Семь мирских добродетелей

      Сколько не сопротивляйся судьбе, она всё равно находила обходной путь. Все действия вели к одному результату, и дар Ведрфёльнира это насмешка над ним и над всей нацией — он видел каждое своё действие и ни разу не смог сделать хоть одну вещь, пошедшую наперекор видениям. Поначалу пытался, конечно, как без этого — и каждый раз оступался, чувствуя, как отчаявшееся смирение захватывало его, липко обхватывало всю сущность, пробирая холодом осознания до костей.       Его видения были очень… несистемны. В один день он мог узнать, что их сосед — молчаливый юноша со скромной улыбкой и небольшой щербинкой между передних зубов — умрёт от глупого падения в какую-то яму. И это происходит спустя десятилетие, когда из памяти стирается и образ юноши, и их дома давно уже нет, но брат в один момент расскажет, узнав от каких-то третьих людей, неинтересных для Ведрфёльнира.       Признаться, ему уже давно в целом ничего не интересно.       Впервые после того самого видения он забывает, что это неизменно. Предрешено. Высечено на судьбах людей, и всё, что он может — смягчить последствия. Как смягчить подобное нет ни одной идеи. Так и нет понимания, как к этому вообще может прийти. Он малодушно списывает всё на духоту этого лета и внезапные приступы сонливости — воздуха будто не хватает в их подземье, хотя все вентиляционные выходы в полном порядке. Просто сон, всего лишь эротический кошмар. Видеть в нём Дайнслейфа немного неожиданно, но на то это мимолётный кошмар, в котором всё слишком расплывчато и невнятно. Это больше напоминает смазанную картинку, в которой он обнажён, раскинут на кровати, с растрёпанными волосами, и ладони Ведрфёльнира водят по его груди в очевидно сексуальных касаниях. И Дайн совсем не смотрит на него, а откинув голову, пялится в потолок. Его тело лёгкой дрожью отзывается на прикосновения, один раз он даже пытается вскинуть руки, но тут же опускает их, будто вынужденно.       И ему бы стоит обратить внимание на это, понять, что уж больно это похоже на видения — и в очередной раз он игнорирует все совпадния.       Дайнслейф лежит на своей широкой и явно мягкой кровати — он никогда не был в его комнате, но уже помнит, какая она удобная. Он знает, что матрас прогнётся под его коленом, пуская дальше, но так, что брат даже не проснётся, не почувствует. У капитана королевской гвардии просторные комнаты, почти такие же, как у королевского пророка, но в них больше жизни. Приятные памятные мелочи, разбросанные вещи, которые на утро заберут в стирку горничные — даже армия не смогла вытравить из него привычку скидывать одежду где попало. Ведрфёльнир видит это и не удивляется, рассматривая всё вокруг, знакомясь со спальней. И, что скрывать, взгляд по большей степени скользит по доступной части обнажённого тела.       Он и не помнит уже, что Дайн так любит спать почти без одежды, будто его не берёт холод каменных стен, идущий от земли, не прогреваемый ничем в их забытом богами доме. И уж точно не видит за формой широких плеч, мышц, которые он нарастил сильно позже, чем Ведрфёльнир ушёл почти напрямую к королю всего лишь с одним посредником. Тогда брат был нескладным подростком, бегающим с мечом и мечтами о будущем.       Ведрфёльнир видит его будущее.       В нём по мышцам проходится рука брата, и Дайнслейф слишком крепко спит для того, кто несёт на себе тяжесть охраны королевской семьи. Его не будит мягкое, скользящее касание руки того, кто ни дня не сражался — на его руках нет ни мозолей, ни шершавостей — оружие у него в голове, в его глазах, и оно гораздо опаснее, чем какая-то металлическая палка.       — Что? — сонно спрашивает Дайнслейф, резко поднимаясь на локте. Жмурится, будто ему в глаза светят — зажжённая свеча действительно стоит в канделябре — непонимающе смотрит на незванного гостя. И почти сразу напрягается ещё сильнее, понимая, кто будит его посреди ночи. И это на удивление возбуждающе выглядит.       Настолько, что Ведрфёльнира выбивает из видения его же судорожный вдох, от которого в горле першит, почти жжётся, а перед глазами стоит тёмная пелена. Только в этот момент он понимает, что грешить на жару было слишком опрометчиво, как и выдавать желаемое за действительное. Он приучил себя, своё сознание почти не реагировать на увиденные смерти, принимать их как свершившийся факт. Обычно пророчества, если и касались его или сколько-нибудь близких ему людей, несли нейтральные вести. Изредка — плохие, и о них Ведрфёльнир предпочитал не распространяться. Сделать всё равно ничего было нельзя, так что смысл был лишь в том, чтобы организовать всё остальное. Похороны, найти врача, отправить немного денег родственникам — всё, что требовалось от провидца.       Совсем редко бывало, что он сам оказывался участником своего пророчества. Это всегда было так по-настоящему: он чувствовал даже лёгкие дуновения ветра, а вещи под пальцами ощущались совсем как реальные, легко спутываемые с жизнью или, конечно, сном.       Что бы Ведрфёльнир не делал, однажды судьба приведёт его в чужую кровать, и это точно не будет сообщением дурной новости. Это будет именно секс, и нет, это будет именно он, а не подсмотренный интимный момент из жизни брата. От этой мысли желудок сжимается в рвотном позыве, и ничего сделать с этим не получается. Один раз он действительно вынужденно освобождает желудок, но вместе с рвотой никуда не уходит нервное чувство опустошения и неправильности. Ситуация отвратительна, а пустота в желудке вызывает очередной спазм, только блевать уже нечем. Как это вообще случится? Что должно произойти, чтобы он смог возжелать собственного брата?       — Ты сегодня странный, — простодушно бросает Дайн, разливая вино по бокалам и тут же внимательно рассматривая этикетку. — День тяжёлый?       — Видений много, — немного запоздало отвечает Ведрфёльнир, впервые так нагло соврав брату. Обычно они пусть и находились далеко друг от друга, но ничего не скрывали.       — А… — немного расстроенно комментирует он, придвигая один из бокалов к нему. И понимающе добавляет: — Голова болит снова?       — Высплюсь и пройдёт, — заверяет его Ведрфёльнир, всё ещё чувствуя, что даже аппетита нет.       Его успокаивает лишь то, что произойдёт это не в его комнатах. Он точно помнил, как всё выглядело, в мельчайших деталях, и пока они с братом собираются в его собственных покоях, ничего не случится. Дайнслейф перед этим спал, и это всё, что было видно, так что это не будет случайный и глупый пьяный секс. Поэтому бокал он принимает с благодарностью, жалея лишь о том, что никакой еды к этому не было.       — Сурталоги вернулся, — отметил Дайнслейф, отпивая из своего бокала. — Без ноги и трёх пальцев.       Он говорит это почти легкомысленно, но Ведрфёльнир знает: ему безумно интересно, что же будет дальше. Как на следующую битву такой сильный боец отправится калекой, что будет с его судьбой, как она сложится. И это хороший повод перевести тему, попытаться припомнить ошмётки видений о далёком будущем.       — Он будет сражаться и дальше, — коротко прокомментировал Ведрфёльнир, и перед его глазами появляется старое воспоминание о будущем. Взяв небольшую паузу, чтобы приложиться к бокалу — голод силён, но один бокал вина он перетерпит — и рассмотреть всё в подробностях, как он стоит подле короля, а Сурталоги опускается на одно колено. На руке у него блестят медью новые пальцы, искусственно созданные, но подвижные, подчиняющиеся ничуть не хуже старых. — Из меди. Для пальцев так точно.       — Ого, — Дайнслейф приподнимает брови, едва сдержавшийся, чтобы не присвистнуть. — И дальше будет сражаться?       — Я пророк, Дайн, а не Бог, — напоминает с улыбкой, почти успокаиваясь, как только чувствует, что алкоголь уже начал брать своё. — Он точно будет служить королю и дальше.       — За твои рассуждения о Боге я должен тебя арестовать, — упрекает в ответ Дайнслейф, но тоже улыбается. А потом вздыхает, скосив взгляд куда-то на пол: — Я понимаю, что со мной можно, но не заговаривайся так. Забудешь и будут проблемы.       — Я всегда помню об этом, — твёрдо отвечает он.       Пусть это и не главная сейчас проблема. ***       Они проводят даже неплохой вечер, после которого удаётся легко уснуть, без особых раздумий о пророчествах. Дайн, будто и не капитан королевской гвардии, с таким любопытством пытался вытянуть из него хоть что-то интересное о будущем, что это даже немного вернуло их в детство — разница в семь лет была ощутимой тогда, но почти никак не мешала сейчас. Когда он только успел вырасти? На эту мысль Ведрфёльнир только качал головой, заглядывая в любопытные глаза и отмечая, что служба пошла ему на пользу. Обороты речи стали более витиеватыми, осанка, то, как брат вообще держал себя — и мог ли пророк даже представить себе, что брат вырастет настолько статным молодым человеком?       С утра — похмельный завтрак и попытки заглянуть куда-то глубже. За пределы настоящего, навеянные запахом душных трав, чьё горение помогало сосредоточиться. Королю нужны были предсказания о войне, о его правлении, и Ведрфёльнир делал всё, чтобы притянуть именно их. Думал о Сурталоги, который вернулся, немного о тех, кого смутно помнил по бесчисленным балам в королевском замке. Даже о приятеле Дайнслейфа подумал, но только не о нём самом. Причуды мозга, перегруженного запахами, и проклятые глаза провидца всё равно показывали совсем не то.       Его рука ложится на бедро, тоже обросшее мышцами за последние годы. Твёрдое, но с нежной кожей, покрытой светлыми, едва заметными волосками. Рука ведёт по ней, и это происходит без участия Ведрфёльнира, даже так оставаясь чудовищно приятным чувством. Как и лёгкая дрожь тела под ним.       Почему Дайн дрожит?       Он всегда был горячим, как печка. Лишь стоило ему согреться, как он будто стремился делиться теплом с окружающими. В противовес своему брату, который мёрз, едва только вылезал из-под нескольких слоёв одежды.       Дайн очень крупный по сравнению с ним, лежит почти спокойно, по крайней мере не дёргается слишком уж сильно, и не смотрит в глаза. Ему интереснее потолок, и Вердфёльнир понимает, что сам склоняет голову к его торсу, чтобы коснуться губами разгорячённого живота, немного втянуть в рот солоноватую кожу и прикусить в конце. От этого молчание, стоявшее в комнате, прерывается слишком громким вздохом, почти судорожным.       — Это будет больно? — голос, в отличие от остального тела, не трясётся, Дайн говорит твёрдо, пусть и тише обычного, пережив собственный вздох. — Я раньше никогда. Вообще ни с кем.       — Да, я знаю, — он оставляет ещё один поцелуй-укус. — Не будет больно, тебе понравится.       Ведрфёльнир выныривает из видения, и это самое точное, как он бы мог описать всё, связаннное с его даром. Он будто барахтается где-то у дна реки, зная, что до поверхности считанные сантиметры, и всё равно не имеет сил оттолкнуться и захватить немного воздуха.       В этот раз образы ещё более детальны - он смотрит на собственную руку, под которой ещё чувствуется чужой жар. Теперь он точно понимает - неотвратимо: оно случится, как бы от этого не воротило. За три пророчества он проходит все стадии принятия, наученный горьким опытом, что можно злиться, расстраиваться, но не отрицать. Всё слишком ясно: раздетый Дайнслейф, почему-то покорно подчинившийся, и его недвусмысленные касания. Хочется увидеть больше, узнать, в чём вообще суть, и есть четкое осознание: оно случится вне зависимости от желания.       В этот раз уже не тошнит. Первое отвращение к себе, к Дайнслейфу, что он на это согласился (или предложил, кто знает) прошло, и теперь лишь непонимание ест изнутри.       С этого дня Ведрфёльнир начинает присматриваться. Хочет знать, в какой момент он пропустил чужой интерес, и был ли этот интерес вообще. Не могло это быть всего лишь плодом больной фантазии человека, чьё тело давно не трогали.       Почему он вообще согласился тогда? В чём была суть? ***       — Ты на меня постоянно смотришь, — с мягкой претензией говорит Дайнслейф, принеся с собой очередную бутылку вина. — Мы же договоривались, Вед.       Сразу ясно, о чём он. Ведрфёльнир помнит, как он принял на себя обет молчания о смертях — он не говорит о них. Никому и никогда. Ему хватает того, что люди, услышав о своей смерти, приближали её, и неотвратимость столь пугала их, заставляла изменить судьбу, но по итогу они умирали ровно так, как видел пророк. Это было неизменно, Ведрфёльнир об этом знал. И был ли смысл заставлять людей бояться оставшиеся часы, дни, годы жизни?       Дайнслейф — очаровательная глупость смелости перед смертью — вытряс с него обещание, клятву, что он скажет, когда увидит. Какой бы ни была эта смерть. Собирался ли Ведрфёльнир исполнить эту клятву? Он сам не знал, решив ещё тогда, что будет действовать по обстоятельствам.       — Ты не умрёшь, — отзывается он, потирая уставшие глаза. Их почему-то всегда сушило, когда он слишком долго пытался заглянуть в будущее. И тут же поправился: — Нет, когда-нибудь обязательно умрёшь, но пока что я этого не видел.       — Но ты видел что-то со мной, — продолжил давить Дайнслейф. — Расскажи.       — Я ещё не разобрался, к чему это, — неохотно признал пророк. — Я даже не понимаю, когда это будет.       — Тогда давай подумаем вместе!       Ведрфёльнир окинул его оценивающим взглядом. В его видениях он везде уже рассмотрел красивое обнажённое тело брата, так и не понимая, к чему это всё. Он трогал, наощупь запомнив его кожу в каждой части тела. Он помнил, какой Дайн был нервный, будто не сексом занимался, а положил себя на алтарь во имя чего-то важного, боялся, но делал, послушно выполнял каждую команду, слушал успокаивающие фразы и кивал на них, почти ничего не говоря в ответ.       — Сейчас это только моя головная боль, — мотнул головой Ведрфёльнир, сбрасывая наваждение, приходившее едва ли не каждый раз, стоило лишь посмотреть на брата.       Он думает о нём чаще, чем за предыдущие пару лет — до этого были лишь пророчества и редкие семейные вечера, не чаще раза в пару недель, когда удавалось немного структурировать собственные видения. Ведрфёльнир знал: то, что он делает — это измена королю. Он был обязан записывать всё, что видит, каким бы незначительным оно не казалось, чтобы позже сопоставить видения будущего с видениями прошлого. И он послушно писал, пока к нему не стало с удручающей частотой наведываться обнаженное тело Дайнслейфа в мягкости постельного белья.       Дар, словно сошедший с ума, повторял одно и то же: Дайн, сжимающий колени в неловкости, Дайн, комкающий в ладони простыни, Дайн, пытающийся заткнуть себя и не стонать, пока Ведрфёльнир в него вбивается. Это стало большой проблемой. Королю всё ещё нужны были предсказания, но выходило увидеть хоть что-то только после того, как ему в очередной раз прокрутят перед глазами, как Дайнслейф просит быть немного медленнее, как повторяет, что это первый раз. Приходилось работать на износ, лишь бы число предсказаний не сильно отличалось от тех, что он давал раньше.       — Поделись со мной, — уже мягче пытается убедить его Дайнслейф. — Разделим головную боль на двоих.       — Тебе это ни к чему, — резко отвечает Ведрфёльнир, вообще жалеющий, что упомянул об этом. И всё же смягчается, понимая, что ему так просто не уйти от настойчивой попытки помочь: — Я надеюсь увидеть ещё что-то, чтобы хоть как-то понять. Там только обрывки, которые и я не понимаю.       — Но потом ты расскажешь? — упорно продолжает брат.       Что остаётся, кроме как сдаться? ***       Образ Дайнслейфа преследует его всё чаще. Если раньше от него были свободны хотя бы сны, то сейчас Ведрфёльнир чувствует то, что не мог чувствовать в видениях. С каким-то трепетом снова и снова, лишь прикрыв глаза, испытывать благоговение перед чужой силой, лишь физической, но которая так послушна под его руками, уступает, позволяет творить с собой всё что угодно. Видения смешиваются с ночными фантазиями - ещё пару месяцев назад он бы возненавидел себя.       Позорно сбегая от очередного разговора с братом, Ведрфёльнир пытается увидеть хоть что-то. Его дар, словно в насмешку, показывает только одну ночь, он уже уверен в этом. Это один и тот же заспанный Дайнслейф встречает его, держащего в руках смазку, слушает, что из-за этого случится что-то важное, что видел Ведрфёльнир, а он же послушен, внимает каждому слову, и в конце кончает, срываясь на слишком высокий для его голоса стон, тут же затыкая себе рот ладонью.       Это что-то безумное, и внутренний голос нашёптывает: нет смысла ждать, пока дар покажет что-то ещё. Ведрфёльнир сам, своим ртом говорил, что это важно, что это приведёт к исполнению другого пророчества. Однажды он и это обязательно увидит, раз сказал об этом в будущем, так зачем ждать и терпеть? Сопротивляться этому возможно, хочется оттянуть тот момент, и в этом есть что-то очень самоистязающее, заставляющее терпеть, когда терпеть не стоило.       В очередную рабочую ночь — а спит он всё меньше и меньше, потому что погрнографические картинки всё ещё мучают почти столько же, сколько и обычные предсказания — он в кои-то видит что-то про Дайнслейфа, но без секса.       Рери утянул Дайнслейфа за локоть к стене. Сразу бросается в глаза, что на его лбу повязка. Понять, что под ней, невозможно, до такого уровня Ведрфёльниру ещё расти и расти, но под ней наверняка какая-то полученная на задании рана. Но глаз не затронут, полностью функционирует.       — Ну, что ты решил? — изображая добродушную улыбку, спрашивает Рери, немного склоняя голову к плечу.       — Ты ждёшь, что я скажу, что я совсем уже отчаялся?       Дайнслейф тоже немного весел, но и напряжение чувствуется в нём. В своём брате Ведрфёльнир уже научился это распознавать. Особенно за столько раз, пока они занимались сексом в его видениях. В этом есть что-то похожее.       — Да тебе понравится, я знаю, — Рери хмыкает, скрещивая руки на груди. — Только лучше у меня. А то мои визиты в спальню капитана…       — Тише, — шикнул на него Дайнслейф, поджав губы. — Не думаю, что нам нужно, чтобы об этом узнали. И я ещё не согласился!       — Но ты хочешь ко мне на ночь, верно? — Рери хмыкнул, поиграв бровями. Одной — вторая всё ещё была под повязкой. — Серьёзно, хотя бы попробовать неинтересно?       — Интересно, — неохотно согласился Дайнслейф. — Но про твои похождения по постелям все знают.       — Тогда представь, какой у меня опыт, — немного повысил голос он, но тут же оглянулся по сторонам. — Буду ждать у себя. Обещаю, тебе со мной понравится.       Что там было дальше Ведрфёльнир уже не увидел. Но и не требовалось, он и так всё понял. Про Рери ходили разные слухи, большую часть из которых ему пересказывал сам Дайнслейф. Однако про один он слышал и сам: Рери невероятно часто бывал в чужих постелях. И женских, и мужских. Один раз даже смог заметить, как с бала он уводил очень симпатичного парня, кажется, сын одного из аристократов. И контекст видения был весьма… однозначен. Разве что, записывая это видение, он сделал акцент на повязке. Это могло говорить о том, что Рери встрял в какую-то проблему, из которой и мог не выбраться вовсе.       Стало немного проще, на самом деле. Изменений в Дайне или Рери он не видел, кроме той повязки, а разговор, если судить из контекста, точно был после того, как Ведрфёльнир переспит с ним. Если они вообще действительно после этого переспали. Следовало лишь отслеживать, когда там у Рери появится повязака. ***       Это случается сильно быстрее, к ужасу и облегчению Ведрфёльнира. Видения, полные секса, должны будут отступить, как только это случится. Но вместе с этим повязка на голове Рери, замеченного где-то в коридоре, говорила о том, что пророчество исполнится вот-вот, со дня на день. Ничего нового же не приходило.       Ведрфёльнир до полуночи пытался увидеть хоть что-то, о чём он говорил в пророчестве. Время утекало, но он так ничего и не смог разглядеть, никакой важности. Только разные мелочи, которые он поспешно записывал.       — Медленнее, Вед, пожалуйста,— выдыхает Дайн, пытаясь не сводить колени вместе.       В нём пока что два пальца, которыми его растягивает Ведрфёльнир. От каждого движения, даже совсем медленного, по его телу проходит короткая дрожь, он пытается дёрнуться, но держит себя на месте. Только руки снова и снова ухватывают простынь, сминают её в пальцах. Пророк только кивает, беря в руки смазку, пытаясь добавить ещё, хотя всё и так выглядит очень влажно…       В этот раз ему везёт — из пророчества выкидывает лишь после такого маленького кусочка, который он видел, кажется, четыре раза? Только в более полном виде. Ведрфёльниру жарко, но быстро бросает в холод от малейшего сквозняка. У него в верхнем ящике стола стоит смазка, купленная ещё после шестого или седьмого видения, в котором он слишком подробно видел, как он сам наливает её себе на пальцы, размазывает по Дайнслейфу. Как легко с ней удалось толкнуться в него, как мокро было между его ног, как испачканы они были в ней оба.       Времени по сути уже нет. Разговор с Рери может уже случился, и никакой гарантии, что Дайн вообще сейчас в своей комнате. Хотя бы проверить это можно?       Пророчества всегда сбываются, это Ведрфёльнир знает точно.       Захватывает с собой смазку, ожидая, что то самое пророчество настигнет его по пути, что лучше быть готовым — он знает, что взял её с собой сам, видел именно этот бутылёк в видениях в своей руке. Идёт медленно, растягивая время, позволяя дару догнать его по пути. Пока не оказывается у нужных комнат, в которые входит без стука, чтобы случайно не разбудить.       Дайн спит именно так, как он видел. Обнажённый выше пояса, ниже — тонкое одеяло. На правом боку, так, что видно его руку, какая она накачанная, и вот, он в этой точке, с которой всё обычно и начиналось. В которой его захватывают воспоминания, в которой он чувствует, что возбуждение так и не отпустило после очередного видения.       Матрас знакомо прогнулся под его весом, когда Ведрфёльнир опустился на него коленом. Взгляд уцепил такие красивые, в свете от одной свечи, черты тела брата, которые, он знал, будут ещё красивее, когда получится увидеть его целиком. Мышцы, которые под руками становились твёрже, когда Дайн напрягался, сейчас казались не такими жёсткими, и удалось сначала погладить, вызывая воспоминания о том, что случится вот-вот. Он знает, что надо коснуться сильнее, почти потрясти за плечо, чтобы брат проснулся.       — Что? — знакомо спрашивает он, тут же приподнимаясь. — Что-то случилось, Вед?       Такое доверчивое обращение по короткому имени, как он позволяет только ему одному, своему брату. Тревога в голосе, которую стоит успокоить.       — Просто видел пророчество, — качает головой Ведрфёльнир, ведя рукой ниже, до локтя. — Помнишь, я говорил, что это моя головная боль?       Про головную боль он сказал ещё до того, как увидел свою же фразу. Он смиренно повторяет за собой, понимая, что он не изменит абсолютно ничего, передвинув одно слово во фразе — и даже это не выйдет. Он плывёт по течению, зная, что сказать, чтобы всё произошло.       — Мне нужно тебя… — эту фразу он хорошо помнит, и всё равно спотыкается на ней, точь-в-точь как в пророчестве. — Прозвучит плохо, но нам надо переспать. Сейчас.       Осознания в глазах у Дайна он не видит. Ведрфёльнир знает, как брат доверяет его дару. Даже не столько дару, сколько самому Ведрфёльниру. Исполнит любое требование, если он скажет, что именно так нужно. Даже столь странное.       — Что будет, если нет? — только тихо спрашивает он, рассматривая края своего одеяла, на которое смотрит и Ведрфёльнир, чтобы не упустить, как он попытается подтянуть его выше.       Не мешает, но следит. Совсем незаметный жест, от которого Ведрфёльнир чувствует себя мерзавцем. И ничего — в сотый, тысячный раз — изменить не может, лишь держа ладонь поверх запястья Дайна.       — Это нужно, чтобы исполнилось другое пророчество, — кривит он душой, повторяя выученные слова.       И только в этот момент понимает, как совершенно глупо попался в ловушку. Чёртовы самосбывающиеся пророчества, которые, как Ведрфёльнир думал, остались в прошлом, вместе с мёртвыми людьми, с попытками переписать судьбу. То, что он победил, перестав пытаться пойти наперекор дару, не вмешиваясь в ход течения времени, позволяя другим ошибаться. И от этих мыслей становится тошно: ради собственной похоти и собственной же гордыни пошёл на это. Хотя, пророчество сбудется в любом случае, и он плывёт по течению дальше.       — Что за другое пророчество? Связанное со мной? — настороженно спрашивает Дайн. С него слетает вся сонливость, будто он заступил на службу сразу из постели.       — Косвенно, — снова кривит душой Ведрфёльнир. — Поверь мне. И не спрашивай. Единственный раз в жизни прошу. Нельзя, чтобы ты знал.       Чувствовать себя марионеткой собственных видений отвратительно. Он послушно повторяет сам за собой, не трогая лишний раз, но не потому, что так говорит пророчество, а только потому, что не хочет нервировать брата ещё сильнее. И знает, что Дайнслейфу нужен с десяток секунд, чтобы принять решение, которое за него уже приняла судьба.       — Только если ты так говоришь, — серьёзно отвечает он, заглядывая в глаза и ища в них уверенность, не хватавшей ему самому. — Как это будет?       — Просто ляг на спину, — как бы не хотелось увидеть спину, которой он так к нему и не повернулся, сказал Ведрфёльнир, наблюдая за братом.       Это всё ещё возбуждает. Немного злит, конечно, но злость направлена лишь на самого себя, он всё ещё заложник обстоятельств, продолжающий действовать где-то между: между тем, что говорит пророчество и между своими желаниями. Такой ловкий и обычно сильный Дайнслейф медлит, неторопливо опускается сначала на кровать, и лишь потом поворачивается на спину, устремляя взгляд в потолок. Ведрфёльнир всё понимает: так легче пережить, не смотреть. Может, ему бы стоило молчать, чтобы не делать всё хуже. И он не произносит ни слова, когда тянет одеяло, скидывает куда-то вбок. На Дайне лишь белье, которое он снимет позже, а пока что кладёт руку на бедро, чувствуя всё то же самое, что и в видениях, только глубже, сильнее. Дыхание почти захватывает от желания, настигавшего лишь по ночам, когда видения уходили, заменяясь на сны. Опускается почти сразу к животу Дайна, оставляя первый укус, стремясь прочувствовать: как оно будет по-настоящему?       Это лучше любой фантазии, любого видения. Кожа под языком солоноватая, и он наконец понимает самого себя из пророчеств, почему он так стремился куснуть ещё раз, облизать.       — Это будет больно? Я раньше никогда. Вообще ни с кем.       — Да, я знаю, — он оставляет ещё один поцелуй-укус, наслаждаясь ранее недоступными ощущениями в полной мере. Чувствует не только физически, но и испытывает эмоции, соответствующие ситуации. Возбуждается от своих действий, а не оттого, в чьём теле получал лишь крохи этой реальности. — Не будет больно, тебе понравится.       Тревога в собственном сердце отступает: он уже здесь, нависает над чужим животом, ожидая, когда Дайн тоже почувствует, осознает, что это может быть хорошо. Нервно, но хорошо, потому что Ведрфёльнир кусает самый низ живота, подбородком постоянно задевает член за тканью белья. Немного трётся о него, когда отстраняется, даёт время, чтобы он возбудился. То, что ему хватает даже таких мелочей, он никогда не скажет, они никогда не вернутся к этому сексу ни словом, ни делом, и Ведрфёльнир хочет запомнить каждую секунду. Вряд ли видения ещё хоть раз повторятся, заставляя его раздражённо мастурбировать, лишь бы скинуть возбуждение, накатывающее в неудобные моменты, даже перестав выгонять из головы образы брата.       — Помоги мне, — просит он, когда чувствует, какой член Дайна твёрдый, как ему наверняка тесно, и тянет бельё ниже.       Дайнслейф бездумно послушен, внимает каждому слову, даёт чёртовому пророчеству исполниться. Никакого сопротивления, только понимание своего мифического долга. Он мог легко отказаться, но не стал. Знал, что всё равно оно исполнится так или иначе, раз это сказал Ведрфёльнир. Поддался, не особо раздумывая, приподнял бёдра, позволяя стащить с себя бельё, тут же сводя колени вместе в неловком, стеснительном жесте. Неуместное желание успокоить прорвалось наружу, но не словами — запас слов был предельно мал в этой ситуации — а только широким, протяжным поглаживанием по бедру.       По лицу Дайнслейфа видно, что не так он это представлял. Ранее удивляющий факт — такой красивый, статный, имеющий положение, но девственник — принимался за данность, не вызывал уже ничего, кроме вожделения стать первым. Не из неё ли, из глупой уверенности, что именно он, Ведрфёльнир, должен овладеть им впервые, и стало возможным исполнение пророчества? Уже было неважно, да и не стоило слишком много об этом думать, всё случилось бы, так или иначе.       — Я сейчас только потрогаю, — предупреждает он, надавливая ладонью между колен Дайнслейфа, ведя ею вдоль одного из бёдер, немного сжимая где-то посередине. — Не бойся, я всё это уже видел.       Возможно, стоило заменить слово «бояться» на что-то другое. Дайна вообще было сложно испугать, это была всего лишь нервозность, возможно, лёгкое нежелание, отторжение — лишь эмоциональное, потому что физически он этого точно хотел. Умение подчиняться, поистине армейское, сыграло им обоим на руку. Но всё равно дрожь выдаёт Дайнслейфа, и взгляд в потолок, будто бы отрешённый. Хочется попросить посмотреть на него, взглянуть в глаза, поцеловать. Но это не поможет успокоить, Ведрфёльнир ощущает это всем нутром, и просто не лезет, куда ему пока что не стоит заходить. Времени у них полно, он это точно знает. Вся ночь их, и сколько времени сейчас вообще не важно. Ничто их не прервёт, и Дайнслейфу не стоило так переживать, если это вообще его трогало. Вряд ли они хоть словом обмолвятся об этом после, думает Ведрфёльнир, кончиками пальцев ведя по животу, пытаясь задеть ногтями, немного царапнуть кожу. Сжимает рукой член у самого основания, довольно крепко, не боясь сделать больно и ловя ещё один вздох и первый косой взгляд. Дайнслейф всё ещё не смотрит на него прямо, стесняясь или пытаясь выглядеть не столь заинтересованным, словно не задумывается, что его желание довольно очевидно.       — Всё хорошо, — невольно говорил Ведрфёльнир, медленно начиная двигать по члену рукой. — Раздвинь ноги.       Медлительность, с которой подрагивающие колени разъехались, говорит красноречивее любых слов. Хотя Дайн и так молчит, придавленный осознанием чего-то — вынужденного секса или то, что это был его Вед. И Ведрфёльниру хочется сделать это как-то по-другому, не так тяжело для него, поэтому он немного ускоряет движения руки по члену, сжимает немного сильнее — кажется, в видениях ему так нравилось больше. Всё упирается в это чёртово пророчество, которое ведёт его само, заставляет неосознанно делать так, как видел, припоминая каждую деталь именно в тот момент, когда она так подходит к ситуации.       Когда кажется, что чужая дрожь почти отступает, Ведрфёльнир с тихим скользким звуком открывает бутылёк. В тишине, прерываемой лишь редкими вздохами, едва-едва граничащими со стонами, он удивительно громок, и они впервые сталкиваются взглядами. Но даже так молчание ничем не прерывается, ни одно слово не произносится вслух, когда льётся масляная смазка с каким-то резковатым запахом — сладким, совсем не подходящим под ситуацию. Ведрфёльнир тратит её очень много, пачкая пальцы до самых костяшек, пока просто растирает, пытается хоть так расслабить Дайнслейфа.       — Я правда никогда… — он не договаривает, но предостерегающе сжимает его руку между бёдер. — Совсем.       Ведрфёльнир мог бы повторить, что знает. Что эта фраза в разных вариациях крутилась в его голове и так, и сяк, он пытался припомнить хоть одну историю от брата, про парней ли, девушек ли, и вспоминал лишь о рассказах о тяжёлой службе и друзьях. Темы секса они почти не касались, только в контексте пересказов слухов, и то редко. Он списывал это на какую-то стеснительность Дайна, но всё оказалось проще. Тем сложнее подобрать уже сказанные когда-то слова, вспомнить их, когда голову туманит возбуждение, накопленное за эти месяцы.       — Я всё сделаю аккуратно. Только расслабься. Ты мне веришь? — прямо спрашивает он, круговыми движениями пальцев поглаживая его вход, даже не пытаясь войти и одним. Только трогает, совсем немного надавливает, чувствуя, какие пальцы жирные и липкие от смазки, но не погружает их внутрь.       — Ага, — отворачивая голову в сторону, не позволяя себе перечить, говорит он, сжимая в пальцах простыни. Ведрфёльниру известно наперёд: это будет длиться всего несколько минут, и снова завяжется неловкий диалог, почти не имеющий смысла, состоящий из коротких просьб. Хотя он и сам пытается сделать всё так, чтобы Дайну понравилось: первый палец входит и так очень медленно, туго, и он добавляет ещё масла, сам не зная для чего. Его достаточно, так мокро и скользко, что хочется сразу же добавить второй и третий. Приходится сдерживаться, зная, что это окупит всё позже, когда Дайнслейф будет издавать чудесные стонущие звуки, закрывая себе рот, пытаясь приглушить себя. Фантазии распаляют безумное сознание, и так поплывшее от стольких видений, в которых никак не удавалось найти скрытый смысл. Он же был прост: удовольствие для них обоих, постыдное, сжигающее в неловкости. Короткий взгляд наверх, и Ведрфёльнир знает, что увидит, как Дайн в напряжении прикусывает костяшку указательного пальца, изредко посматривая вниз. И сразу же, как их глаза встретились, вновь начинает смотреть куда угодно, но не на брата. Один палец внутри только распаляет желание вставить в него член, но терпеливо приходится добавить второй, третий, пытаясь согнуть их внутри Дайна так, чтобы услышать хоть что-то кроме тяжёлого дыхания. Ведрфёльнир старается не спешить, и всё равно, когда выше звучит слишком громкий вдох, дёргает пальцами немного резче, не столько растягивая, сколько трахая в желании услышать ещё больше. Мышцы на животе Дайна так сексуально напрягаются в моменты, когда он невольно сжимается вокруг пальцев, и приходится помедлить, чувствуя, как вокруг тесно сжатых фаланг он вновь расслабляется.       — Немного медленнее, пожалуйста, — почти не дрожащим голосом просит — требует — Дайнслейф, когда Ведрфёльнир немного входит во вкус и размашисто, глубоко имеет его тремя пальцами, наслаждаясь чувством влаги и тем, как у брата получается расслабляться всё лучше и лучше.       — Да, извини, ещё немного, — чуть сбивчиво произносит он, стараясь делать более плавные движения.       Уже стоило перейти дальше, но ему не хочется. Хочется добиться тихого стона, потому что у Дайна в воспоминаниях это выходило ужасно беззащитно, высоко, несколько раз выдёргивая Ведрфёльнира из пророчества именно на этих вздохах. Он пытается добиться того же, хотя всё ещё не выходит. В голове воспоминания о том, как растянуто ощущался брат на пальцах, мешается с тем, как ужасно приятно мокро это сейчас, в реальности. Он пытается немного изменить угол проникновения, но это не работает, и он лишь размеренно двигается внутри, надеясь, что это сработает. При одном резковатом — руку у запястья немного сводит от повторяющихся ритмичных движений — толчке у Дайна выходит то, на что Ведрфельнир так долго и часто мастурбировал. Тот самый тихий — нет, в пророчестве он точно казался громче, но от него волосы встали дыбом от внезапного удовольствия, а по коже побежали мурашки. В паху острым уколом удовольствия отдалось желание.       — Хватит, — Дайнслейф перекинул руку через лицо, закрывая локтём глаза. — Давай быстрее.       Все видения были какой-то шуткой — они не передавали и десятой доли того, как всё было на самом деле. В них не было того же ощущения чужого желания, собственной нервозности. Ничего настоящего вообще не было, и сейчас Ведрфёльнир чувствует всё это как никогда и ни с кем. Едва заметные звуки — влажное скольжение пальцев, шорох простыни — сейчас бьют в уши, каждый из них добавляет того, чего на самом деле не хватало всё это время. В них средоточие настоящей жизни, годами спрятанной в расплывчатом ощущении призраков будущего. Со стороны будто что-то отделяло Ведрфёльнира от этого, толстое стекло, стена, из-за угла которой он выглядывал раньше или нечто подобное.       Введя пальцы ещё раз, до самых костяшек, он ухватывает ещё немного такого Дайна — его лицо всё розовое от возбуждения и смущения. Хочется чистой рукой провести по его щеке, почувствовать, какая она горячая от этого, но всё равно не удаётся противиться судьбе, и Ведрфёльнир делает всё так, как должен, наливая ещё смазки, чтобы когда он вошёл, был вульгарный и пошлый хлюпающий звук. Сдерживать себя приходится с огромным трудом — это не тот бой, в котором ему легко победить — и он лишь головкой проникает внутрь. Немного покачивает бёдрами, перехватывая Дайнслейфа под коленом покрепче, старается входить медленно, не сорвавшись сразу на грубые толчки. В нём настолько безумно хорошо, что хочется забыться, сходу взять быстрый темп, едва не ложась сверху, рвано двигаясь. Дайнслейф всё ещё до невозможного тихий, не говорит ничего, отдаваясь на волю судьбы в лице брата — только сжимает предплечье Ведрфёльнира. В моменты, когда что-то было слишком — слишком быстро, слишком резко — пальцы сжимаются сильнее, давая понять, что что-то не так.       — Всё хорошо, — тихо бормочет Ведрфёльнир, поглаживая бедро брата, когда входит целиком. — Не больно?       Он не знает точно, говорил ли такое он в пророчестве — наверняка да, но сейчас слова идут сами, над ними даже не удаётся подумать. Дайнслейф и тут не отвечает — издаёт какое-то мычание, похожее на «мгм». Его пальцы немного отпускают, сжимают руку уже не столь сильно. Совсем мимоходом Ведрфёльнир отмечает, что простыня под братом стала темнее цветом, настолько он вспотел. В его руках он кажется обжигающе горячим, под ладонью чувствует жар, ведя ею по животу, доходя до груди и легко царапая короткими ногтями.       Двигается совсем медленно, едва ли не теряя голову от того, как мало. Ведрфёльнир хочет глубже, быстрее, хочет убрать руку от лица, но не вмешивается в провидение — великодушно позволяет, отдавая это на откуп самому Дайнслефу и судьбе. Хочется поцеловать, очень долго, замерев глубоко внутри него, но не получается разорвать замкнутый круг своего знания, и он только неспешно двигается в брате, ловя чужие вздохи и редкие тихие стоны.       — Немного медленнее, — тихо, каким-то не то сиплым, не то просто шепчущим голосом говорит Дайнслейф, чуть только получается войти во вкус, начать двигаться в нужном темпе.       Он даже руку убирает с лица — не смотрит прямо, всё ещё жмурится, но теперь сжимает в пальцах простыни и второй рукой. Всё ещё безумно хочется больше контакта с его телом, хотя бы немного, и Ведрфёльнир опускается ниже, опирается о свой локоть. Толчки от этого выходят менее глубокие, немного под другим углом, но и так неплохо — по частому дыханию Дайнслейфа он понимает, что тому, кажется, так нравится даже больше. Всё чаще эти вздохи переходят в задушенные стоны, которые он всеми силами пытается скрыть, и ни о каком «медленнее» уже речи не идёт. Ведрфёльнир двигается как попало, мнёт руками бока брата, пытаясь удержать его на одном месте. Он мечется по простыням, не то пытаясь слезть с члена, не то, наоборот, насадиться на него, и поза до того неудобная, что они просто мешают друг другу. Одной рукой он протискивается между их животами, сжимая чужой член, наверное, слишком грубо — Ведрфёльниру самому нравится гораздо слабее и медленнее — надрачивая, пытаясь закончить это, позволить брату кончить, а потом самому завершить всё так, как ему нравится. Всё выходит как-то грубо, без того самого «медленнее», о котором ранее так просил Дайнслейф, но никаких возражений — только стоны, становящиеся всё более громкими и свободными, без попыток подавить их.       Последний звук, изданный им, слишком отпечатался в памяти Ведрфёльнира, ещё в моменты, когда он всё это видел не наяву, а только в своей голове. Такой высокий стон, сопровождающийся едва ли не судорогой, настолько крупной и частой дрожью, что он испугался бы за брата, не зная, что для него такой оргазм — яркий, громкий — что-то вроде нормы, после которой он и двигаться будет не в состоянии. После этого ему удаётся на пару секунд замедлиться, подняться, усаживаясь и закидывая одну ногу Дайнслейфа себе на плечо, вбивая его в постель уже не сопротивляющегося, очень тихого. Особенно тихим он казался в сравнении с теми стонами, которые были раньше — сейчас они вновь сменились на тяжёлое дыхание.       Будь у них ещё время, ещё несколько попыток, вся ночь только для них двоих, и Ведрфёльнир сдался бы прямо сейчас. Но он терпит, тянет их единственный, как он смел надеяться, гадкий и противоестественный секс ещё хотя бы на пару минут. Когда Дайнслейф такой расслабленный, всё ещё с закрытыми глазами, по какой-то быстро появившейся привычке сжимающий простыни, но лишь едва-едва. В тишине, прерываемой громкими вздохами, когда Ведрфёльнир лишь по чуду сбивается на стоны, было ещё больше постыдного удовольствия, в котором он растворяется, громко и протяжно выстанывая лишь в самом конце. Несколько раз по инерции он ещё толкается внутрь, заполняя его спермой, а перед глазами плывёт чужое лицо, раскрасневшееся и почти умиротворённое.       Так сильно и хорошо ему никогда, наверное, не удавалось кончить — безумная мечта, облачённая в приказ судьбы, исполнилась, хотя бы немного приводя голову в порядок. Ему хочется ещё раз трахнуть его, грубее, на этот раз взяв брата сзади. Поставить его на колени, возможно, перехватить руки сзади — так, чтобы Дайнслейф позволил удерживать себя, не сопротивлялся, разрешал сам. Диким раздражением откликается где-то внутри необходимость просто выйти, отсесть на пару ладоней и сказать что-то адекватное.       — Вед, а это правда было так важно? — Дайнслейф первым подаёт голос. Он выглядит всё это время едва ли не спящим, с закрытыми глазами, почти не двигаясь. Его выдаёт только то, что веки немного дрожат, но если не присматриваться, то почти незаметно.       — Да, — кривит душой Ведрфёльнир, прикрывая глаза, чтобы не смотреть на лицо брата. — Я же обещал говорить тебе о пророчествах правду.