Малкольм

      Наверняка этим старым мразям из состава Визенгамота казалось чертовски забавным — нет, не просто забавным, а прямо-таки экзистенциально-удовлетворяющим — лишить магии самого богатого, самого чистокровного, самого высокомерного наследника в Британии.       О, они не просто вынесли приговор — они его репетировали. По ночам, за бокалом выдержанного виски, в своих пыльных кабинетах, увешанных портретами предков. Они обсуждали каждую формулировку, каждую паузу, каждый взгляд, которым будут смотреть на меня, когда я упаду на колени. Они мечтали о моём унижении так же страстно, как некоторые мечтают о любви.       Изгнать. Вычеркнуть. Стереть имя Малфоев из всех книг, из всех списков, со всех памятных досок. Не просто лишить магии — лишить смысла. Лишить мира, в котором я был кем-то. А теперь? Теперь я — никто. Просто ещё один маггл с пустыми карманами и сломанной психикой.       Уроды.       Тогда я поклялся: «Значит, я, блядь, вам назло стану самым успешным и богатым магглом в этой проклятой стране. Я буду зарабатывать столько, что ваши дети будут мечтать о том, чтобы просто подать мне пальто. Я куплю особняк напротив Министерства и каждый день буду пить кофе на балконе, глядя, как вы, дряхлые ублюдки, ползёте на работу. А потом… потом вы сами приползёте ко мне на коленях и будете умолять: “Вернись, Драко. Вернись, хоть без магии. Просто вернись — нам так одиноко без твоего презрения”.»       Так я думал пять лет назад.       Но правда — мерзкая, вонючая, неотвязная правда — в том, что начинать с нуля в мире, где тебя никто не знает, где твоё имя ничего не значит, где ты не можешь даже волшебной палочки достать из заднего кармана или щелчком пальцев призвать эльфа… это не трудно. Это пиздец как трудно.       Оказалось, что я нихрена не приспособлен к самостоятельной жизни. Я не умел варить яйца. Не знал, как заплатить за электричество. Не понимал, почему люди в очереди в супермаркете не кланяются мне. Я не знал, как говорить с теми, кто не боится меня.       Для своих новых «друзей» — а точнее, для коллег по работам и соседей по лестничной клетке — я придумал охренительную легенду. Старомодные родители, домашнее обучение, строгий этикет, устаревшие манеры. Я говорил с лёгким акцентом, который сам себе придумал, и первое время носил рубашки с идеально накрахмаленными воротничками, даже если за окном было +30. Я вёл себя так, будто мне принадлежит мир.       Скажи я им правду — что когда-то мой мир и правда принадлежал мне, что я мог приказать домовику подать мне завтрак на золотом подносе, а потом «освободить» его за то, что кофе был на два градуса холоднее, чем нужно — они бы просто рассмеялись мне в лицо.       Легенда была кривая, как моя улыбка после третьей чашки дешёвого кофе. Но, похоже, в неё верили. А звали меня теперь Малкольм Драгон. Я сам придумал это имя пять лет назад, в ту ночь, когда запечатал двери и вышел из особняка Малфоев в последний раз. Тогда мне казалось, что это звучит круто. Как имя героя. Или хотя бы антигероя.       Сейчас от этого имени меня тошнит.       Ладно, я запизделся.       За пять лет я был кем угодно: продавцом дешевого тряпья, официантом в забегаловке, где подавали чай с молоком в кружках с трещинами. Я работал в колл-центре, где меня посылали матом каждые три минуты. Я продавал страховки, которые сам не понимал.       Выше старшего продавца я так и не поднялся. И то — на этой должности продержался два месяца. Хер его знает почему.       И вот я здесь.       Пять лет спустя стою на кассе посудного магазина. Да-да, посудного. Но не того, где хрустальные тарелки стоят по тысяче фунтов и продаются только по предварительной записи. А того, где кружки — по три фунта, ложки — по полтиннику, а сервиз на шестерых можно унести в пакете из соседнего супермаркета.       И знаете, блядь, что?       Мне нравится.       Да-да-да. Мне реально, по-настоящему, по-дурацки нравится.       Я не совсем понял, когда это произошло. Может, в тот день, когда я впервые помог дедушке выбрать чайник с розочками, потому что «он напомнил ему о жене». Может, когда я упаковал для плачущего ребёнка тарелку, которую он случайно разбил, и сказал, что это «особый артефакт, который теперь защищает дом от злых духов».       В один момент я проснулся в своей съёмной студии размером с конуру, где душ за занавеской, а кухня — это плита на подоконнике. И улыбнулся. Не саркастически. Не с горечью. А просто… улыбнулся.       Я предвкушал рабочий день. Чёрт возьми, мне нравилось помогать старушкам выбирать сервиз для подружек на восемьдесят пятый день рождения. Я общался с туристами больше, чем положено по инструкции, и всегда спрашивал, откуда они. А потом продавал им кружки с Биг-Беном и тарелки с Лондонским глазом — и делал это так, будто это не сувениры, а реликвии.       Я упаковывал даже самые дешёвые ложки так, словно это гоблинское золото. Заворачивал в бумагу, перевязывал бечёвкой, добавлял бирку с надписью «С любовью из Лондона». И, Мерлин, я кайфовал от этого.       До вот этого самого момента.       Да, весь мой внутренний спич — это секунда времени, которая прошла в реальной жизни. Секунда, в которую я поднял глаза и увидел человека, стоящего передо мной с двумя кружками в виде тыкв в руках.       И ёбаное время замерло.       Как там обычно пишут в дешёвых романах: «Прошла минута. А может, год». Вот по моим меркам прошло ёбанное тысячелетие. Всё вокруг замедлилось: пылинки в воздухе, звук колокольчика у двери, даже моё собственное сердце.       А потом она наконец оттаяла.       И сказала то, чего я ожидал от неё меньше всего.       — Ахуеть, — сорвалось с уст внезапно пиздец какой красивой Гермионы Грейнджер.       И знаете, что сделал я?       Блядь, ни за что не угадаете.       Я расхохотался.       Сука, я не смеялся так, наверное, никогда. Я просто не мог остановиться. У меня болели щёки, пресс (который я, к слову, никогда не качал — несмотря на все ваши фантазии о блестящих торсах чистокровных аристократов), и даже горло.       А знаете, что в этот момент делала она?       Она, блядь, тоже хохотала. Свободной рукой вытирала слезы, которые текли от смеха, и прижимала кружки к груди, будто боялась, что они упадут.       А потом какая-то мразь сзади неё прокашлялась и раздражённо бросила:       — Может, вы прекратите страдать ерундой и пробьёте мои тарелки?       «Пробить я могу тебе только в ебальник», — хотел ответить я. Но вместо этого, всё ещё улыбаясь до ушей, спросил:       — Нужен ли вам пакет? И есть ли у вас бонусная карта?       Когда мразь ушла, я снова посмотрел на Гермиону.       Она неотрывно смотрела на мой бейджик и, кажется, пыталась сдержать очередной приступ хохота.       — Малкольм? — сдавленно пролепетала она.       — Малкольм Драгон, — очень серьёзно ответил я, как будто представлялся на приёме у королевы.       Секунда.       И мы снова заливаемся хохотом. Она даже присела на корточки, видимо, не в силах противостоять моему великолепному чувству юмора.       — Мерлин, Малфой, — прохрипела она, вытирая глаза. — Какого хрена ты тут делаешь?       — Работаю, — спокойно пожал плечами я, всё ещё улыбаясь.       — Ты серьёзно? — Она явно была в шоке.       И я уже собрался ответить что-то в духе «А ты думала, я буду торговать акциями на Уолл-стрит?», как вдруг звонок колокольчика оповестил, что в магазин вошёл новый покупатель.       Я улыбнулся — на этот раз по-настоящему.       Моя любимая миссис Перри.       — Малкольм, дорогой! — проскрипела она своим старческим, но удивительно бодрым голосом. — Представляешь, Сидни вчера померла!       — Что вы, миссис Перри? — ужаснулся я. — Мы ведь позавчера выбирали ей чайную пару на сто пятьдесят восьмой день рождения!       — Да, представь, мой мальчик. Но это ничего! Я подарю этот чудесный набор своей невестке! — воскликнула она и развернулась. — Ну всё, пока, мой мальчик! Хорошего дня!       Гермиона смотрела ей вслед, прижимая кружки-тыквы к груди, как будто пыталась понять, попала ли она в параллельную вселенную.       — Она что… зашла просто рассказать тебе, что её подруга умерла?       — Ну да, — нахмурился я. — Это уже третья подруга, которая померла за этот год. Я переживаю за здоровье миссис Перри, по правде говоря.       Гермиона поставила кружки на кассу и вперилась в меня очень требовательным и серьёзным взглядом.       — Малфой, если это шутка… то она затянулась!       — Надеюсь, что шутка, — сказал я. — Мне будет больно потерять эту милую старушку.       Она молчала секунду. Потом вдруг резко спросила:       — До скольки ты работаешь?       — До восьми, — так же внезапно ответил я.       — Я приду, — заявила она, не терпя возражений, — и мы пойдём пить пиво!       Я, конечно, охренел. Но виду не подал. Вместо этого я очень серьезно ответил:       — Э-э-э…       — Вот десять фунтов за кружки! — Она шлёпнула пару купюр на кассу и вышла из магазина.       Колокольчик звенел ещё, кажется, год.

〰️

      Это полный пиздец.       Она реально пришла.       Я отпускал последних покупателей, когда вдруг почувствовал, как ладони предательски потеют. Не от жары или усталости, а от того, что на входе, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди, стояла Гермиона Грейнджер.       Я уже говорил, что она была пиздец какая красивая? Так вот, говорю ещё раз. Нет, не просто пиздец какая красивая — а охуенно пиздец какая красивая.       И будь я на самом деле Малкольмом Драгоном — простым, безымянным магглом с дешёвой квартирой и ещё более дешёвой жизнью — я был бы самым счастливым Малкольмом на свете.       Но я не был Малкольмом.       Я был Драко Малфоем. И Драко Малфою нельзя было считать Гермиону Грейнджер охуительно пиздец какой красивой. Это было против всех законов чистокровной логики, против всей истории, против самого смысла моего существования.       — Это твой магазин? — внезапно спросила она, когда я стал закрывать кассу, аккуратно складывая чеки в папку, как будто от этого зависела моя жизнь.       — Нет, — ответил я, и в этот момент впервые за пять лет по-настоящему осознал свою несостоятельность.       Она поджала губы. Кивнула. Не с жалостью, а (хотелось бы верить) с пониманием.       — Днём я проходила мимо одного паба поблизости, — сказала она, когда я поставил магазин на сигнализацию и опустил роллет с тяжёлым металлическим лязгом. — Там вроде ничего.       — Веди, — ответил я и пожал плечами, будто мне всё равно. Но внутри всё дрожало.       К сожалению, мы больше не хохотали.       По правде говоря, между нами повисло такое неловкое молчание, что я готов был аппарировать прямо на тротуаре. Только вот, сука, не мог. Магия ушла. Осталась только эта дурацкая, неловкая, маггловская реальность — и она смотрела на меня с таким спокойным, дружелюбным выражением, что мне было не очень хорошо.       В пабе было тихо и малолюдно. Пахло старым деревом, хмелем и жареным луком. Мы заняли круглый столик в углу, где свет от настенного бра падал мягко, не выжигая лиц. Заказали темное пиво и «Фиш энд чипс».       И принялись изучать стол.       Точнее, его принялся изучать я. Трещину в дереве, пятно от пива, царапину от чьих-то ключей. Всё, лишь бы не смотреть на неё.       А она, кажется, изучала меня.       — Как твои дела? — вдруг спросила она, и я ухмыльнулся, потому что это был самый глупый вопрос в мире.       — Я нищий маггл, который продаёт дешёвую посуду, Грейнджер, — ответил я совершенно честно.       — Это не ответ.       — До твоего появления мне всё нравилось, — выдохнул я.       Она помолчала. Потом тихо сказала:       — Не хотела, чтобы ты чувствовал себя неловко. Но часть меня… а именно тринадцатилетняя девочка, которую гнобил мелкий сноб-аристократ… радуется.       Я хохотнул.       — Рад служить.       Нам принесли пиво и еду. Я принялся быстро уплетать картошку фри руками — не из-за голода, а потому что это хоть немного отвлекало. Гермиона смотрела на меня немного ошарашенно.       — Что? — спросил я, вытирая пальцы о салфетку.       — Ты такой… простой, — ответила она.       Я улыбнулся. И очень громко сербнул пиво прямо из кружки, нарочито грубо, как настоящий маггл.       И, о да — она снова расхохоталась.       Мёд для моих ушей.       — Ты знал, что Гарри искал тебя? — вдруг серьёзно спросила она, поставив кружку на стол.       — Нет. Нафига я ему нужен?       — После твоего… кхм… «изгнания» он устроил настоящую травлю Визенгамота. Сказал, что они кретины, потому что твои счета в Гринготтсе заморозили, и неоткуда было взять репарации. Они сказали: «Ну найдите и верните его». И Гарри искал тебя два года.       — Я думал, он соскучился, — пробубнил я, демонстративно хватаясь за сердце. — А ему просто нужны были мои деньги. Ах, жизнь, какая несправедливая сука.       — Это был предлог, — сказала она, нахмурившись. — Иначе они бы его не послушали. Но мы все считали, что они дали ёбу с твоим наказанием.       Она откусила картошку и посмотрела куда-то в сторону, будто вспоминая.       — Но мы тебя не нашли, — добавила спустя десять секунд.       — Мы?       — Ну, ты же не думаешь, что Гарри делал это в одиночку? Сначала искали мы втроём, ещё с Роном. Потом к нам присоединились Тео и Блейз. Потом… Паркинсон.       — Ты шутишь сейчас?       — А что — похоже?       — Да.       — Не шучу.       Я уставился на неё.       — На фоне этих поисков Гарри и Пенси сблизились, — продолжила она, будто рассказывала о погоде. — У них растёт ребёнок, кстати.       Я поперхнулся пивом.       — Да ты угораешь надо мной!       Она закатила глаза, достала мобильник (у меня, кстати, тоже был, только старая модель с треснувшим экраном) и открыла галерею. Показала фото: Поттер в смокинге, а рядом — Пенси Паркинсон в свадебном платье.       — Бляяяяядь, — протянул я.       — Представляю их лица, когда я скажу им, что нашла тебя, — хохотнула она.       — Кстати об этом…       — Не хочешь, чтобы я говорила?       — Не хочу.       Она кивнула.       — Я так и думала, что ты будешь против. Просто не хотела спрашивать напрямую. Но если ты когда-нибудь захочешь вернуться…       — Я не хочу возвращаться, — резко сказал я.       Сам себе удивился. Я даже не подумал перед тем, как выпалить это.       Гермиона долго смотрела мне в глаза. Потом снова кивнула.       — Хорошо. Я не буду врываться в твою размеренную жизнь, Малкольм.       — Ты уже это сделала.       Она чуть улыбнулась.       — Я могу забрать у тебя воспоминания о нашей встрече, если хочешь.       — Я подумаю над твоим предложением.       Кажется, она расстроилась.       — Расскажи о себе, — сказал я, чтобы отвлечь её.       — О, ну… я работаю в лаборатории Тео. Делаем зелья для аптек.       — Муж?       — В разводе.       — Рон?       — Виктор.       — Крам? Серьёзно? Соблазнила лучшего ловца в мире?       — Ещё на четвёртом курсе, Малфой, — хохотнула она.       — Почему развелись?       Блядь, зачем я это спросил?       — Не сошлись характерами. Разница менталитетов в какой-то момент накрыла нас волной. А ты? Женат?       — Нет.       — Девушка?       — Нет.       — Парень?       — Грейнджер, блядь, нет, конечно.       Она снова засмеялась — тихо, тепло, без издёвки.       — Ты просто так изменился… Я подумала, может, всё в тебе изменилось.       — Абсолютно точно не всё, — сказал я. — Я всё ещё предпочитаю девушек. Преимущественно красивых.       И тут она выдала:       — Как я?       Во-первых, я охуел.       Во-вторых, я охуел.       В-третьих, в голове пронеслась целая библиотека красивых фраз. Я даже сам себе завидовал от того, какие варианты ответов я придумал.       Но вместо этого я просто сказал:       — Да. Как ты.       Она улыбнулась. И, блядь, она даже не смутилась. Совсем. А я — напоминаю — охуел в первый и второй раз, и теперь, кажется, начался третий.       — Рада, что мы это выяснили.       — Тринадцатилетняя девочка внутри тебя ликует? — ухмыльнулся я.       — Семнадцатилетняя, — абсолютно серьёзно ответила она. И, увидев моё недоумение, добавила: — Я убивалась по тебе на шестом курсе.       — Ты блядь серьёзно?       — А что мне скрывать? Я всё равно заберу у тебя эти воспоминания.       — Ну уж нихера подобного, — возразил я. — Теперь я буду сопротивляться до последнего. Я буду дряхлым маггловским дедом и всё ещё буду вспоминать этот вечер.       Она снова расхохоталась.       Но на этот раз смех подействовал на меня иначе.       Ладно, мы все тут восемнадцать плюс, поэтому скажу как есть: у меня, блядь, привстал.       Не помню что мы обсуждали следующие два часа.       Как-то само собой получилось, что всё и ничего. Мы говорили о погоде, о том, как изменился Лондон за пять лет, о том, что «Фиш энд чипс» теперь подают с каким-то ужасным соусом из авокадо, который, по её словам, «вызывает у магов приступ депрессии». Мы вспоминали Хогвартс — не напрямую, конечно, а через призму «а помнишь, как Поттер упал с метлы» и «а ты знал, что Блейз теперь веган?».       Я бы, наверное, провёл с ней ещё лет четыреста.       Но она попросила счёт.       Чтобы заплатить за него, мне пришлось выгрести почти все свои деньги до зарплаты. И, чёрт блядь возьми, мне это очень не понравилось. Видит Мерлин, в тот момент я хотел не думать о деньгах. Хотел думать только о том, как она смеётся, когда я говорю «ёбаный гоблин», и как её пальцы слегка дрожат, когда она берёт кружку.       Моё дерьмовое настроение поднялось только после того, как она сказала:       — Через четыре часа у меня портключ. Рабочие дела.       И тут же упало, когда добавила:       — На неделю.       Мы стукнулись плечами в сдержанных, почти маггловских обнимашках.       А потом она аппарировала.       А я так и остался стоять около паба, опустошённый, униженный и… немного влюблённый.       Да, именно так. Не «восхищённый». Не «заинтригованный». А влюблённый. Как дурак. Как мальчишка, который впервые понял, что красота — это не только блеск крови, но и искренность, с которой кто-то смотрит тебе в глаза, зная, кто ты есть на самом деле.       Через три дня я крупно пожалел, что потратил все деньги.       Теперь мой завтрак, обед и ужин состояли из самых дешёвых макарон — тех, что продаются в пакетах по 20 пенсов. Да, я не умею копить деньги. И что вы мне сделаете? Я никогда не учился жить по средствам, в моём мире средства всегда были безграничны.       Но зато ко мне пришла моя любимая старушка Перри.       И что вы думаете?       Она принесла мне тыквенный пирог.       Охрененно вкусный. Охрененно тыквенный. С корицей, мускатным орехом и, кажется, каплей любви. Мы, как всегда, поболтали о её подружках. Все они, похоже, умирали с завидной регулярностью, но Перри принимала это с таким стоицизмом, будто просто меняла чайные сервизы.       Потом она ушла, оставив пирог и странное ощущение, что, возможно, я не совсем один в этом мире.       А через неделю я вдруг понял ужасную вещь:       Мы с Гермионой не договорились о следующей встрече.       Вот она говорит: «Уезжаю на неделю».       Вот мы прощаемся.       Вот она аппарирует.       И всё.       Никогда в своей жизни я не думал, что я такой еблан.       И вот оно — я именно такой еблан.       Я даже не взял её номер телефона, а ведь она мне показала, что он у неё есть! Держала в руках, листала галерею, даже показывала фото Поттера… А я тут просто сидел как придурок и ждал, когда пройдёт эта остоебучая неделя.       В общем, через неделю она не пришла.       И на следующий день — тоже.       И на следующий.       Я даже закрывал магазин позже обычного. Два раза вышел в свой выходной.       Но она не пришла.       Зато снова пришла Перри. И снова с пирогом.       Эта старушка меня явно любила.       Да и что греха таить — я тоже полюбил эту пышку.       — Какой-то ты сегодня грустный, Малкольм, — сказала она, ровняя ценники на стеллаже с тарелками. Она обожала наводить порядок там, где у меня всё было идеально убрано.       — Я просрал шанс с одной девушкой, — пробухтел я, не глядя на неё.       — С той, что была тут, когда померла Синди? — утвердительно сказала она.       Я хмыкнул. Какая проницательная старушка.       — Давно знакомы?       — С десяти лет.       — О… — она замолчала на секунду. — Кто-то из твоего прошлого? Ты почти никогда не рассказывал о себе, Малкольм. А у меня много времени. Не хочешь порадовать бабушку?       Я хмыкнул снова.       — На самом деле меня зовут не Малкольм Драгон. И вообще… я волшебник. Из древней династии. Моя семья — преступники, которые поклонялись фанатичному магу. Когда его убили… а эта девушка, кстати, приложила к этому руку… меня изгнали из мира магии. И теперь я тут — продаю посуду.       Перри продолжала расставлять ценники.       — А что стало с твоими родителями? — спросила она совсем не то, что я ожидал услышать.       — Они погибли во время последней битвы.       — Мне жаль, мой мальчик. Так вы, получается, с этой девочкой враждовали?       — Миссис Перри, — кашлянул я, — я вам только что сказал, что я волшебник, а вы спрашиваете про девочку?       Наконец она повернулась и посмотрела прямо на меня.       — А что, по-твоему, я должна у тебя спросить, мой дорогой?       — Ну… сказать, что я не в себе. Что это не смешно.       — Я уверена, что ты в себе. И это совсем не смешно.       Мы смотрели друг на друга.       И внезапно я понял: возможно, миссис Перри — мой единственный друг в этом мире.       И, блядь, я расклеился.       Я пересёк магазин, подошёл к ней и просто обнял. Зарылся лицом в её старушечий кардиган, пахнущий лавандой и пирогом, и пытался не разрыдаться.       Она обняла меня в ответ и начала гладить по спине, как мама… как та, которой у меня больше нет.       — Ну-ну, Малкольм, дорогой, ты чего?       Я не отвечал. Просто держал её, пока не услышал звон колокольчика у двери.       И, блядь, верите или нет — это была она.       Это была, блядь, Гермиона.       А я стоял и пытался сдерживать сопли, обнимая старушку.       — О, привет! — улыбнулась она, будто ничего необычного не происходит.       Я наконец отпустил Перри.       Я уже говорил, что люблю её, да? Если нет — вот, читайте: я люблю миссис Перри.       Потому что, увидев Гермиону, она знаете что сказала?       — Спасибо, Малкольм, дорогой. Без Кэтрин жизнь не станет прежней, но я рада, что ты разделил со мной боль моей утраты.       Ну то есть вы понимаете?       Она придумала мёртвую подружку, чтобы Гермиона подумала, что это я утешал старушку, а не наоборот.       Святая женщина.       — У миссис Перри снова кто-то умер? — спросила Гермиона, когда старушка вышла за дверь.       — Да. В её возрасте друзья мрут штабелями, — кивнул я, стараясь не выглядеть так, будто только что плакал в кардиган. — Как твоя командировка? — спросил я, пытаясь звучать небрежно, но заботливо.       — О, затянулась. Я только два часа назад вернулась в Лондон, — устало пробормотала она и оперлась на стену позади.       — И почему ты не отмокаешь в ванной с бокалом вина?       — Потому что я пью только пиво, и потому что я привезла тебе подарок, — вдруг просияла она и достала из сумки… кружку.       Блядскую кружку.       Для продавца в посудной лавке.       Она протянула её мне. На ней была причудливая надпись: Токио.       — Ты была в Японии? — удивился я.       — Да. А я разве не говорила?       — Я бы запомнил.       — О, да… Японские маги ужасно медлительные, — простонала она. — Я думала, я прокляну их на месте. Они даже говорят долго — тянут гласные, делают паузы… Боже, как мне осточертели их паузы, Малфой. Это просто кошмар.       Я слушал её и крутил кружку в руках.       Значит, она купила мне кружку. Вернулась в Лондон. И сразу пришла ко мне — со своим подарком, с усталыми глазами и с этой привычкой говорить слишком быстро, когда нервничает.       Была небольшая вероятность, что ей понравилось время, проведённое со мной.       Или она просто была хорошим человеком.       В этом у меня, кстати, совсем не было сомнений.       Но быть просто хорошим человеком, и быть хорошим человеком по отношению ко мне — вещи разные.       — Спасибо, — наконец сказал я.       — А? Что?       — За кружку. Спасибо.       — А. Да. Пожалуйста.       Так. Кажется, она смутилась.       — Я бы предложил тебе сходить куда-нибудь после моей работы, — сказал я, собрав всю свою храбрость, — но мне бы хотелось, чтобы ты всё-таки отправилась домой и отдохнула.       — О, да. Мне это нужно! — согласилась она и зевнула так, что даже глаза зажмурились. — Ну, я пойду тогда.       — Да. Выспись хорошо.       Я — сама заботливость.       Она кивнула и очень медленно вышла из магазина.       И когда прошло, блядь, чертовых сорок секунд, я вдруг понял.       Мы снова не договорились о следующей встрече.       Блядь.       Какой же я еблан.

〰️

      Перри пришла на следующее утро сразу после открытия.       Не просто зашла — ворвалась, будто знала всё. С сумкой в одной руке, пирогом в другой и таким взглядом, будто собиралась вытрясти из меня душу.       — Ну, рассказывай, — подмигнула она, ставя пирог на прилавок так, будто это священный дар.       Я вздохнул, опустил голову и прошептал:       — Она привезла мне кружку из командировки… А я отправил её домой, растерялся и не предложил ей встретиться сегодня.       Перри неодобрительно цокнула языком — тот самый звук, который, кажется, мог остановить даже время.       — Какой шанс, что она придет ещё раз?       — Мизерный.       — Почему ты так думаешь? Она купила тебе подарок. Значит, думала о тебе.       — Ага, и я её прогнал?       — Что ты сказал ей дословно?       — «Пожалуйста, иди домой и выспись».       — Ну звучит как забота.       — Наверное…       Перри тяжело вздохнула.       — Малкольм, послушай меня, мой дорогой. Знаешь, сколько мне лет?       — Не знаю. Двести?       — На сто тринадцать лет меньше, к счастью. Мне восемьдесят семь. И я прожила очень интересную и насыщенную жизнь, поверь мне. Я, кстати, была замужем семь раз.       Нихера себе!       Она мечтательно улыбнулась.       — А знаешь почему?       — Почему? — спросил я. Ведь именно этого она от меня и ждала.       — Потому что в каждом своём муже я искала его — первого парня, в которого влюбилась. Смешно… Его звали Малкольм. Может, поэтому я к тебе так привязалась.       — Почему вы с Малкольмом не были вместе? — спросил я очень искренне.       — Милый, раньше всё было труднее. Мы были из разных слоёв общества. Я — знаешь ли — потомственная аристократка, — хмыкнула она, поправив осанку. — И не удивляйся, что я тут покупаю дешёвую посуду: все думают, что она дорогая. А Малкольм был конюхом у моего деда.       Она замолчала на секунду.       — И я бы променяла всю свою жизнь, чтобы на денёк вернуться в ту конюшню и смотреть, как он вычёсывает гриву у своего любимого скакуна. Там, в пыли и солнечном свете, он был красивее любого лорда.       — Где Малкольм сейчас? — спросил я, чувствуя, как в груди сжимается что-то тёплое и хрупкое.       — Умер сорок лет назад, — ответила Перри и поджала губы. — Ему не было и пятидесяти. А я узнала об этом только через десять лет после его смерти, когда наконец нашла в себе силы его найти.       Я молчал.       — Она сказала, что я нравился ей на шестом курсе, — промямлил я, будто оправдываясь перед самим собой. — И что искала меня, когда я покинул… ну, тот мир.       — И какие ещё доказательства её заинтересованности тебе нужны? — строго посмотрела на меня Перри.       — Просто… у нас были непростые отношения в школе. Она… ну, она…       — Что? Простовата для твоей аристократичной задницы?       — Это вы сказали, не я! — запротестовал я, но внутри благодарил её. — А теперь всё наоборот. Теперь простоват я.       — Если её это не смущает, почему это смущает тебя?       — Не знаю, миссис Перри, — честно признался я. — Потеряв имя и состояние, я потерял и своё самоуважение.       — Так найди его, Малкольм! Посмотри на себя! Ты молод, красив, умён и, чёрт подери, ты лучший продавец, которого я знаю. Уверена, с тобой выручка тут выросла в несколько раз!       Я рассмеялся — искренне, без горечи. И мне снова до жути захотелось обнять её.       — Как тебя зовут на самом деле? — вдруг спросила она, будто прочитала мои мысли.       Я глубоко вдохнул.       — Драко Малфой. Меня зовут Драко Люциус Малфой.       Она улыбнулась — той самой старушечьей улыбкой, что согревала даже в самый холодный день.       — У тебя очень красивое имя, Драко Люциус Малфой. Оно намного красивее Малкольма Драгона, как бы сильно я его ни любила.       — Спасибо, миссис Перри. Вы — прекрасный друг, — честно признался я.       И снова расчувствовался.       Да что со мной такое, чёрт возьми?       В тот день Гермиона не пришла.       И на следующий — тоже.       Но я не унывал.       Я же, блядь, Драко Малфой, а не какой-то там Малкольм Драгон.       Прошла ещё неделя после разговора с Перри — и червячок сомнения начал закрадываться.       Ладно, блядь, это был не червячок. Это был огромный, червивый монстр, который пожирал меня изнутри, жуя мои надежды вместе с остатками самоуважения.       Я упаковывал тарелки для туристов из Китая — аккуратно, с биркой, с улыбкой, с тем самым ритуалом, который превращал дешёвую керамику в нечто значимое, — когда в дверь вошла женщина.       Потрясающе красивая.       И настолько же грустная.       И мне сразу стало хуево.       Клянусь Мерлином — как только я её увидел, меня накрыла волна какой-то ебучей тревоги, будто магия, которой у меня больше нет, всё равно почувствовала беду.       Туристы вышли.       Она подошла ко мне.       — Малкольм? — спросила она тихим, дрожащим голосом.       И я сразу всё понял.       — Что с Перри? — спросил я, уже зная ответ.       Женщина всхлипнула. По её лицу побежали слёзы. Она молчала.       — Когда? — шепотом спросил я.       — Вчера утром, — всхлипнула она и разрыдалась.       — Вы её невестка?       Она кивнула.       Внутри меня всё закричало. Мерлин, Перри не могла умереть. Не могла! Она так нужна была мне. Мы только нашли друг друга! Моя пышка. Моя любимая старушка. Та, кто видела во мне не изгнанника, не нищего маггла, а просто мальчика, которому нужно немного тепла.       Я протянул руку и положил ладонь ей на плечо.       — Саманта, мне очень жаль. Вы даже не представляете, как мне жаль.       — Вы знаете моё имя? — сквозь слёзы улыбнулась она.       — Перри очень вас любила. Она никогда не рассказывала мне о своём сыне — вашем муже, — но очень тепло отзывалась о вас.       — О дочери, — поправила она меня. — Я жената на её дочери.       — О… Прошу прощения.       Вот это поворот.       — Ничего, — Саманта улыбнулась. Я улыбнулся в ответ, хотя внутри всё разрывалось. — Перри оставила вам письмо. Сначала я подумала, что это письмо её… Малкольму. Но, извините, я его прочла — и поняла, что оно для вас.       Она протянула мне сложенный вдвое листок. Моё сердце сжалось так, будто его обвили цепью из драконьей чешуи.       — Я оставлю вас, — сказала Саманта и пошла к двери, вытирая слёзы на ходу. — Мне кажется, вы продлили ей жизнь. Полгода назад она наотрез отказывалась выходить из дома. А потом появились вы — и всё изменилось.       Я кивнул, сдерживая слёзы.       — Вы даже не представляете, как Перри повлияла на меня, — честно признался я.       Саманта кивнула и вышла за дверь.       А я стоял.       И смотрел на единственное, что осталось у меня от моего лучшего друга.       От миссис Перри.       «Дорогой Малкольм, мой любимый мальчик.       Я чувствую, как силы меня покидают, и, наверное, мы с тобой больше никогда не увидимся. Ах, мне очень больно это осознавать. Спасибо тебе, мой дорогой, за твою юношескую непосредственность, за те чудные мгновения, что делали меня снова молодой девчонкой-сплетницей. Будь я помоложе — ты бы стал моим восьмым и последним мужем. Шучу-шучу, дорогой! Посмейся, пожалуйста.       Мне тяжело писать, по правде говоря, но я очень хочу, чтобы ты не просрал свой шанс (да, я ругаюсь иногда, но очень редко). Если она не придёт — найди её сам.       С признательностью за дружбу,       миссис Перри.»       И я разрыдался.

〰️

      Центральная библиотека Лондона была, наверное, единственным местом, где можно было выйти в интернет. По крайней мере, я так думал. Не суть. Важно то, что я пошёл туда, потому что Перри написала: «Если она не придёт — найди её сам».       И я, чёрт побери, собирался найти.       Слава магглам, около компьютера лежала памятка: «Как открыть поисковую систему». С картинками. С пошаговой инструкцией, как будто для слепого котёнка.       Я, конечно, никому не показал, что я не знаю, как это работает. Вместо этого я сидел, делая вид, что размышляю о вечном, а на самом деле косился на памятку, не опуская головы — будто случайно ловил взглядом буквы.       Первым делом я вбил «Гермиона Грейнджер».       Ничего.       Потом — «Гарри Поттер».       Тоже пусто.       «Блейз Забини». «Теодор Нотт». «Пенси Паркинсон».       Ничего.       Я поискал себя — ради интереса.       «Драко Малфой».       Ничего.       Блядь.       Ладно. Попробуем Уизли.       И, чёрт блядь возьми — Рональд Биллиус Уизли, владелец магазина приколов в маггловском Лондоне. Адрес, фото, даже отзыв: «Отличные шутки! Мой сын до сих пор смеётся над говорящей лягушкой».       Вот же молодец, засранец! Обошёл Статут о секретности, как будто тот — бумажная салфетка.       Я запомнил адрес. Удалил историю поиска (это я увидел в каком-то сериале — «Шпион, который меня любил» или что-то вроде того). И отправился на встречу с рыжим.       Спустя два часа, три автобуса, одну пересадку в метро и бесконечные внутренние монологи — я наконец стоял перед магазином.       От него пахло магией за версту. Не буквально, конечно — но в воздухе висело что-то странное.       И тут случилось самое унизительное.       Я испугался.       Как девчонка.       Не как Гермиона, конечно — она никогда ничего не боялась.       А как любая другая девчонка.       Я стоял в трёх метрах от входа и просто пялился в дверь.       По ощущениям прошло… лет пятьсот. Не меньше.       А потом.       Дверь открылась.       И из магазина вышел ёбанный блядь Поттер.       Гарри, мать его за ногу, Поттер.       И я, клянусь Мерлином, это была сцена из мелодрамы.       Он увидел меня — и охуел.       Я охуел ещё раньше.       И мы стояли друг напротив друга — совершенно охуевшие, молчаливые, будто два призрака, случайно встретившиеся на перекрёстке судеб.       А потом дверь снова открылась.       Я не смотрел, кто вышел — ведь у нас с Поттером был зрительный контакт, такой плотный, что, казалось, можно было поджечь им бумагу.       Но я услышал, кто это был.       — Гарри, ну что ты встал как вкопанный? — воскликнула Пенси.       И я перевёл взгляд.       И она тоже меня увидела.       Я перевёл взгляд ещё раз.       У неё на руках сидел мини-Поттер — копия Гарри, только с глазами Пенси и выражением лица, будто он только что украл весь шоколад в Лондоне.       Он тоже меня увидел.       Но ему было пох… ну, ладно, он ребёнок. Скажу так: ему было совершенно всё равно.       И вот, значит, Пенси передаёт мини-Поттера макси-Поттеру — и идёт ко мне.       Шагов семь-восемь. Не больше.       А потом она поднимает свою крошечную, но, видимо, очень сильную руку — и начинает меня бить.       — Кретин! Ебучий! Исчез на пять лет! Ненавижу тебя!       Это было больно.       Смешно.       И чертовски мило.       Я отмер.       И сделал то, что хотел больше всего с тех пор.       Я обнял её.       А она продолжала колотить меня и орать.       Но через секунду её удары стали слабее.       Потом она замолчала.       И я почувствовал, как её плечи дрожат.       Она плакала.       И, чёрт возьми, я тоже.       Сам не заметил, как так получилось.       Я посмотрел на мини- и макси-Поттеров.       Хорошо хоть они не плакали. А то это был бы уже перебор.       Я вытер лицо рукавом как раз в тот момент, когда мужчины клана Поттеров подошли ко мне.       — А у нас сын, — вдруг сказал Поттер-старший.       — Да, я знаю, — машинально ответил я.       И тут Пенси ооооочень громко вздохнула.       Так, будто вдруг всё поняла.       Она треснула Гарри по плечу.       — Я так и знала!       А Поттер только самодовольно улыбнулся и спросил:       — Гермиону ищешь?       И я в очередной раз охуел.       (Я уже не считал, сколько раз за это время я охуевал. Можете посчитать за меня. Наверное, где-то между «миллион» и «бесконечность».)       — Мы дадим тебе её адрес, — сказала Пенси, — только если ты пообещаешь больше не исчезать.       — Да, Малфой, — подтвердил Поттер. — Пять лет — это, знаешь ли, очень много.       Я посмотрел на мини-Поттера.       Он смотрел на меня с любопытством, будто я — новая игрушка.       Я кивнул.       И они мне поверили.       И дали мне её адрес.       Спустя ещё полтора часа, три автобуса, одну пересадку на метро и бесконечные внутренние репетиции — я стоял у двери её квартиры.       Как застывшая статуя.       А в голове крутились сотни вариантов, что сказать.       Смешные. Драматичные. Интригующие. Заигрывающие.       Но когда она открыла дверь — и улыбнулась при виде меня…       Ну, то есть я её продинамил.       А она мне улыбнулась.       Понимаете, да?       В тот момент я понял: у меня есть только один вариант.       Я переступил порог.       Положил обе руки на её лицо.       И поцеловал.       И клянусь Мерлином — ко мне как будто снова вернулась магия.       Меня оглушило.       Меня накрыло такой волной трепета, что я не знаю, как остался на ногах.       В тот момент я понял: если бог существует — то он женщина.       И не какая-то рандомная.       А именно эта.       Та, что сейчас стояла и целовала меня в ответ.       И, чёрт побери, это было романтично.       Я не знал, что такое романтика до этого момента.       Это было лучше, чем алкоголь.       Лучше, чем наркотики (наверное, ведь я так их и не попробовал: денег не хватало).       Я запустил одну руку в её волосы — просто чтобы потрогать их, конечно.       И внезапно мой личный бог в лице Гермионы Грейнджер издала такой потрясающий и нежный стон, что я мигом остановился.       Вся моя концентрация переключилась на одно:       У меня совершенно непристойно и абсолютным колом стоял член.       Что ж. Физиологию не обманешь.       Она стояла и смотрела на меня.       Я стоял и думал о ней.       А мой член просто стоял.       — Как ты нашёл меня? — спросила она, голос чуть хриплый.       — Поттеры дали твой адрес, — пробормотал я и прижался лбом к её лбу. — Я нашёл адрес магазина Рона в интернете, пришёл туда… А они как раз выходили.       — Я собиралась зайти к тебе завтра, — вдруг сказала она и отстранилась.       Я уже начал расстраиваться — но она просто обошла меня, закрыла входную дверь, которую я оставил открытой, и снова встала передо мной.       — Но я рада, что ты пришёл сам, — добавила она. — А то мне не очень нравится быть навязчивой.       — Ты не навязчивая, — сказал я. — Просто я еблан.       И она расхохоталась.       Мерлин, хорошо, что я в джинсах.       А потом она внезапно стала очень серьёзной.       Не «я сейчас скажу что-то важное»-серьёзной.       А «я сейчас разрушу твой мир, и ты не поймёшь, радоваться или плакать»-серьёзной.       — Малфой, — сказала она, опустив глаза, — прежде чем мы продолжим… я должна тебе кое-что сказать.       Надеюсь, она не мужчина.       Я кивнул и сделал вид, что очень внимательно её слушаю. Хотя на самом деле думал только о том, как её губы блестят от моего поцелуя, и как мне хочется снова прижаться к ней.       — Помнишь, я сказала, что мы искали тебя два года?       — Да.       — Это не правда. Ну… точнее, не совсем правда.       Она начала жевать нижнюю губу.       Наверное, это не очень хороший знак.       — По правде говоря, Малфой… я искала тебя всё это время.       Она.       Что?       Делала?       Но вы уже знаете, что сделал я?       Пять очков тому, кто сказал: «охуел».       — И наша встреча… — она сделала паузу, будто боялась произнести это вслух, — не была случайной.       Я должен был ей ответить.       Но что?       «Спасибо?»       «Зачем?»       «Почему ты не сказала раньше?»       «Ты следила за мной?»       Что я, блядь, должен был ей сказать?       И вдруг я понял: она, кажется, уже очень расстроилась.       Будто ждала, что я оттолкну её.       И тогда я сделал то, что должен был сделать с самого начала.       — Драко, — сказал я.       Она нахмурилась и приподняла брови.       — Малфой — это моя фамилия. Меня зовут Драко.       И в ту секунду, когда она поняла — когда её губы коснулась лёгкая, почти недоверчивая усмешка — я притянул её к себе и поцеловал так, как не мог даже пять минут назад.       Сдерживаться?       Растягивать удовольствие?       О чём вы?       Зачем?       Это — самый счастливый момент моей жизни.       Я мог бы прямо сейчас вызвать патронуса без палочки и без магии.       Просто от одного её поцелуя.       Я оттягивал её нижнюю губу зубами, облизывал её язык, который без стеснения вылизывал мой рот, будто пытался стереть все границы между нами.       Я мог бы кончить прямо так, если бы мы целовались в таком темпе ещё минут десять.       Но, блядь… вы же помните, кто я?       Еблан.       И вот, в самый неподходящий момент, я для чего-то подумал о нашем совместном будущем.       О том, что у меня нет дома.       Нет денег.       Нет даже нормальной квартиры — только студия с душем за занавеской.       О том, что я продаю кружки по три фунта, а она — волшебница, которая, наверное, могла бы жить в особняке с бассейном и личным эльфом.       И я отстранился.       Она тяжело дышала, грудь вздымалась, глаза — тёмные, почти чёрные от желания — смотрели на меня так, будто я только что объявил, что магия — это миф.       — Гермиона, — простонал я, — возможно… нам лучше не стоит этого делать.       Мерлин, что я несу?       Нам срочно надо это делать!       — Почему? — спросила она, голос чуть хриплый, но твёрдый.       — Мне нечего тебе предложить, — признался я. Совершенно и абсолютно честно.       Она улыбнулась.       Не снисходительно.       Не жалостливо.       А так, будто я только что сказал самую глупую вещь в мире.       Она приблизилась ко мне, настолько близко, что я чувствовал её дыхание на своей шее.       — Драко, — промурлыкала она, и в этом голосе было столько обещаний, что я готов был продать душу (если бы она у меня ещё осталась). — У тебя есть член?       — Э-э-э… да.       Что хочет эта ведьма?       — Тогда предложи мне, пожалуйста, свой член, — сказала она. — А с остальным… мы разберёмся в будущем.       И с этими словами она положила ладонь мне на ширинку.       Ну всё.       Она попросила.       А кто я такой, чтобы отказывать Гермионе Грейнджер?       Я не Малкольм Драгон.       Я не нищий маггл.       Я — Драко Малфой.       И если она хочет мой член — она получит всё, что к нему прилагается.       Когда мы снова стали бесстыдно друг друга облизывать — её рука сжимала мой член, а я лихорадочно расстёгивал её рубашку — я вдруг понял: возможно, она была не единственной из нас двоих, кто «убивался» ещё в школе.       Но я отложил эту мысль подальше.       Потому что наконец расстегнул её огромную рубашку — и понял, что, кроме неё, на ней ничего нет.       И когда я говорю «ничего».       Я имею в виду совсем ничего.       Гермиона Грейнджер стояла передо мной — полностью, абсолютно, ослепительно голая.       Не стесняясь. Не прячась.       Прямо вот тут. Передо мной. И только для меня.       Я зарычал — да, именно зарычал, как зверь, который пять лет голодал, — и подхватил её на руки.       Несколько шагов до дивана.       Она легла.       И, Мерлин всемогущий, раздвинула ноги.       Я замер.       Не от страха.       А от благоговения.       Передо мной была самая красивая вагина в моей жизни.       (А их было всего три до Гермионы — я вообще против беспорядочных связей, если что.)       И единственное, что мне хотелось — это вылизать её до последней капли.       Это я и сделал.       Лёг между её ног, закинул её ногу на плечо и начал целовать её промежность так, будто это был её рот.       И это было чертовски вкусно.       В каком-то маггловском журнале я читал: «Нет ничего вкуснее вкуса любимой женщины».       Тогда я подумал, что это глупая метафора.       Теперь — понял. Это правда.       Гермиона извивалась, стонала, царапала диван ногтями.       А я просто не мог оторваться.       Я трахал её языком, упираясь носом в клитор, чувствуя, как она дрожит, как её дыхание сбивается, как её тело молит: «ещё, ещё, ещё».       И, кажется, она начала плакать — от наслаждения, от облегчения.       Это было невыносимо горячо.       Мой член рыдал от возбуждения.       И я не смог больше над ним издеваться.       Подогнул одно колено, просунул руку в образовавшуюся щель, расстегнул джинсы, залез в трусишки — и наконец дотронулся до паренька, который, возможно, всю свою сознательную жизнь мечтал о Гермионе Грейнджер.       Да, я про свой член.       И что вы мне сделаете?       В тот момент распределение ролей было следующим:       — Гермиона лежала и стонала, как богиня, принимающая жертву.       — Я вылизывал её клитор, доводя до очень хорошего, глубокого, дрожащего оргазма.       — Двумя пальцами одной руки я медленно трахал её.       — А ладонью другой руки… я трахал себя.       Я посмотрел на неё — ровно в тот момент, когда она открыла затуманенные глаза и посмотрела на меня между своих ног.       Потом перевела взгляд на моё подрагивающее плечо.       (Скажу прямо — я дрочил себе довольно быстро.)       Её глаза округлились.       — Ты дрочишь себе, пока вылизываешь меня? — слишком осмысленно для такого момента спросила она.       Мой рот был занят, поэтому я просто утвердительно замычал.       — Блядь! — взвизгнула она.       И я почувствовал, как её стенки сдавили мои пальцы — сначала резко, потом волной, потом снова и снова — и в следующий момент она забилась в оргазме, выгнувшись дугой.       Я отпустил свой член, прижал её таз к дивану и продолжил.       Она хныкала, слабо вырывалась, шептала «хватит, хватит», но тело её говорило: «не смей останавливаться».       И я не останавливался.       Пока она не расслабилась, не обмякла, не выдохнула моё имя как молитву.       Тогда я принялся целовать её живот — медленно, нежно, благодарно.       — Драко, — протянула она, тяжело дыша.       — М?       — Можешь, пожалуйста, вставить в меня свой член и оттрахать так, чтобы я завтра не смогла встать?       Спасибо, что предложила, моя дорогая.       Я разделся, кажется, за секунду.       Лёг между её ног.       Гладил головкой её складки, пока она вылизывала моё лицо — полностью покрытое её возбуждением.       Я вошёл медленно, но до конца.       И это было так сладко, что мне хотелось залезть в неё полностью — вслед за своим членом.       Она протяжно застонала и закрыла глаза.       Я понимал, что наш первый раз не будет долгим.       Рассчитывал минут на пять — с перерывами на поцелуи, на шепот, на «ты такая красивая».       На деле я кончил примерно за минуту.       И это была самая охрененная минута моей жизни.       Потому что она говорила.       Она говорила, как ей хорошо.       Она просила быть грубее.       Она назвала мой член охуенным.       А потом сказала, что, как только он будет готов, она будет сосать его всеми возможными способами.       И на этом моменте мы с ним не выдержали.       И да — позвольте мне побыть придурком и назвать это так:       Я всё-таки вызвал патронуса.       Прямо в Грейнджер.       Мы лежали на её очень узком диване, и я не мог перестать целовать каждую часть её тела — шею, ключицу, соски, бедро, колено…       А потом она выполнила своё обещание.       И сделала мне такой крышесносный минет, что я, кажется, заплакал, когда кончил.              Я остался у неё на ночь.       И, по правде сказать, мы спали совсем немного.       Утром я проснулся от того, что она лежала рядом, прижавшись ко мне, её волосы пахли сексом, а рука лежала на моей ноге в опасной близости от утренней эрекции.       И в этот момент я внезапно понял:       То, что я загадывал и планировал пять лет назад — чтобы утереть нос судьям Визенгамота, чтобы доказать, что я ничего не потерял…       Сбылось.       Я был самым богатым магглом в истории.