебя в каждом новом воплощении, — обещает Душенька, прижимаясь губами к его щеке, рассечённой набрякшим кровью порезом. — Веришь? — Верю. Даже если ты сейчас скажешь, что всё будет хорошо, тоже поверю. — Значит, всё будет хорошо. — Он горько улыбается и прячет эту боль на чужом плече, жмурясь и глотая солёные слёзы. Змея на душе обвивает сердце, теснее кольца свои вьёт, будто обещает сожрать его, как только выдастся момент. И Душенька соглашается с ней, в глубине души надеясь, что погибнет последним, и Обси не придётся переживать его смерть. Он и так натерпелся, больше не выдержит, он ведь у него такой ранимый и нежный! Это промелькнувшее в мыслях собственничество ошпаривает кислой несбыточностью. В каком-то другом, более благосклонном мире Душенька гордо называет Обси своим мужем, носит на пальце обручальное кольцо и спешит к нему домой. Только этот мир к ним благосклонным никогда не был. Они сидят в обнимку до упора, когда дверь в камеру открывается, и на её пороге появляется ненавистное лицо главаря мятежников, нынешнего официального правителя. Консул, так он свою должность назвал. — Какая прелесть, — он издевательски хлопает в ладоши. — Сейчас расплачусь. Душенька вскидывает на него взгляд и чувствует, как та ярость ползёт под кожей, впитывается в кровь. — Взять их, — скучающе командует Консул. — Разделить и вести на площадь. Сейчас же. Его солдаты — шесть крепких парней — окружают их. Душенька вцепляется в Обси ещё крепче, чувствует, как его хватка на спине тоже усиляется, и всхлипывает, глуша звук в родном плече. Боль ошпаривает голову, когда чья-то рука зарывается в волосы и тянет на себя, и Душенька собирается терпеть до последнего, но видит, как так же делают с Обси. Клок его роскошных, длинных волос остаётся в чужом кулаке, и Душенька испуганно вскрикивает. Его тела касаются мерзкие, крупные руки, тянут на себя, умудряясь заодно ещё лапать, давя на синяки и раны. Из горла вырывается крик — и Обси оказывается далеко. Душенька вырывается, извивается, пытается даже кусаться, но его усилия тщетны — стража волочит его за собой, а в камере остаётся Обсидиан, трое воинов и грёбаный Консул. Душенька не слышит сальных шуточек в свою сторону, игнорирует все слова, к нему обращённые, и та змеиная ярость вьётся ненавистью в горле. Его выводят на помост со связанными за спиной руками. Душенька гордо вскидывает подбородок, слепо глядя на толпу. Его привязывают к столбу, и в желудке от отвращения и страха становится неприятно-холодно. Он даже не знает, как его убьют: просто выстрелят? Сожгут? Может, свернут шею? Консул откашливается. — Сегодня ночью были пойманы преступники и мародёры, люди, из-за которых вы не можете спокойно спать по ночам, люди… — Он лжёт, разливаясь соловьём, и Душенька его не слушает. До той поры, когда он переходит к приговору, и Консул умудрился подготовить ещё одну пакость. С отеческой улыбкой он говорит: — Но совет милостив, и он даёт вторые шансы. Нашим решением стало казнить только одного из преступников. Душенька прикрывает глаза. Нет. Против своей воли он смотрит на Обси. Тот сначала шепчет отчаянное «нет», а потом кричит изо всех сил: — Нет, только не его! Казни меня, не его, пожалуйста! Только не его! — Думаю, мы можем убедиться в правильности решения! Такое благородство — отдать жизнь за другого, — Консул картинно вздыхает, — но решение уже принято. Последние слова? Может, хотите что-то сказать? Это уже обращено к нему, и Душенька ухмыляется. — А знаете, действительно хочу. — Он глядит на Обси и улыбается ему как можно более искренне. — Я люблю тебя. Ради меня… Живи, ладно? У Обсидиана на глазах слёзы, и его измученный вид, его отчаяние, его страдания — его ещё не случившаяся боль от казни Душеньки — становятся последней каплей для той дикой ярости. Душенька выдыхает, опускает голову, позволяя змее пробраться до самых потаённых уголков сердца. Когда он открывает глаза, те целиком заполнены тьмой. Из горла вылетает отчаянный крик: — Будьте вы все прокляты! — и яд вытекает в воздух, напитывая его слова глубинным, первобытным смыслом. А дальше наступает смерть.