Ниже пояса

Он больше не смотрит на нее. Вернее, смотрит лишь сквозь нее. По-другому. Говорит теперь всегда только по делу — короткими, отточенными фразами, ввинчивает их прямиком в висок острым безразличием. «Передай оружие». «Воды нет». «Смена через час». Его голос за эти дни становится до безумия чужим — сиплым, простуженным, будто Ян эти три месяца то и делал, что жевал стекло. Три месяца… Три месяца вкупе с этой недельной молчаливой обработкой превращают ее жизнь в консервную банку — вроде целая, но проржавевшая и вздувшаяся от невысказанного. Гадкие вопросы прижигают небо, неприятно крутятся и извиваются на языке. Но не материализуются — ей нечего ему сказать. Может только показать. Лэйн решает вскрыть эту банку. Этим вечером надевает все, что осталось от прежнего мира: черные кружева, вминающиеся в кожу, как сетка от матраса, чулки с затяжками и черное, короткое платье, ткань которого буквально шипит на коже статическим разрядом. Оно такое узкое, что веревками перетягивает все тело, будто бы оставляя на коже растянутые алые полосы. Словно отпечатки чьих-то нетерпеливых пальцев. Жаль, не его. Теперь она сидит на краю стола, выставив одну ногу так, что свет от дешевой светодиодной лампы, вкрученной в потолок бывшей подсобки, лижет голую кожу выше ботинка. Лезет под подол, заливает ложбинку меж грудью. Комната — четыре на четыре. Стены серые, как пепел, краска пузырится над головой влажными мозолями. В углу стоит ржавая раковина. По штукатурке ползут венозные трещины. Пол — линолеум, когда-то белый, теперь липкий даже вроде бы в сухих местах. Комната пахнет сыростью и тоской. Жгучим отчаянием. И совсем приглушенным, бурлящим пока еще на самом дне желанием. Сомнение ползет по позвоночнику ледяным языком. Грызет между лопатками. Тактика Лэйн, выверенная с утра до мельчайших деталей, как чертеж механизма, вдруг дает сбой. Ее тело предает ее — каждая пора выстреливает микроскопическим «а что, если», кожа покрывается предательской рябью. Внутри все сжимается в холодный скользкий ком. Остается только вдохнуть поглубже, вжаться в стол. Собраться. И ждать. Впрочем, ей не впервой. Лэйн не нужны его объяснения. Объяснения — это слова, а слова врут. Уж кому, как не опытному криптографу знать об этом. Ей нужна правда другая, что пишется на языке мышечных сокращений, расширенных зрачков и сбитого, рваного дыхания. Та, что прячется ниже пояса. Простая, животная аксиома: его тело все еще хочет ее. В обед она крадет из засаленного кармана пальто пачку «Мальборо». Сигареты пахнут им — его потом, его злостью. Лэйн вытягивает одну, вертит в пальцах. Табачная кишка шелестит внутри. Белый цилиндр напоминает ей что-то из старого аптечного набора — стерильное, хрупкое и жуткое одновременно. Капсула с медленно разрушающим организм ядом в бархатном футляре. Как Лэйн. Такая же красивая обложка и такой же трупно-ядовитый наполнитель. Все ее естество — это медленно убивающий табак, завернутый в шелк и кружево. Нечеловеческое существо, лишь притворяющееся девушкой. Неудивительно, что когда-то он потянулся к ней, как к этой пачке: Ян всегда имел слабость к изящно упакованной смерти. Узнал свое, родное. Белый фильтр слегка помят — она представляет, что это отпечаток его зубов. Прикусывает точно в том же месте. Воспоминания отдают в челюсть приторно-сладкой болью: раньше его зубы занимались только тем, что выщелкивали синяки на ее теле. Тошно. Бумага прилипает к помаде, пунктирном очерчивая кровавое кольцо. Лэйн зажигает спичку. Серная головка вспыхивает с коротким, болезненным шипением. Непрожеванный обед комом подкатывает к горлу. Каждая секунда растягивается свежей раной, которую медленно, с извращенным наслаждением, ковыряют острым ножом. Она точно знает — он придет. Курильщик с многолетним стажем почувствует ломку кожей, ощутит пропажу на уровне фантомной боли в легких. И непременно явится. Дверь протяжно ноет, будто ее долго поддевали ломом. На пороге он — Ян, залитый грязным желтым светом из коридора. Он заполняет собой весь проем, так, что плечи почти касаются косяка. Видимо, он только вернулся с ежедневного патруля. Снежная крупа медленно тает в его волосах, бисеринки пота скатываются по вискам. Там, где когда-то скользили ее пальцы, теперь петляют эти влажные, предательские тропинки. Она с точностью хирурга помнит очертания его шрама, небольшой ямочки под губой, точеного подбородка. Как жалко. Даже думать об этом кажется ей преступлением. Словно Ян почуял бы это мгновенно — влез бы в ее сознание и выскоблил бы себя оттуда дочиста, оставив после себя лишь стерильную, выжженную пустоту. Лэйн ловит на себе его взгляд. Пристальный, возведенный на нее курком. Изменившийся. Зелень его радужек будто погасла, почернела и провалилась в какие-то глубины. Там не была даже Лэйн. Взгляд Яна затягивается тугим узлом вокруг ее бедер, талии, поднимаясь выше — к шее. В собственной коже физически тесно. В теле беснуется рой ос: они бьются о ребра, слепые и яростные, жалят внутренности, превращая их в один сплошной ноющий синяк. Тело сжимается, скукоживается, а внутри все раздувается, оттесняя легкие и оставляя для воздуха лишь крошечный, тоненький свист. — Лэйн, — его голос плоский, без вопросительной интонации. Просто констатация факта. — Интересный выбор. «Мальборо». Он делает один шаг, который тут же поглощает пространство между ними. — А еще, — он выпускает слова струйкой дыма, которого не было, — у меня точно такие же после обеда пропали. Целая пачка. Вот так совпадение. Забавно, не находишь? Еще шаг. Теперь она видит каждую пору на его лице, каждую засохшую царапину. Руки возводят баррикады по обе стороны от Лэйн, упираются в паре сантиметров от ее бедер. Становится трудно дышать. Близость с Яном, особенно спустя долгие месяцы вдали, обезоруживает с непривычки. — Ты не знаешь, куда они могли подеваться? — Ян медленно, почти ласково, проводит пальцем по краю стола и выстукивает незамысловатый ритм. Или же это стук ее сердца, которое вот-вот остановится? Лэйн чувствует, как по спине пробегает разряд — тот самый, грязный и знакомый, что сводил живот три месяца назад. В горле пересыхает. Сигарета во рту только усугубляет положение. Она затягивается так глубоко, что дым заполняет все — легкие, пищевод, ту пустоту под ребрами, что ноет с того самого дня. Мазохизм. Один из немногих способов почувствовать себя живой. — Понятия не имею, — Лэйн выдавливает слова с такой гарью, с которой затягивается сигаретой вот уже второй раз. В легких припекает, однако лицо сохраняет статичную мертвенную неизменность. Ее ноги в грубых берцах бессмысленно болтаются в воздухе — она выжидает. — Интересная форма протеста, — его голос отдает сухим скрежетом. — Не знал, что ты куришь. Ян качает головой, притворно-осуждающе. Лэйн хмыкает, слегка прищурившись. — Привыкла к этому привкусу на губах. Напоминает о прошлом. Глаза Яна, до этого отражающие лишь туманную муть, сейчас вспыхивают живым, жирным блеском — радужка теряется в раз за расширившимся зрачком. Под кожей челюсти дергаются желваки. Сбой в системе. Мышечный спазм, видимый невооруженным глазом. Лэйн уже практически слышит треск в его выкованной за три месяца броне. Практически. Осталось только надавить. Чуть-чуть. Самую каплю. И вся эта дурацкая, выстраданная крепость рухнет к ее ногам. И она сможет, наконец, запустить пальцы в эту рану. — И ты решила, что лучший способ вспомнить это испортить легкие моими сигаретами? Я тронут, Лэйн. До слез. — А иначе твое внимание не привлечь. Черты его лица так близко, что расплываются. А ее сердце, эта тупая мышца, которую она три месяца в упор не видела, сейчас бьется в истерике, как непрерывный мотор. Узнает хозяина и сходит с ума. Оно и не удивительно. Оно всегда реагировало подобным образом только на него — блядский предсказуемый кусок плоти с сосудами. Сука. — А тебе, оказывается, так нужно мое внимание? Ян перехватывает сигарету лишь двумя фалангами — на секунду ей, что совершенно иронично, будто перекрывают кислород — и, засовывает промеж своих губ, смазывая алые очертания ее стойкой помады на фильтре. На нем теперь образуется пошлое, влажное месиво. Сигаретный дым, выпущенный в ничтожном радиусе от ее лица, ударяет в нос, и на глаза наворачиваются слезы-предатели. Лэйн проглатывает выворачивающийся наизнанку кашель. И смотрит на Яна. — Не внимание. Мне нужен ты, — фраза, вылетевшая с такой легкостью, оставляет вязкое послевкусие слабости. И Лэйн совершенно точно не может позволить ему пустить корни. — Ты хочешь меня, Ян. До дрожи. Так же отчаянно, как и я тебя. Просто я хотя бы могу себе в этом признаться. Желудок крутит спазмом от одного его взгляда, от этого ебучего чувства беззащитности. Даже вздохнуть нечем: затхлый кислород душной и прокуренной каморки ползет не в легкие, а в голову. Выкуривает здравый смысл и ясность. Все плывет. Распадается на волокна. Лэйн не знает, сколько проходит времени — идет ли оно вообще? Возможно, оно застыло вместе с комнатой, вместе с лицом Яна, вместе с ее собственным сердцем, которое она не чувствует уже несколько ударов подряд. Дышит ли она вообще, пока ждет, пока в нем что-нибудь дрогнет — мышца, зрачок, хоть что-то. Ждет, что он наконец разорвет эту гулкую тишину, в которую она вывалила все. Все свои страхи, все свои «прости» и «я скучала», вывернутые наизнанку. Лэйн превращается в один большой, напряженный мускул ожидания. Кажется, будто воздух не поступает в легкие, а лишь густеет где-то в горле. Признание все еще висит в воздухе между ними. Голое и неприкрытое. А он молчит. И молчание Яна материализуется, становится физическим объектом, давящим на барабанные перепонки, на глазные яблоки. И Лэйн, всего на секунду, ловит себя на мысли, что сейчас он развернется и уйдет. А его спина станет последним, что она увидит в этой комнате. Но вместо этого угол его губы ползет вверх, вытягиваясь в ту самую, знакомую до тошноты ухмылку — самодовольную, чуть кривую, тянущую за собой шрам. А ее собственное дыхание, застрявшее в горле, наконец падает обратно в легкие, обжигая их ледяным кислородом. — Надо же. Какая проницательная, — сталь в его голосе слегка притихает. Он делает еще одну затяжку, выпуская слова вместе с едким дымом. — Жаль, что на прозрение ушло столько времени. Ян сплевывает мокрый, изжеванный окурок прямо на пол, тут же притаптывая его подошвой. Сочно, с хрустом. Терпение, туго натянутое струной, рвется с сухим треском: он резко — так, что воздух вышибает из легких хриплым выдохом — запрокидывает Лэйн на стол. Металл холодно скребет по лопаткам, но это только внешне. Внутренний жар, пульсирующий в глубине тела, мог бы расплавить сталь в вязкую лужу. Лэйн удивляется, почему на ее коже до сих пор не вскипает испарина. Пальцы Яна с нажимом погружаются в шелковистую глубину смольных волос, случайно выдергивая несколько отдельных прядей. Под ребрами предательски взрывается сердце, словно граната, разрывающая грудную клетку изнутри. Лэйн впадает в совершенно запредельный экстаз. Истерика нервных окончаний. Победа. Ян слюняво лобзает шею, опускаясь вниз по извилистому стоку вены — до ямки ключиц. Кожа под его губами горит. — Хочу. Ужасно. До дрожи. До потери пульса. До того, чтобы снова позволить тебе себя предать, — дыхание Яна рвется на куски, сплевывается жаркими отдышками на ее тело. — Довольно честно, Лэйн? Лэйн не отвечает. Она смакует каждый оставленный им поцелуй на ее теле, впитывает в себя всю влагу, как давно иссохшая, выброшенная на мусорку губка. Даже своим словам она не доверяет — звуки, издаваемые ею совершенно непроизвольно, и так выдадут извращенную голую правду. Вытянут ее наружу вместо лишних фраз. Она впивается в его волосы всей пятерней, с таким давлением, будто пытается через темя добраться до его мозга. Ногти царапают скальп, намертво наматывая пряди на фаланги и впиваясь в кожу. Лэйн практически вталкивает его в себя. Ввинчивает в шею, в ключицу, куда приходится — ей необходимо почувствовать каждый сантиметр такой родной до боли плоти. Теперь наконец можно. Теперь можно трогать его без этой дурацкой морали, что гнездилась в ней все дни тошнотворного молчания. Он ведь сдался первым — сдался в ту же секунду, как его сапоги застыли на пороге ее комнаты, в луже растопленного снега с подошв. — Я ждал. Все это время. Ждал, когда ты вернешься и скажешь это. Прежде терпеливый и уравновешенный Ян, сейчас подвергается самому интенсивному, запущенному симптому Паркинсона: руки трясутся, в попытке сорвать обертку платья в одно движение. Лэйн и самой кажется, будто все движения смазанные и заторможенные — каждый вздох растягивается в липкую, невыносимую вечность. Хочется рвануть, ускорить эту пытку до щелчка в суставах, до хруста, до полного онемения конечностей. Чтобы все внутри перешло на предельные обороты и наконец отключилось. Вот он поглаживает бедра, проводит языком по груди, успевая стянуть с плеча намертво впившуюся лямку, что уже сточила кожу в мясной порошок. А потом целует. Губами, которые в ее памяти были мягкими, почти небесными. Теперь они — потрескавшиеся, влажные от слюны, голодные до плоти. От его нежности Лэйн тошнит — буквально, кислотной желчью подкатывает к горлу. Внутри у нее все и так вскрыто наживую, а эта его, чертова, бережность, словно спирт, льюшийся прямо на оголенный нерв. Ее тошнит от собственной непригодности для этой нежности. — Не надо, — она шепчет хриплым надломом, слегка отстраняясь от таких манящих, желанных губ. Дура. — Просто возьми меня так, как будто презираешь. Так, как я заслужила. Дура. Лэйн, с ее враньем, с ее кражей этих дурацких сигарет, с ее молчаливой ненавистью последних трех месяцев просто не заслуживает, чтобы он так к ней прикасался. Не заслуживает, чтобы его рука вдруг вот так легла на поясницу с такой знакомой, такой уставшей лаской. — Пожалуйста, — добавляет она уже беззвучно, лишь губами, и это «пожалуйста» падает между ними, как тот самый окурок. Лэйн пробирает отчаяние. Она хочет, чтобы каждый его жест подтверждал: да, она недостойна. Да, она испортила все, к чему прикоснулась. Ей нужна боль, резкость, чтобы стереть себя в порошок, а он подсовывает ей это... Даже сейчас, смотрит с таким ебаным пониманием, что хочется выть. — Хорошо. Раз ты так хочешь. Ян лишь на секунду выныривает, быстро сканирует помещение взглядом и стаскивает Лэйн со стола. И даже тут не бросает, а опускает ее, будто боится разбить хрупкие кости, спрятанные в этой разгоряченной плоти. Он разворачивает ее к стене, приподнимает за бедра — движения резкие, отработанные, будто заряжают оружие. Одной рукой он заламывает ей руку за спину, до щелчка, прошивающего позвоночник прямо до мозга. Его другая ладонь, вся в ссадинах и слоистых бинтах, впивается ей в бедро, задирая подол платья. Лэйн улавливает сквозь туман в ушах лишь два звука: шелест падающих брюк и влажный, приглушенный шлепок о кожу. Плевок. Смазка, приготовленная на скорую руку. Член входит резко, без подготовки, разрывая сухую напряженность внутри. Лэйн практически всхлипывает. Вот оно. Желанная, ясная боль, которую она так выпрашивала. От каждого толчка зрение плывет, как испорченная касета — полосами, рябью, белыми шумами на краях. А в фокусе все та же серая стена, узоры плесени на штукатурке, похожие на карту несуществующих стран. И мысль, липкая и ненужная: а что бы она увидела, окажись лицом к нему? Какое бы выражение у него было, когда он в нее входит — маска отстраненности или та самая, знакомая до тошноты одержимость? Проверять желания нет. Лэйн не сможет вынести эту картину: его лицо, искромсанное по ней тоской. А еще хуже — тот ебучий, предательский трепет в пальцах, с которым он до сих пор касается ее грязного тела. Незаслуженно. Она не заслуживает ни капли тепла, даже самого грязного, самого потаенного. Заслуживает только такой же грязной, как и она сама, стены и его ненависти, запечатанной в каждом движении. Кожа на ее талии запоминает форму его пальцев — пять багровых островков с каждой стороны, которые уже завтра расцветут фиолетовыми разводами. Фаланги вдруг смещаются выше, к груди, и давление меняется — теперь он не просто держит, а ощупывает контуры выступов, легонько водит большим пальцем по соскам. Прекрати. Прекрати. Прекрати это. Темп ускоряется. Пальцы меняют траекторию: ползут вверх, затягиваясь на шее Лэйн тугим жгутом, идеально отлитым под изгибы ее тела. Кожа под ними сначала белеет, потом проступают багровые дорожки, точно прожилки на мясе. Лэйн чувствует, как воздух истончается, становится тягучим, как сироп. Кровь ударяет в виски частым, густым стуком. Глаза слезятся, но она не сопротивляется. Наоборот, ее тело само тянется навстречу этому давлению, к долгожданному наслаждению. Она уже почти ощущает это странное, физическое очищение. Отдача проходит по всему телу. Лэйн чувствует, как ее внутренности плавятся и превращаются в что-то горячее и бесформенное. А Ян, не прекращая двигаться, наклоняется ближе, и его губы прижимаются к ее уху: — С-сука. Почти… Ян вгоняет в нее всю прошенную ярость, всю скопленную обиду, с таким размахом, что стена вздрагивает, осыпая их плечи мелкой цементной пылью. Лэйн просила именно этого — и он исполняет. Однако Ян, совершенно неосознанно, вдруг собирает прядь с ее лица, влажную от пота, и закидывает за плечо. Жест бессознательный, рефлекторный, до жути привычный. Банально, чтоб ей было чем дышать. Но Лэйн от этого накрывает сразу, без предупреждения: конвульсия бьет снизу вверх, сводит живот и вышибает из горла дикий, надломленный звук. Парадокс мать его. Лэйн кончает — с судорогой, кусая губу до крови, в попытке заткнуть стыдливый стон. Ненавидя его за эту слабость. И себя — за то, что тает от прикосновения, которого не заслуживает. За то, что ее тело, грязное и виноватое, осмеливается цеплять кайф от чего-то чистого. Тело, сдавшееся крошечному проявлению человечности, которого она так боялась. Следом после нее кончает Ян — гортанно постанывает над самым ухом, заставляя ее сомкнуться вокруг него еще теснее. Судорожно, почти болезненно. Мокрый, вязкий жар просачивается в тело, концентрируется внизу живота. В груди отчего-то тоже разливается тепло. Блядство. Ян, Отродья бы его побрали, не умел иначе. Лэйн чувствует, как под грубостью, под всей этой грязью и яростью, сквозит та самая, знакомая до боли нежность. Неуместная, проросшая совершенно невовремя. И от этого хочется плакать. Или смеяться. А может, просто кончить еще раз, пока эта хрупкая планета еще не развалилась целиком. Лэйн поступательно обмякает в его руках, превращаясь в бесформенную лужу. Звуков нет — ей будто в уши протолкали вату. Спазм медленно отступает, оставляя после себя лишь влажную дрожь в коленях и пульсацию где-то глубоко внутри. Лэйн, все еще прислоненная лбом к прохладной стене, слышит тяжелое дыхание Яна за спиной. Его руки, только что державшие ее в стальных тисках, теперь скользят к ее талии. Просто лежат, тяжелые и теплые, почти заботливые, будто проверяют жива ли кожа. Ян выходит медленно, с мокрым звуком, который кажется Лэйн самым неприличным за весь вечер. Он не говорит ничего. Просто тяжело дышит, прислонившись лбом к стене над ее плечом. Потом отодвигается, подбирает с пола наспех скинутые джинсы — слышится короткий «вжух» молнии. Со стола прихватывает помятую пачку — ту самую, что Лэйн стащила еще утром, пока он чистил оружие у склада — и достает из кармана зажигалку с дурацким изображением черепа. Разминает в пальцах одну сигарету и подносит к губам. Зажигалка высекает короткую вспышку, освещая его острые и влажные скулы. Он садится рядом, спиной к стене. Глубоко затягивается, а затем протягивает ей тот же белый цилиндр: — Будешь? Дым стелется между ними едкой пеленой. Лэйн смотрит на сигарету, на его до сих пор охваченные легким тремором пальцы, что недавно вминались в ее бедра до красноты. — Не курю. Реальность доходит до Яна смазанными урывками. Сначала в зеленых глазах плещется пустота, потом — медленное осознание, и наконец из него вырывается хриплый смешок. Смешок курильщика. — Вот как. Раз уж мы тут откровенничаем, — сигарета вращается в пальцах, описывает круги вокруг его фаланг. — «Это» не потому, что ты этого заслуживала. Это потому, что ты этого хотела. А я всегда даю тебе то, чего ты хочешь, не так ли? Даже когда это тебя уничтожает.