Где заканчивается зверь и начинается стая

Двигатель мотоцикла рычит слишком громко в лесной тиши. Сухие ветви хлещут по колесам, цепляясь за раму, треща под ними, но дядюшка Фестер громко смеется, выкручивая педаль газа сильнее, будто тишина — личный вызов для него и его железного коня. — Признаю, — кричит он, перекрывая шум мотора, — это не самый удобный маршрут. Но зато какой живописный! Уэнсдэй не отвечает. Она неподвижно сидит рядом, вцепившись пальцами в холодный металл. Ветер треплет ее заплетенные косы, забрасывая то вперед, то назад, но она даже не пытается их убрать. Сосредоточенный взгляд прикован к темной полосе земли впереди, едва различимой между травой, корней и камнем. — Ты уверена, что это именно тот след? — не унимается Фестер. — Я не трачу время на сомнения, — отрезает Уэнсдэй. Фестер довольно усмехается и с гордостью произносит: — Люблю, когда ты такая. Мотоцикл резко заносит на повороте, колёса скользят по влажной земле. Уэнсдэй не реагирует только чуть сильнее стискивает пальцы на металлическом бортике. Она знает этот лес не только благодаря картам, но еще благодаря логике и интуиции. А еще непреодолимому желанию отыскать Инид, с которой нет связи уже который месяц, и Уэнсдэй это злит. Она оглядывается, подмечая места, где меньше всего людей, где проще спрятаться, а где запах крови не привлечет ненужного внимания. Именно туда уходят те, кто не хочет, чтобы их нашли. Или те, кто боится себя и своих сил. Например, Инид Синклер. Уэнсдэй наклоняется вперёд, слегка стуча Фестера по плечу, и требует: — Остановись. Мотоцикл тормозит, мотор с хрипом затихает. Тишина возвращается сразу, густая и почти осязаемая. Где-то трескается ветка и падает на землю. В небо взмывает черня птица, и Уэнсдэй всего на мгновение переводит взгляд, наблюдая, как та машет крыльями и улетает. Первой с мотоцикла спрыгивает Уэнсдэй. Не оглядываясь, она идет вперед, внимательно глядя под ноги и рассматривая следы. — Нашла что-то? — Фестер оказывается рядом, стряхивая с плеч листья. Уэнсдэй опускается на корточки и касается ладонью влажной разбитой земли, поверх которой виднеется глубокий и неровный след, слишком большой для собаки или волка и слишком свежий, чтобы быть случайным. Она проводит пальцами по краю отпечатка. — Она была здесь, — говорит Уэнсдэй спокойно. — Совсем недавно. — Голос становится чуть ниже. — Крупная. — Фестер наклоняется вперед и издает звук, похожий на свист. Уэнсдэй, морщась, поднимется и деловито отряхивает испачканную ладонь. А после серьезно поправляет, не глядя на Фестера: — Испуганная. Ветер проходит между деревьями, и на мгновение всё вокруг замирает. Она смотрит вглубь леса, будто может найти там волчью тень, но вместо этого видит лишь густые кроны деревьев и чувствует запах хвои. Птичий крик оглушает, и стая воронов пролетает прямо над ними. Уэнсдэй провожает их взглядом: летят они в сторону, куда указывает след Инид. Фестер улыбается шире, чем следует. — Тогда чего мы ждём? Уэнсдэй возвращается к мотоциклу, занимает свое место и отвечает: — Ничего. Поехали. Фестер усмехается и с лёгкостью заводит мотоцикл. Двигатель снова разрывает тишину, но теперь лес отвечает, глухо, напряжённо, словно не рад их присутствию. Они едут медленнее. Вдалеке надрывно кричат вороны, и Уэнсдэй кажется, что среди птичьего гула раздается волчье рычание. Тропа сужается, ветви нависают ниже, и Фестеру приходится пригибаться, чтобы не получить по голове. Колёса вязнут в мягкой земле, поглощая глубокие следы такие, какие Уэнсдэй видела минутой раньше. Только эти чуть больше похожи на человеческие. Что-то среднее между зверем и человеком. — Знаешь, обычно я рад, когда меня ведут по следу. Но сейчас… — говорит Фестер тише. Он наклоняет голову, всматриваясь вперёд. — Сейчас это больше похоже на то, что нас куда-то ведут. Уэнсдэй не отвечает, но молча соглашается. Её взгляд цепляется за детали: сломанные ветки на уровне плеч, глубокие царапины на коре, разрытая земля, будто кто-то резко сменил направление. Она прищуривается и коротко приказывает: — Ещё медленнее. Фестер подчиняется без шуток. Мотоцикл почти ползёт. И тогда Уэнсдэй чувствует это. Она резко оборачивается, но позади только туман, темные стволы и медленно качающиеся ветви. Никаких звуков и движений, но чье-то незримое присутствие считывается вмиг. — Мы не одни, — говорит она ровно. Фестер не смеётся и отвечает с нескрываемым предвкушением: — Наконец-то стало интересно. Мотоцикл глохнет, едва Фестер убирает руку с газа. Лесная тишина возвращается слишком резко и уже не кажется безопасной. Где-то слева в глубине леса тихо трескается ветка, ломается, но не падает. Фестер медленно поворачивает голову на звук и спрашивает: — Это она? — Да. — Уэнсдэй быстро спрыгивает с мотоцикла. Она шагает к деревьям, касаясь поцарапанной коры и добавляет: — И она знает, что мы здесь. Фестер не спешит идти следом. Он остаётся у мотоцикла, наблюдая, как Уэнсдэй медленно углубляется в лес, будто знает, куда идти, даже если дороги больше нет. Он всегда восхищался племянницей, но порой даже она вводит Фестера в недоумение. — Я бы сказал «осторожнее», — бросает он ей в спину, — но это, пожалуй, испортит атмосферу. Уэнсдэй молча идёт вперёд, ступая почти бесшумно, пальцами скользя по стволам деревьев, словно читая их, как страницы книги. Шаг, второй, третий. Ветки густеют, а воздух леденеет, словно сейчас не конец лета, а начало зимы. Запах неуловимо меняется: хвоя горчит, влажная земля смешивается с вонью протухшего мяса и легким налетом железа. А под этим кроется нечто знакомое, к чему Уэнсдэй привыкла за два года обучения в Неверморе. Уэнсдэй замирает, вглядываясь в темноту деревьев. — Ты ранила кого-то, — говорит она в пустоту. — Или себя. Сквозь кроны и тишину проходит ветер. Справа что-то быстро мелькает, но рассмотреть не удается. Уэнсдэй поворачивается, ничего не замечая, но только знает, что Инид не просто рядом, а ходит вокруг, проверяет и оценивает, присматриваясь к Уэнсдэй в попытке почувствовать хоть что-то знакомое. Фестер тихо присвистывает где-то позади. — Обходит, — почти одобрительно говорит он. — Умная девочка. Глухое рычание раздаётся слева, низкое, предупреждающее. Уэнсдэй не двигается. — Ты тратишь время, — говорит она спокойно. — Если собираешься напасть, делай это сейчас. Рычание раздается ближе и тяжелее. Листья шуршат под волчьими шагами. Из тумана медленно проступает силуэт: сначала светлые глаза, знакомые и родные. Потом форма — крупнее обычного волка, с темной сбившейся шерстью, местами слипшейся от грязи и крови. Она останавливается в нескольких шагах с прижатыми к голове ушами. Их разделяет расстояние, которое можно преодолеть за секунду. Но никто не делает этого. Фестер не вмешивается, только чуть смещается в сторону, чтобы лучше видеть и помочь в случае необходимости. Уэнсдэй смотрит прямо на Инид. Не на клыки, уши или напряженное звериное тело, а в глаза, по-прежнему человеческие. — Ты нашла плохое место, чтобы спрятаться, — говорит она, слыша в ответ сдавленное рычание, и продолжает: — Здесь слишком тихо, а ты не умеешь быть одна. Рычание мгновенно обрывается, и в повисшей паузе что-то меняется. Они смотрят друг другу в глаза, и Уэнсдэй медленно шагает вперед, вытягивая руку. Инид резко отступает, под лапами шуршат листья. Она замолкает и уже собирается скрыться между деревьями. Но останавливается, всматриваясь в лицо Уэнсдэй. — Инид. Имя звучит тихо. Но в лесу оно разносится слишком далеко. Волчица замирает, только кончик хвоста нервно подергивается из стороны в сторону. Клыки обнажаются, тихое рычание иглами проникает под кожу. — Ты снова убегаешь, — констатирует факт Уэнсдэй. — Предсказуемо. Уши Инид дёргаются, хвост напрягается и застывает. Но больше она не шевелится. Ветер колышет листья и волчью шерсть. — В прошлый раз это закончилось плохо, — продолжает Уэнсдэй и после небольшой паузы уточняет: — Для тебя. Расстояние между ними сокращается до опасного. Никто не отходит, но и не касается другой. Воздух между ними наэлектризован, вот-вот и полетят искры. Напряжение звенит как сверчки и цикады и шипит змеей. Ни одна не отступает: Инид не решается, а Уэнсдэй не собирается. Не в ее правилах отступать, особенно когда речь заходит о тех, кого Уэнсдэй выбрала. — Ты можешь напасть, — спокойно говорит Уэнсдэй. — Я не буду сопротивляться. Фестер тихо фыркает позади, но не вмешивается, потому что знает: племянница уверена в своих действиях, она умна, умнее многих взрослых, а еще ее доверие к Инид Синклер не знает границ, как бы дико это ни казалось самому Фестеру и всем Аддамсам. Рычание то стихает, то возобновляется. Но с каждым шагом Уэнсдэй что-то в волчьем выражении успокаивается и хищный блеск в человечьих глазах гаснет, уступая место былому теплу. Они стоят почти лицом к лицу. Дыхание по-звериному тяжёлое, но теплое и с запахом крови. Уэнсдэй поднимает руку без резких движений и на этот раз не останавливается. Подушечки пальцев касаются грубой шерсти. Инид дергается, рычание звучит надломленно, но она не отстраняется, позволяя касаться собственного лба. Уэнсдэй не убирает руку. — Ты не зверь, — говорит она тихо. — Ты просто делаешь вид, что так проще. Пальцы скользят чуть ниже, к щеке. Инид тяжело дышит. — Я не уйду, — без нажима добавляет Уэнсдэй. — Без тебя. Что-то в волчице ломается, превращаясь в человека. Вздыбленная шерсть колышется от порыва ветра, тело вздрагивает, мышцы напрягаются. А Уэнсдэй медленно гладит звериную морду. Рычание переходит в тихий жалобный скулеж, уже не волчий, а собачий, почти как человеческий плач. Инид отступает на полшага, дрожа всем телом. Уэнсдэй наоборот — шагает навстречу. — Вернись, — требует Уэнсдэй. Это не дружеская просьба, а жесткий приказ, которому нельзя не подчиниться, даже если приказывают дикому зверю. Уэнсдэй не впервые подчиняет себе диких зверей. Инид закрывает глаза. Сначала ничего не происходит, только тело напрягается сильнее, как перед прыжком. Секундная пауза превращается в судорогу, страшную, резкую и ломающую волчье естество. Её спина выгибается, лапы скользят по влажной земле, когти впиваются в корни. Из горла вырывается надломленный звук, уже не рычание, но ещё не голос. Уэнсдэй не шевелится, ее ладонь остается на месте, а пальцы вжимаются в шерсть со всей силы. — Дыши, — командует Уэнсдэй. Инид дергается: тело не принадлежит ей, оно рвется в разные стороны, ломается изнутри. Кости хрустят. Шерсть под пальцами Уэнсдэй дрожит, местами будто истончается, исчезает, уступая коже. Под всем этим прячется человеческое тепло. Инид хрипит. Глаза широко распахиваются на пару секунд. Взгляд не фокусируется. Она снова закрывает глаза. — Ты не настолько убедительна в роли зверя, как тебе кажется, — говорит Уэнсдэй, решая заговорить с Инид в привычной манере. — Но если снова собираешься бежать, то выбери менее очевидное направление. Хотя я бы предпочла, чтобы ты сэкономила время нам обеим. Уэнсдэй кладет вторую руку на плечо, жутко и неестественно выгнутое. Инид обрушивается вперед со звериным отчаянным криком и падает, но Уэнсдэй подхватывает ее и медленно опускается на колени. Тело в ее руках дрожит, а шерстинки одна за другой исчезают. — Если это попытка меня отпугнуть, то она с треском провалилась, — замечает Уэнсдэй, но на этот раз голос звучит мягче. Животное обращается человеком, и пальцы Уэнсдэй стискивают обычное девичье плечо, хрупкое, костлявое и дрожащее. Ее тонкие пальцы вцепляются в черное платье, будто проверяя, взаправду ли все происходящее. Уэнсдэй стискивает ее в объятиях, сбрасывая с себя легкий плащ и накрывая им обнаженную Инид. — Ты выбрала не самый эффективный способ самовыражения, — произносит она. — Так что в следующий раз давай обойдемся без драматического превращения. Где-то позади облегченно выдыхает Фестер, и Уэнсдэй спиной чувствует, как тот улыбается. Инид затихает в ее руках, приподнимает голову и смотрит на Уэнсдэй. Осоловелый взгляд задерживается на растрепанных косах, потом — на темных сжатых губах и только после этого она смотрит в черные большие глаза. — Ты… — выдыхает Инид, и ее губы дергаются в слабой улыбке. Уэнсдэй слабо кивает и убирает прядь с ее испачканного в земле лица. — Ты задержалась, — как будто в укор говорит она. — А я не люблю ждать. Так что учти это на будущее. Инид тихо и слабо смеется, утыкаясь носом в плечо Уэнсдэй, как делала в школе всякий раз, когда радовалась или пугалась, или просто хотела получить от Уэнсдэй больше внимания, чем та давала. Вид у Инид такой, словно она еще не верит. — Ты нашла меня, — шепчет она со счастливой улыбкой. — Ты не особенно старалась скрыться, — отвечает Уэнсдэй, приглаживая спутанные светлые волосы и убирая обломанные ветки и листья. — К тому же, ты оставляешь слишком заметные следы. Инид смотрит на неё дольше, чем обычно позволяла себе раньше. Взгляд становится осознаннее, и вместе с этим приходит неловкость. Она опускает глаза, оглядывая свое нагое тело, и смущенно прикрывается, натягивая края плаща посильнее. Она краснеет, закусывая губу, неловко смотрит на Уэнсдэй и снова отворачивается. — Я не хотела, чтобы ты это видела… — тихо признается Инид. — Я могла… Я ведь не контролировала… Я… Она пытается объяснится, но ничего не получается, и слова застревают в горле. Она кашляет, прикрывая ладонью рот, и снова кутается в плащ, дрожа от холода. — Твое состояние было очевидным, — отвечает Уэнсдэй, и между слов слышится скрытая забота. — Ты не оставила пространства для сомнений. Инид тихо фыркает и опять улыбается. Она прижимается к Уэнсдэй, обнимая ее за шею. Плащ соскальзывает с плеч, но Уэнсдэй хватает за ворот и вновь накидывает на Инид, укрывая ее от ветра и холода. И обнимает в ответ, упираясь подбородком в макушку. Не двигаясь, они недолго сидят на земле в тишине и объятиях. Инид успокаивается, смущение отступает. — Ты ранила кого-то? — шепотом уточняет Уэнсдэй, не потому что осуждает, а потому что волнуется и пытается понять, насколько сильно и как долго Инид будет заниматься самоуничижением. — Нет. — Качает головой Инид и еле слышно добавляет, надеясь, что ее не услышат: — Только себя. Но Уэнсдэй, конечно, все слышит. Лес вокруг постепенно оттаивает: ветер снова шевелит ветви, где-то вдалеке кричит птица. Тишина больше не давит. В этот раз Уэнсдэй предпочитает не отвечать, потому что любые ответы в такой ситуации излишни. Когда Инид поднимает взгляд и их лица оказываются слишком близко, Уэнсдэй уже хочет подняться, но замечает ее подрагивающие ресницы. Она молча спрашивает разрешения, и Уэнсдэй незаметно кивает, оставаясь на месте: еще пара минут ничего не изменят. Они подаются навстречу друг другу одновременно. Поцелуй выходит нежным и мягким, даже немного неловким, но искренним. Инид тихо выдыхает, когда отстраняется, и прижимается лбом к её плечу. — Я думала, ты не придёшь, — шепчет она. Уэнсдэй чуть сжимает плащ на её плечах. — Я не настолько безответственна, — отвечает она. — У тебя есть склонность к самоуничтожению. Инид тихо смеётся в её плечо и отвечает: — Это звучит как признание. — Это звучит как наблюдение, — поправляет Уэнсдэй. Позади раздаётся кашель: Фестер лаконично напоминает о своем присутствии, будто Уэнсдэй могла забыть, кто все лето помогал ей в поисках. Она целует Инид в макушку. — Я, конечно, не хочу прерывать этот трогательный момент, — говорит Фестер, подходя ближе, — но лес, к сожалению, не входит в список мест для длительного проживания. Так что предлагаю направиться в сторону города. Заодно по пути заедем в магазин и купим твоей очаровательной подружке одежду, а то что-то мне подсказывает, что мало кто оценит такой вид. — Он плавно проводит рукой сверху вниз, намекая на наготу Инид. — Твоя наблюдательность поражает, дядюшка Фестер, — бросает Уэнсдэй, поднимаясь на ноги и помогая встать Инид, которая краснеет и сильнее прикрывается, уставившись на собственные ноги. Фестер широко улыбается и возвращается к мотоциклу, нажимая на переключатель звукового сигнала. По лесу разносится протяжный звук, пугая птиц и, скорее всего, зверей. Мимо проносится заяц с такой скоростью, что замечаются только длинные уши. Держа Инид за руку, Уэнсдэй ведет ее к мотоциклу, и они усаживаются, теснясь на пассажирском сидении, предназначенном только для одного. Инид обнимает Уэнсдэй за талию, кладет голову ей на плечо и закрывает глаза. — Семейные поездки становятся всё интереснее, — довольно замечает Фестер, заводя мотор. — Надеюсь, в следующий раз мы ограничимся пикником, — отвечает Уэнсдэй.