Равновесие

Отец часто вырывал им крылья. И своим новым заявлением… он планировал взять своих чад под ещё больший контроль. Евлалия и Серафим, искренне ненавидящий свое имя из-за положения, что занимал Архип в небесной иерархии, были детьми одного из главных советников Цитадели. Они в жизни не знали чего-либо, кроме белых холодных хором отца, учебы на дому и того, что их мать, рожденную на острове Амор, убил демон. Лали передались способности Агафоклии — она стала истинным купидоном, а ее брат получил дар предвидения — ему снились сны, чего с бессмертными быть не должно. Но даже расплывчатый калейдоскоп его видений не помог ангельским двойняшкам узнать, какое решение принял их отец. С ними всегда было много мороки — особенно со старшим из двойняшек. Серафим всегда легко подбивал на бунт и Лали, огребая за двоих, пока ей приходилось в своей беспомощности молча глотать слезы. И наконец отец решил от них избавиться — банально сплавить в школу ангелов и демонов, решив, что именно там их смогут перевоспитать. Это было… страшно. Оба чада Небес не общались со сверстниками буквально никогда. Их всегда окружали лишь строгие учителя, многие из которых жалели их ещё меньше родного отца. Но Лали… старалась видеть в их отъезде лучшее. Перелет дался нелегко — Архип разрешил дочери лететь самой, потому что знал, что брата она не бросит… ведь крылья Серафима он туго обвязал золотыми нитями, усадив самого сына на морского дракона — чтобы и думать не смел о побеге. Это было страшно. Страшно, но вместе с тем… Лали просто надеялась, что отныне они будут свободны хотя бы от побоев и жесткого воспитания надзирающего советника Цитадели. Хоть она и была… страшно растеряна, все равно старалась лететь ровно и незаметно утирать тихо льющиеся по щекам слезы — Лали просто не могла видеть эту кровь, пачкающие перья брата всякий раз, когда оборачивалась на него. У нее, как у купидона, они были даже не белыми, а почти что нежно-розовыми, и складывались в форму сердца. А у Серафима… его белые крылья были словно с подпалинами — к своим концам приобретали черноватый оттенок. И это… тоже было для их отца знаком, словно с ними обоими что-то не так — у него, как у серафима по должности, белые перья отливали золотом. И если дети отличаются… значит, они не так уж и чисты, несмотря на то, что росли фактически в клетке, как принц и принцесса в башне. Вокруг — сплошные облака. Пушистые, перистые, позолоченные солнечными лучами, мягкие на вид… и абсолютно неосязаемые в своей туманной прохладе. Оба из двойняшек традиционно были одеты в белые, расшитые золотыми нитями одежды, как знак того, что они относятся к ангельской знати. На Лали — платье, делающее ее похожей на греческую богиню, которым когда-то поклонялись люди, а Серафима отец вынудил надеть костюм, и сейчас кровь с его перьев стекала тонкими струйками на пиджак, пачкая ткань. Впереди показались готические шпили школы. И именно тогда… Лали не выдержала. Всхлипнула громче, чем планировала, и попыталась подлететь как можно ближе к морскому дракону, чтобы хотя бы мимолетно коснуться руки брата своей. И все равно даже слезы ничуть не портили ее неземную, совершенно божественную красоту. Платиновые локоны волос, огромные шоколадные глаза, совершенно кукольное личико, такое мягкое, робкое выражение лица, дрожащие пухлые губы… Лали всегда была прекрасна, но об этом даже не догадывалась. Могла очаровать любого, могла чувствовать связи между любящими, могла дарить и нести эту самую любовь в мир, могла даже… соблазнить. Но о своем потенциале и догадываться не могла, проведя столько лет взаперти. Единственным, кто всегда говорил ей, насколько она невообразима, был брат, и хоть Лали Серафиму верила, все равно… Неизвестность пугала. Так же, как полное отсутствие социализации, предстоящая надобность знакомиться с ровесниками… — Эй… — тихо-тихо зовет Серафим. За шумом мощных отцовских крыльев, за угрожающим рычанием морского дракона, среагировавшего на то, что он пытается заговорить с сестрой, его действительно почти не слышно, но… Он знает, что Лали его всегда услышит. — Ну ты чего, а?.. При любом, даже самом малейшем шевелении, золотые нити затягивались только сильнее. И это было отдельной, особенно извращенной пыткой от отца, потому что, пока ты летишь на морском драконе, ты физически не можешь оставаться абсолютно неподвижным. Но сейчас Серафим более чем осознанно тянет руку, чтобы коснуться пальцев сестры… И вот этот влажный звук они точно слышат оба. Кажется, в этот раз золотые нити добрались до тонких полых косточек. И пока перед глазами пляшут черные точки от боли, а ткань проклятого костюма сильнее пропитывается кровью, несмотря на то, что достаточно плотная, Серафим все продолжает старательно улыбаться сестре, не позволяя себе даже мимолетно показать, насколько ему на самом деле сейчас больно. Он ведь мог их просто вырвать. Ну, крылья. Для того, чтобы отрастить новые, Серафиму в последнее время требовалось гораздо больше усилий, и он бы точно никуда не делся с морского дракона. Но вместо этого благороднейший серафим Архип выбрал настоящую медленную пытку, и… Нет. Он в жизни не даст отцу того, что тот хочет. Он… он не сломается! Хотя бы сейчас. Хотя бы ради Лали. — Сейчас прилетим… — продолжает Серафим совсем тихо. — Все там в обмороки и попадают… Скажут, это что за неземная красота прилетела?.. Это богиня?.. Это воплощенная любовь?.. А ты такая «пф, нет, зовите меня просто Лали»… Он ведь действительно считал ее просто… нереальной. В самом хорошем смысле. За Лали можно было начинать войны, за нее вот, а не за этот абстрактный Свет, который они продвигали, сами абсолютно точно не являясь светлыми. Ведь стали бы… стали бы действительно светлые существа мучить своих детей так?.. Отец постоянно внушал им мысль о том, что они виноваты. Виноваты в том, какими родились, виноваты в том, какими живут, виноваты в том, что умерла мама, виноваты в том, что не могут стать ему достойными детьми. Они всегда были виноваты, но когда Лали рыдала над ним навзрыд, гладя по окровавленным кудряшкам, пока на спине были две зияющие дырки и следы от розг, Серафим всегда не понимал… А отец — не виноват? — Даже демоны не устоят… — продолжает убеждать сестру Серафим самым упорным образом. — Готов поклясться, от такой красоты… даже крылья сына Сатаны побелеют… В этот момент они начинают резко снижаться. И Серафим не смог удержать руку сестры, ведь в этот момент предательски зашипел от боли. — Сим!.. — испуганно пищит Лали, но ее вскрик тонет в свисте ветра и реве морского дракона. Больше ей тоже не удается подлететь ближе к брату — иначе саму бы снесло потоком воздуха из-под крыльев морского дракона. И только потом они наконец… приземляется у главных ворот школы. В принципе, здание мало отличалось от архитектуры Столицы — все казалось таким же готическим, но в светлых тонах, и стремящимся вверх. Лали смотрит на шпили, едва не сжимаясь от ужаса осознания, что их может ждать дальше… И как раз в этот момент к ним выходят встречающие — два бритоголовых демона и одна ангел, скрывающаяся за белой вуалью, почти фатой — непорочной и белоснежной. Она хлопочет и ужасается, едва не прикрывая рот ладошкой, увидев золотые нити, туго стянувшие крылья Серафима, но… — Сбежит, — громоподобно заявляет Архип. — Не распускайте нити, пока не заселите его. Не заслужил. Лали кривится от звука его голоса, пока помогает брату слезть с морского дракона, пачкая и свои руки в его крови, и… с искренней надеждой и даже мольбой смотрит на явившихся к ним учителей. Они же… не могут быть так жестоки?.. — А заселить сразу в темницу или всё-таки начнем с обычной комнаты? — внезапно интересуется один из демонов, тот, что был менее широким, но при этом с особенно тяжелым взглядом. И двое несчастных детей, выросших под гнетом отца-тирана, даже не сразу могут понять, в какую открытую конфронтацию с серафимом сейчас вступает простой демон-учитель. — Сега! — тоненько-тоненько вскрикивает его сородич. — Разумеется, достопочтенный серафим, все будет сделано в лучшем виде и так, как вы желаете! На мгновение взгляды Архипа и учителя, названного Сегой, скрещиваются. Кажется, что в этот момент даже можно было услышать скрежет металла — настолько они схлестнулись… Но все-таки именно ангел отводит взгляд первым, скрывая все за фальшивым презрением. Теперь он смотрит на единственную девушку, чеканя: — Я надеюсь на вас, Юлия. Она медленно-медленно кивает, явно стараясь не слишком очевидно смотреть на Серафима. За кровью уже становилось сложно разглядеть истинный цвет перьев, но Сергей криво усмехается, видя, что на концах они всё-таки почти черные. Теперь становилось понятно, почему вдруг ангельская знать решила сплавить своих отпрысков в школу после длительного домашнего обучения. Просто оказались неугодны, да? — Все будет сделано в лучшем виде! — повторяет второй демон. — Позвольте, вы можете отдохнуть в школе, и… Архип отмахивается от него, как от назойливой мухи. Теперь он смотрит только на детей — окровавленного и измученного сына и зареванную дочь, которая пыталась обнимать его так, словно реально могла защитить. Это вызывает у Архипа совсем не ангельскую ухмылку. Что могли эти слабаки против него? — Не смейте меня расстраивать, — хлестко бросает он напоследок. — Конечно, достопочтенный серафим, — выдыхает его старший сын. У Серафима просто язык не поворачивался называть его отцом. И ведь он даже взгляда не поднимает — все бессмысленно пытается утереть слезы с щек Лали, пытается кровью свою с ее рук убрать. Потому что это неправильно, чтобы она на Лали была, неправильно, чтобы она плакала… К счастью, на этом Архип их покидает, явно не желая ни секунды дольше находиться ни рядом с отвратительными ему детьми, ни в школе, ни в компании демонов. Следом за ним в небо взмывает морской дракон, и как только вся эта процессия удаляется на достаточное расстояние… — Ты мог хотя бы подождать?! — взвивается тот широкий демон. — О, каких трудов мне стоило… Но Сергей его не слышит. Он подходит ближе к Серафиму, и тот даже не успевает оглянуться, как золотые нити падают с крыльев. Мимолетно он замечает блеск лезвия ножа, похожего на что-то из изобретений демонов, которыми их всегда страшно пугал отец. И когда золотые нити спадают, кровь из ран словно начинает литься с еще большей силой, и предательски обессиленный Серафим едва ли не валится в руки сестры… — Проклятье, — рычит учитель. — Новые отрастить сможешь? Серафим только мотает головой. У него и так в последнее время это получалось с трудом, потому что организм был обессилен и перелетом, и нитями, и предшествующими многочисленными побоями. К тому же, незадолго до отправления отец пожелал устроить ему голодовку, и Серафим упорно отказывался от порций Лали, которые и так были слишком маленькими. У него просто… не хватит сил… — Я могу отвести его к лекарям. Появление нового действующего лица упускают даже учителя. К ним приближается молодой парень. Крылья демонстрировали, что он демон — у основания и концов они были кроваво-красными, а вся остальная часть перьев — угольно-черная. Светло-серые глаза смотрели строго, но… без какой-либо угрозы. Отец обещал, что при первом же появлении демоны их сожрут, уничтожат, покажут истинную злость, требовал благодарит его за то, что он так благосклонен к совершенно негодным детям. Но тогда… Почему они больше помощи сейчас получили от тех, кто должен был быть Злом, чем от чистых ангелов? Парень подходит к ним ближе. Его лицо меняется, пока он рассматривает окровавленные крылья, выражая искренний ужас от того, что проклятые ангелы вообще способны на такое. Но потом он аккуратно трогает за плечо его сестру, привлекая внимание. Серафим и Евлалия, дети серафима Архипа, он знал их имена еще до того, как они прибыли, и потому аккуратно зовет: — Давай, Лали, я… Он осекается на полуслове, когда она на него оборачивается. Невероятные карие глаза покраснели от слез, покраснел и нос, губы от волнения были искусаны, а дорожки слез смотрелись на ее щеках так противоестественно, но… Давид готов был поклясться, что он в жизни не видел никого прекраснее, чем эта совершенно несчастная девушка. Он был далеко не последним демоном в Аду, он не страдал недостатком женского внимания, и все же сейчас у него так искренне перехватывает дыхание, и… В реальность его возвращает хлесткий подзатыльник от Сергея. — Сын Сатаны, называется, — ворчит учитель, намекая, очевидно, на то, как Давид сейчас загляделся. — Веди их к лекарям. Потом покажешь комнаты, раз у тебя так много свободного времени. Это он сейчас попытался поиздеваться или, наоборот, помогает?.. Давид кивает сам себе. И теперь он буквально взваливает слишком легкого Серафима на себя, перекидывая его руку через свои плечи. Ангела, скорее всего, придется буквально волочь, но у Давида и в мыслях не возникает жаловаться. — Меня зовут Давид, — представляется демон, когда они уже идут к дверям школы. — Здесь вас никто не обидит, здесь вы в безопасности. Лали, ты не ранена? И он не сразу понимает, что повисший на нем Серафим… смеется. Тихо, надрывно, но смеется. Не понимает и загадочной фразы, брошенной им сестре: — Это они просто… пока не побелели… А Лали вот отлично понимает, о чем говорит ее брат и вдруг… аж слегка краснеет. Ей-то самой было невдомек, почему сын Сатаны на нее так смотрел — она прежде не видела ни сверстников, ни демонов. Тем более — такого высокого ранга. Знание, что сейчас Серафима на себе тащит наследник адского престола пугало, заставляло инстинктивно желать сделать все самой, забрать любимого брата, укрыть его своими нежно-розовыми крылышками, смотреть на всех вокруг затравленным волчонком, никого ни к нему, ни к себе не подпускать, но… В мыслях о том, что пока помощи они больше получили именно от демонов, Серафим и Лали ожидаемо сходятся — двойняшки же. Чудом, должно быть, не родились сиамскими близнецами, сросшимися именно головами и мозгами. От Давида ощущалась сила. Лали была настолько напугана, что даже не могла пользоваться собственной — как купидон, она особенно чутко могла ощущать чужие эмоции и чувства, ауры и энергии… Сейчас она даже не заметила, что между той хлопочущей женщиной, Юлией, и демоном Сергеем тянулась некая нить, от сердца к сердцу, что могло бы быть прямым нарушением закона Равновесия… А от Давида Лали ощущала мощнейший импульс, прямо говорящий о том, насколько сильна его кровь, в которой течет память предков — начиная от самого первого Сатаны. Он был силён и физически — ослабевшая Лали бы в жизни не подняла своего брата так легко. И сейчас ей остается только семенить рядом, держа Серафима за руку, стараясь фокусировать взгляд лишь на нем, не позволяя себе даже взглядов на Давида даже мельком, ведь… Ей все еще было страшно. А ещё отец учил их чтить законы. И сейчас, после слов брата и того взгляда сына Сатаны, ей казалось, что она нарушает само Равновесие, даже если просто смотрит на него. Откуда такая реакция?.. Сейчас Давид проводит их больничное крыло через здание самой школы — внутри оно мало чем отличается от отцовской Цитадели. То же величество, та же мощь, те же светлые тона, колонны, статуи… Лали и смотрит толком — просто вся сжимается — и плечами, и крыльями, что прижимает к спине так, словно ее ведут на убой. И только в самом больничном крыле, когда Давид усаживает Серафима на одну из коек, а ангел, выступавшая в качестве медицинской сестры, охая и ахая, отгоняет Лали от брата, чтобы его смотреть, она… обращает внимание на вид из окна. Отсюда было видно внутренний двор. Зелень лужаек, насыщенный голубой цвет фонтанов, кусты розовых цветов и… главным было небо. Дело шло к закату, но в Столице они никогда не были такими красивыми. Столица Небес была практически… бесцветна. Она казалась абсолютно монохромной, и даже когда вечерело, там просто наступали серые сумерки, не более. А сейчас Лали… словно впервые увидела яркие цвета. И не удержалась от восхищенного шепота: — Как это прекрасно… — Прекрасно, — вдруг слышится чья-то усмешка. — Прекрасно им, блять… Лали испуганно оборачивается на голос и даже не понимает, что невольно делает шаг за спину того, в ком ощущала наибольшую мощь и… защиту. За спину Давида. И как раз в этот момент отодвигается ширма, разделяющая койки между собой. За ней оказывается еще один демон — кудрявый, как и ее брат, невысокий и с очень тяжелым взглядом темных глаз. Его черные крылья забавно торчали вверх, почти как у бабочки, а крупные черные перья у самого основания отдавали чуть более светлым оттенком. Над ним хлопотала другая медсестра — обрабатывала ссадину на скуле и разбитую нижнюю губу. — Все, хватит, — капризно требует он, отталкивая от себя руку ангела. — Регенерация справилась бы и сама. Он оглядывает сначала Лали, поскольку она стояла ближе, прячась за широкими мощными крыльями Давида, и обращается к самому сыну Сатаны: — Возишься с детишками советника, Давид? Несмотря на все, что делает их… И тут его взгляд цепляется за Серафима. За кровь на его крыльях, которые сейчас обрабатывает медсестра, за общий изможденный вид… и даже этот дерзкий демон вдруг затихает. — Что? — не может не зацепиться Давид. Он усмехается, но усмешка эта получается какой-то даже… болезненной, ломкой и нервной. — Сказать резко стало нечего? У него не было цели как-то выйти на конфликт. Просто Давид… не понимал. Ему, как никому другому, было известно, как это — нести ответственность за грехи отца. Ведь все были уверены, что если действующий Сатана не самый простой по характеру, эксцентричный, частенько невыносимый и своенравный, значит таким же должен быть и его наследник. Все относились к Давиду в первую очередь по тому, кто поспособствовал его появлению на свет, и очень удивлялись, когда сталкивались с сильным, рассудительным, надежным и здравомыслящим демоном. Вот и здесь. Еще когда по школе только пошли слухи о том, что к ним прибудут гости из самой Цитадели, Давид отнесся скептически. Не потому, что ему как-то заочно не понравились двойняшки, а скорее… Первой его осознанной мыслью было то, что их здесь просто сожрут с потрохами. Просто за того, кто связан с ними узами крови. И ему казалось, что их ангельские гости просто будут к этому не готовы… Поэтому сейчас он чуть раскрывает крылья, чтобы больше закрыть ими Лали, но при этом оставить ей возможность обзора. Поэтому сейчас он аккуратно касается ее руки, гладя ладонь большим пальцем. И даже улыбается, мягко шепча: — Эй, я же сказал, что вы тут в безопасности, помнишь? Очевидно, что пока он рядом — особенно. Ведь в следующую секунду Давид уже тормозит Серафима за плечо, слишком легко заставляя сесть обратно на койку. Вряд ли даже Сатана знает, в чем там жизнь держится, потому что, Давид готов поклясться, одними только крыльями, превращенными в мясо, достопочтенный серафим не ограничивается, но… Он слишком хорошо считал это желание защищать сестру, даже если прямой угрозы ей высказано не было. Давид снова бросает взгляд на Лали, ей улыбаясь… И опять предательски засматривается. Да, он успел увидеть и нежно-розовые перья, и форму сердечка, да, он чувствовал эту любовную энергетику, но… Воля сына Сатаны была слишком сильна, чтобы сломить ее таким воздействием. Он прекрасно отдавал себе отчет в своих мыслях и чувствах, и это не было проявлением магии, это была… абсолютно искренняя заинтересованность. Заинтересованность, от которой так сложно избавиться. Ему приходится щеку изнутри до крови укусить, чтобы заставить себя вернуться в реальность и пояснить: — Это Глеб. Ваш отец поспособствовал тому, что его отец лишился статуса адмирона при моем. Это… — Адмирон — правая рука Сатаны, — хрипит Серафим, пока медсестра над ним охает, действительно видя, что одна из ран дошла до костей — настолько глубокой была. — Мы знаем… Разумеется, ведь их блестяще обучали. Тщательно подобранные отцом учителя, вдалбливающие в головы, что все демоны — это сущее зло, что они — второй сорт, и хуже них могут быть только Непризнанные. Учителя, что способны были на жестокие наказания, поощряемые Архипом, за любую неточность в определениях или иерархиях. Чего в свое время стоило выучить всю историю Небес с момента сотворения так, чтобы аж от зубов отскакивало!.. От боли зрение предательски плывет, а все эти мази и растворы жгут плоть так, что становится еще больнее. И все-таки, сейчас Серафим не без труда выдавливает: — Мне… мне жаль… Давид головой качает. И сколько еще они встретят тут таких же, как Глеб, ненавидящих их… да просто потому что? — Все еще хочется доебаться на тему их папаши? — в итоге только хмыкает сын Сатаны. — Иди ты… — вяло огрызается Глеб. Он мог бы сейчас сказать что-то Давиду, например, про его собственного младшего брата — тоже Глеба. Как бы тот, взбалмошный и рвущийся к власти в своей незрелости, второй по старшинству наследник, отреагировал на то, что его старший брат якшается с детьми серафима? Он мог бы и сам донести все своему тезке, вбить клин в и без того непростые отношения отпрысков Сатаны, но… Вся его злость вмиг испаряется, когда он вновь смотрит на Серафима, только что фактически просящего у него прощения за своего отца. За то, в чем он не был виноват сам. Да, теперь его собственная семья перестала жить… так, как жила до того, как серафим Архип ввел свои блядские реформы. Его отца разжаловали даже не до архидемона — теперь Остап стал едва ли не простым прислугой при дворе Сатаны Нюберга. Они были подвержены лишениям и унижениям, и даже в школе мало кто воспринимал Глеба, как хоть сколько-нибудь значимую фигуру. Ему приходилось практически выгрызать даже среди других демонов — и именно так он попал в медблок. Сцепился с Федором, простым Непризнанным, что все равно был в разы его крупнее и сильнее по всем параметрам. И это было особенно унизительно. И все же… этот юный ангел не выглядел тем, кто пользуется служебным положением отца и берет от жизни все. Да он, в принципе, блять, не выглядел тем, кто живет. А Глебу подобное было даже… слишком знакомо. — Все нормально, — отзывается он, обращаясь именно к Серафиму, а не к Давиду. — И мне жаль. Лали судорожно выдыхает. Она все еще прячется за сыном Сатаны, как за каменной стеной, но все равно сцепляет пальцы в замок, нервно их заламывая. Новая жизнь пока ощущалась… совсем не такой плохой. Как и… демоны. Она до сих пор поверить не могла, что ее так с первых секунд оберегает сам сын адского правителя, тот, кто должен быть здесь как минимум самой элитой, кто, по словам отца, был бы настроен против них с Серафимом в первую очередь… И больше всего тревоги в ней вызывало то, что что-то внутри нее… откликалось, да?.. И этот Глеб, сын адмирона, потерявшего свою должность, вдруг тоже… сменил гнев на милость? И за окном было так… красиво. Лучи закатного солнца окрашивали перистые облака в мягкие розовые, персиковые и местами огненно-рыжие тона. Лали вновь обратила взор именно к ним и вдруг… впервые за, казалось, вечность… выдохнула. — Все, — мягко улыбается медсестра, ставшая невольной свидетельницей всей беседы, закончив с крыльями Серафима. — Хотя бы пару дней советую не летать, но так все должно зажить быстро. Даже вырывать и отращивать новые не придется. — Спасибо большое, — слабо, но все-таки зеркалит ее улыбку Серафим. — Я… правда, большое спасибо… Он умалчивает о том, насколько сложно с полетами. Ведь в том месте, которое по несчастливой случайности им приходилось называть дома, даже в воздушных передвижениях был строгий контроль. Они не могли просто взмыть в небо и улететь, потому сто отец, ожидаемо, боялся, что они сбегут. Вот и получается, что самой главной мечтой было просто… полетать?.. Бесцельно махать крыльями, ощущая эту непередаваемую свободу, знать, что за это дома тебя не будут ждать очередные побои… Но поднимается Серафим все равно только с помощью Давида, ставшего настоящей опорой для обоих ангелов. — Я сейчас провожу вас в ваши комнаты, — поясняет Давид. И если бы он знал, что этот Глеб сейчас вспоминал своего тезку, возможно, он бы даже посмеялся и сказал, что у того тоже есть дар предвидения… — Вам обоим нужно отдохнуть. Напоследок Серафим успевает оглянуться на Глеба. И даже снова улыбается — вполне дружелюбно для того, кто чуть не умирал от боли, когда здесь только оказался: — Еще увидимся?.. И с этим они покидают медпункт. Теперь, когда процесс регенерации был запущен, Серафим мог даже заострить внимание на том, как Давид защищает Лали и что она, хоть и смущена, от него не сбегает. Крылья Давида были черно-красными, но сам он оказался добрее всех ангелов, которых Серафим видел до этого, и это… не могло не тронуть. Настолько, что он даже позволяет себе шутку специально для сестры: — Если мне сегодня приснится что-то интересное, я тебе расскажу обязательно… Подтрунивал, конечно. Но ведь… если и деление по цвету крыльев было условным, и среди ангелов могли быть адские мучители, а среди демонов — те, кто способен на настоящую доброту и заботу… может ли… и Закон Равновесия быть той еще глупостью?.. Нет, это бред, разумеется, это безумие… — Ты видишь сны? — озадаченно уточняет Давид тут же. — Вроде того, — слишком легко соглашается Серафим, ведь сыну Сатаны действительно хотелось… доверять. — И иногда… мои сны сбываются. Расспрашивать слишком подробно Давид посчитал неуместным. И так они поднимаются в жилое крыло. Украдкой он продолжает рассматривать Лали, мягко улыбаясь ей каждый раз, если она замечала его взгляд, всеми силами пытаясь передать уверенность, что все хорошо и они с братом действительно в безопасности, ведь… Ему так сильно хотелось, чтобы она тоже в это поверила. — Вот здесь будет жить Лали, — поясняет Давид, когда они останавливаются перед одной из золоченых дверей. — Твоя соседка — Непризнанная Вика. Слишком дружелюбная, но при этом не лишившаяся еще этой человеческой мягкости. Давид считал, что учителя сделали правильный выбор, когда решили поселить затравленную дочь серафима именно сюда. Очевидно, что Вика сможет найти к ней подход. — А с Серафимом мы идем к моему брату, — вздыхает Давид. Но его тон меняется в момент, когда он добавляет уже только для Лали: — Если хочешь… я могу вечером показать тебе библиотеку… Такое вот… ненавязчивое приглашение. С возможностью отказаться, если она посчитает это лишним. Но она… не считает. Вернее… должна. Это неправильно. Это противоречит всему, чему ее когда-либо учили. Строгие учителя не пренебрегали ни словом, ни делом, когда купидон совсем робко пыталась доказать им, что любовь не должна иметь преград, что никакого значения не должно иметь, ангелы они, демоны или же вовсе Непризнанные… Но Лали внедряли в голову обратное через хлесткие пощечины — просто за то, что посмела заикнуться о том, что закон Равновесия неправилен. И все равно сейчас… Сейчас она смотрит на самого сына Сатаны огромными глазами, не применяя ни капли любовной магии. Она тяжело сглатывает, едва размыкает пухлые губы, чтобы ответить хоть что-то, а не стоять и хлопать ресничками, собирается сказать, что она боится, ведь прекрасно… чувствует эти чувственные волны от Давида к самой себе, но… — Конечно, — и отчего-то Лали аж шепчет. — Я никогда не читала тех книг, что не одобрил бы отец, и… — начала растерянно тараторить первое, что пришло на ум, но все равно сама себя оборвала, добавив взволнованное: — Я буду рада. Тогда… через часик?.. Время здесь измеряли так же, как у людей — по заходу и восходу солнца. И сейчас, когда то уже практически скрылось… Лали и не осознавала, что согласилась пойти куда-то с демоном практически под самую ночь. И по итогу все равно, испугавшись явить пунцовые щеки что брату, что Давиду, спряталась за светлыми волосами и юрко нырнула в свою новую комнату, что… Оказалась весьма просторной и очень красивое. Широкий балкон, висящий над самой пропастью облаков, светлый мрамор, две кровати с балдахином в разных углах. И конечно… шкафы. Вещи двойняшек завезли чуть раньше их прибытия, и теперь у шкафа, предназначающегося Лали, стояли нераспакованные чемоданы. Купидон оглядела комнату, вновь замерев от красоты и изысканности обстановки, и лишь потом наконец зацепилась за сидящую на кровати соседку. Хотя… с ее практически радужными крыльями, не похожими на обычные серые у других Непризнанных, не могли не приковывать внимание. — Привет, — со всем возможным дружелюбием улыбается Лали, робко выдыхая. — Ты тут тоже недавно?.. Вместо ответа голубоволосая Непризнанная вдруг со счастливым писком подрывается, чтобы ее обнять. При жизни Вика выступала на сцене. Ее относили к так называемому женскому рэпу — на сцене она, миленькая девочка, всегда выглядящая на шестнадцать, в коротеньких юбочках или шортиках, с милыми хвостиками… читала диссы про то, как трахнет сценическую соперницу в рот. Люди были в восторге. Та самая соперница, строчащая на нее доносы и выкапывающая самые грязные подробности из ее жизни, вроде старой работы в вебкаме — не очень. Расчехляя скрины с тем, как еще совсем молоденькая Вика ласкает себя в одежде, та Даша клялась, что разрушит ее карьеру. Не получилось. Лишила разрушить жизнь. Выждав удобного случая, заплатив много денег, она поспособствовала тому, что Вику сбили на машине. Промяли колесами, протащили на несколько метров вперед, не оставляя ни малейшего шанса на выживание. Разумеется, этого Вика не помнила — Непризнанные не должны помнить свою смерть. Но, оказавшись перед выбором — уйти в джунгли или прыгнуть в бездну, бесстрашная Вика выбрала именно второе и обрела свои крылья истинной феечки. Не были бы пернатыми, так бы ее за фею и можно было принять. — Я так рада, что мы теперь будем соседками! — воркует Непризнанная. Она отстраняет новую знакомую от себя, чтобы получше ее рассмотреть, и щебечет: — Какая же ты красивая! Просто нереальная! Она суетится. Вика, на самом деле, уже хотела и вещи ее разложить, но подумала, что это может быть не очень красивым. Поэтому она переключается на другое: — Смотри, я оставила тебе розового зайчика! — На пока пустующей кровати действительно стояла мягкая игрушка. — Нам нельзя забирать вещи с Земли, но он был такой хорошенький! Он меня всегда успокаивал, когда здесь было страшно, и я решила, что тебе он тоже поможет! Ей же ведь явно страшно. Слухи по школе ходили разные, от самых страшных до каких-то просто безумных, но все они сводились к тому, что их новые ученики находились буквально в домашнем заточении. И Вике было и эту Евлалию, и ее брата так жаль, что она просто не могла не попытаться сделать пребывание новой соседки здесь как можно лучше. — Я же могу звать тебя Лали? — внезапно спохватывается Непризнанная. — Если что, я Вика! Но я тут не прямо совсем недавно, так что могу все рассказать! Но тебе точно бы отдохнуть сначала, вы же долго летели, да? — Нет-нет, я… — отмахивается Лали, заметно облегченно выдыхая. — Я в порядке. И конечно… можешь звать меня так. О Непризнанных, на самом деле, они с братом знали меньше всего — просто тот факт, что люди могут пополнять ряды бессмертных, если умирают молодыми и при этом проходят отбор, попадая не в рай на упокоение, а в школу ангелов и демонов. Ничего толком об их мире детям серафима тоже известно не было — лишь то, что ангелы и демоны периодами спускаются туда, чтобы нести само равновесие, подталкивая смертных к тому или иному решению, что эффектом бабочки имело бы множество иных последствий. В этом заключалась их главная миссия, и именно этим, по большей части, занимаются на экзаменах в школе. Отец презирал Непризнанных. Говорил, что они глупые и неотесанные, что они — компания для его детей едва ли не хуже, чем демоны, но пока… Что Вика, что Давид отнеслись к Лали намного лучше Архипа. По всем параметрам. — Я тут сейчас не очень надолго, — робко улыбается Лали Вике. — Наверное, просто разберу вещи и… О, Шепфа, мне понадобится переодеться? Давид через час зайдет за мной, чтобы показать библиотеку… Ангел и не поняла, почему эта Непризнанная так округлила глаза. — Что-о-о-о?! Да, Вика здесь была не так давно. Да, как бывший человек, каких-то тонкостей бессмертных она еще не понимала, но всегда старалась быть в курсе всех новостей — в этом ей помогал товарищ по несчастью, Непризнанный Коля, который явно был в нее влюблен, но Вика пока делала вид, что не замечает. И тем более, их иногда ведь отправляли на задания! Вика уже спускалась к людям в компании демона Саши, и на своем задании она должна была склонить человека к стороне ангелов, при этом соревнуясь с рожденным бессмертным. А еще были вечеринки в заброшенном поезде. Некоторым вот, и Вика теперь в их числе, повезло жить с бессмертными в одной комнате. Но так да, в целом, с ангелами и демонами они прямо общались редко… И все-таки, Вика знала Давида, старшего сына Сатаны. Кто вообще не знал Давида? Ходил такой, писаный красавец, глаза серые, иногда красные, русые волосы иногда вились, крылья эти огромные… Не то что бы он был во вкусе Вики, потому что ей больше нравилось одно ходячее недоразумение с выжженными при жизни кудряшками, но чисто эстетически она не оценить просто не могла. Фишка была в том, что никто и никогда не видел Давида с девушками. Вика сначала даже подозревала, что он гей, пока Коля ее не убедил, что сын Сатаны как раз-таки натурален, как лысина их учителя Сергея. Но в чем было дело? А в том, что ему просто никто не нравился. Никто из девушек, какими бы писаными красавицами они не были, не способен был разжечь в Давиде хотя бы намек на интерес. А тут вот… Это сколько они в школе? Ну повезло, если час, да? — Это же сенсация, Лали! — щебечет Вика, всплеснув руками. — Просто… он до этого никого никогда на свидания не звал, понимаешь? То есть типа прям вообще никого! А ведь очевидно, что это же прям свидание, а значит он… И снова руками всплескивает. Ведь, хотя и крылья ее новой соседки были нежно-розовыми, она все еще оставалась ангелом. А эти махины за спиной Давида — черно-красные, потому что он демон. И официально им быть вместе нельзя. Но… — О, Шепфа, — пораженно выдыхает Вика, — это что, ты ему настолько понравилась? Это же так круто, Лаль!.. А Лали аж мурашит от такого заявления. Нет. Нет-нет-нет, ей же нельзя реагировать так!.. Закон Неприкосновения был очень строг — это Лали отлично знала. За его нарушение ангелам и демонам вырывали крылья, их отправляли на Землю, к людям, и не то что бы она так уж сильно боялась человеческого перерождения, но у нее все еще оставался любимый брат, и она не могла его бросить, оставить одного, и… Это плохо, да?.. Он — сын Сатаны, и купидон и сама чувствовала от него в свою сторону определенные… вибрации… И это для нее само по себе было в новинку. Просто знать, что она может кому-то нравиться, тем более — вот так и прям… сразу… Ещё пару часов назад, в полете, Лали так боялась самой школы, боялась всех ее обитателей, а теперь… всерьез думала, как не нарушить главный закон Небес?.. Но они же могут просто… общаться, да?.. Она же сможет не поддаться… искушению?.. Потому что, несмотря на все страхи, ей и в голову не приходило встречу отменить. Она же сама себя сожрет, если скажет Давиду «нет», когда он за ней зайдет, потому что… Лали не могла отрицать тот факт, что у самой коленочки дрожали и крылья трепетали от того, как он на нее смотрел. — Мне надо переодеться, да?.. — и Лали начинает нервно мельтешить, открывать чемодан за чемоданом, рыться в них, искать что-то, что было бы… — Но нужно что-то закрытое? Ты мне поможешь? Я же не могу, я… В голове все ещё звучало это страшное, будоражащее тело и разум слово «свидание». — Я не могу нарушить закон, я должна выглядеть так, чтобы он понял, что… Что она останется неприступной? А что ж тогда… не откажется?.. — Зачем закрытое? — не понимает ее Вика. — Закон… О, Шепфа, стоп! Мельтешащую между чемоданами Лали она в итоге ловит за плечи, а потом просто берет ее лицо в свои ладони, начиная ласково гладить ее щеки. И все повторяет: — Спокойно, красотка, давай вместе со мной, вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох… За время, проведенное в школе, она привыкла к ангелам другим. Была вот зануда Соня — правильная, душная, наизусть знающая все о Шепфа и мнящая себя, как минимум, его голосом. При этом ходили слухи, что она заглядывается как раз на младшего сына Сатаны. И это при том, что, по словам Коли, она его почти на век старше! Была зазнайка Виола, мнящая себя, как минимум, богиней красоты, но на деле она даже золотой волосинки Лали не стоила. Вика все не понимала, как ее вообще крылья в небо поднимают. Был загадочный Макс, всегда держащийся в стороне. Была веселая Анжела, которую вообще не пойми как занесло к ангелам, настолько хитрой лисой она была, и Вика подозревала в ней бывшую Непризнанную. Были типичные хорошие ангелы — их учительница Юлия и очень чувствительный Данечка… Но таких, как Лали, Вика еще не видела. И ей даже страшно представить, что она пережила, если сейчас, даже ничего не сделав, уже считала себя виноватой во всем!.. — Дышишь, да? — уточняет Непризнанная. — Вот, хорошо. А теперь слушай меня. Ты же такая красавица! Даже если мы сейчас найдем мешок из-под картошки, — Шепфа, пусть она хотя бы знает, что это такое, — Давид все равно упадет в обморок от твоей красоты. И ничего мы закрывать не будем! Он же не на одежду твою смотрел, ты его чем-то внутри заинтересовала, понимаешь? А раз заинтересовала, то чего ж ему отворачиваться, если ты вся закрытая придешь? И вообще-то, одежда не делает тебя какой-то слишком доступной. Это ведь просто… одежда. Эту истину Вика помнила еще из своей человеческой жизни, видимо?.. — И вообще, мы же здесь все живем в одном месте! И я знаю, что я сейчас скажу тебе сумасшедшую вещь, но… Главное ведь в законе — не рожать детей. А кто запрещает просто… общаться?.. Целоваться там, заниматься сексом аккуратно… Это же нереально отследить на территории школы! И ведь замечает, как Лали аж краснеет до кончиков ушей. И потому тут же влепляет себе импровизированную пощечину, лепеча: — Все-все, не буду! Но ты знаешь, что наши учителя, которые лысик Сега и Юлия, любят друг друга? А ангел Макс прямо встречается с демоном Аней! И даже Данечка, самый ангельский ангел из всех, по уши влюблен в Мальвину, тоже демона! И это только то, что я знаю! Просто главное быть аккуратными, и… И вот тут улыбка на губах Вики расцветает очень лукавая. Она уже успела заценить два внушительных, прямо в душу смотрящих достоинства Лали и даже представила, как их можно подчеркнуть, но при этом не сделать это слишком пошлым. Но пока она продолжает убеждать: — А вот тем, кто одного пола, можно даже этого не бояться. Они не подпадают под действие закона, и… — Мимолетное озарение. — У тебя же брат не из таких?.. — Ч-что?.. — глупенько переспрашивает Лали. — Я не знаю, мы же… мы… Откуда им было знать, что однополое притяжение вообще бывает? Им про такое даже не рассказывали. А про закон Неприкосновения вовсе говорили, что за подобное нужно показательно казнить, а не просто отправлять на землю. Что ангелы и демоны вообще не имеют права даже дышать в сторону друг друга, и оба вида не могут и смотреть на Непризнанных. Воспитание двойняшек было крайне… строгим. И оттого Лали так корит себя просто за то, как… в ее голове засело вот это вот Викино про… целоваться, сексом заниматься… Вне брака, официально заключенного на острове Амор, выходит? С кем-то… настолько запретным?.. А как теперь… Лали об этом не думать, когда она будет Давиду в глаза смотреть?.. О, Шепфа… — Не может же все быть… — сглотнув, спрашивает Лали. — Настолько… номинально? Я про запрет. И дети… Она вообще-то хотела детей. Когда-нибудь. Не сейчас. От того, кого бы по-настоящему любила, и… а разве есть смысл заводить отношения с кем-то, с кем это вовсе запрещено, если они не смогут дать своей любви маленькое крылатое продолжение? Разве… так должно быть? Думать о подобном — тоже неправильно. Если бы отец был здесь, если бы он узнал, что его благочестивая дочь, которую совершенно точно, по его мнению, портил ее брат, даже просто помышляет о том, что закон Неприкосновения может быть неправильным, помышляет о том, чтобы нарушить само равновесие, не может отделать от мыслей о демоне, сыне Сатаны, с которым… о, Шепфа, с которым они сейчас собираются вместе идти… пусть и в библиотеку…. Лали бы не отделалась простой пощечиной. — Я… я не знаю, может, мне… — отказаться?.. — Нет, я… — и все равно заставить себя не может. — Я очень хочу пойти, но мне так… страшно… помоги мне, пожалуйста!.. — Ща все сделаем в лучшем виде, не переживай! — клянется Вика, сама бросаясь к чемоданам Лали. Нет. Пускай она пока просто Непризнанная, она всё-таки в чувствах понимает побольше, чем всякие бессмертные. И она же видит этот счастливый огонек в глазах Лали, когда речь заходит о Давиде, когда она просто думает о нем! Видит и то, как он меркнет, если соседка пытается уговорить себя отказаться. Нет. Она же… хорошая. Она заслуживает быть счастливой. И если Лали сама себе таковой быть запрещает, Вика сделает все за нее! И никакие бессмысленные запреты им мешать не будут! Гардероб новой, Вика не побоится этого слова, подруги не изобиловал разнообразием. Под конец от обилия воздушных и, разумеется, чисто-белых, с редкой примесью молочного, одежд у Непризнанной начинает рябить в глазах. Но в итоге она выбирает для Лали одно из платьев с тоненькими-тоненькими лямками, скрещивающимися у ключиц. А в добавление… — Ща-ща! — суетится Вика, от переизбытка чувств уже действительно именно летя к своему шкафу. Оттуда вещи вываливаются бесформенным цветастым комком, но… она все-таки находит желаемое. — Нашла! Это был корсет. В случае Вики, чашки полностью закрывали грудь, и даже оставалось свободное место, но для Лали это будет так… чисто, ну, до нижнего края сосков поддержать. Или даже меньше. Но зато как красиво будет! И не суперпошло, но при этом с такой перчинкой… Стук в дверь настигает их как раз в момент, когда под писк Лали Вика закончила со шнуровкой. И в этот момент Непризнанная снова аж от пола отрывается, в пару коротких махов крыльями преодолевая расстояние до двери и тут же ее открывая. И прямо с порога и щебечет сладко: — Дави-и-и-ид! А Лали уже собралась! И в этот момент Вика открывает дверь шире, чтобы сын Сатаны мог увидеть и саму Лали. И… в этот момент… Вика готова была поклясться, что слышит хруст. Хруст отвалившейся у Давида челюсти. У нее не хватило бы слов, чтобы описать этот взгляд — одновременно и жадный, впитывающий каждую, даже самую мелкую деталь в образе, но при этом такой вот… не пошлый совсем, а абсолютно восхищенный. — Ты… такая красивая… — совершенно завороженно выдыхает Давид. Вика в этот момент страшно собой гордилась. А сама Лали едва в обморок не свалилась. Помешало лишь то, что это было бы крайне неудобно — грудь бы точно вывалилась из треклятого корсета, который ей был просто ужас как мал. И вот это уже было бы совсем неловко. Если бы небесные и, разумеется, адские создания изучали психологию, которую очень любили люди, то сейчас бы поняли, что, вероятно, Лали и Давид идеально подошли под типажи друг друга. Ангел тянулась к сильному мужчине, потому что ее собственный отец никогда не давал ей должной любви и только третировал, а демону, как тому, кто рос с мыслью о том, что ответственность — это его все, и нужда была такая вот… абсолютно невинная девушка, которую необходимо оберегать и защищать. Но Лали до последнего не могла поверить в то, что это может быть прям… свиданием. То есть… он же просто проявляет радушие и гостеприимство, верно? Просто покажет ей библиотеку, что должно стать ее преимуществом, когда начнутся занятия. А то, что Вика напялила на нее корсет, из которого слишком пышная грудь едва ли не пытается совершить натуральный побег, это… это была идея Непризнанной. И все. Все же, да?.. — Я… да… то есть… — сбивчиво мявкает Лали, как маленький напуганный котеночек, хотя выглядит при этом, как Бэмби. — То есть, я имею в виду… Спасибо?.. И у нее, черт возьми, аж крылышки мелко подрагивают от волнения. *** С Глебом было сложно. На самом деле… Оба Глеба, на данный момент учащихся в школе ангелов и демонов, были нелегкими экземплярами. Тот кудрявый, которого Серафим и Лали встретили в медблоке, был сыном бывшего адмирона при Сатане, а второй, златоволосый, был младшим братом Давида и вторым сыном Сатаны. Оба прославились своими скверными характерами, но… проявлялись они по-разному. Соседом Серафима оказался именно брат Давида по… довольно нелепому стечению обстоятельств. Администрация школы долгое время не могла подобрать взбалмошному принцу соседа — то он буйствовал, всех отвергая, то он сбегали сами, банально его пугаясь. И по итогу… к моменту прибытия в школу чад серафима из мужских спален свободной кроватью обладала лишь комната Глеба — сына Сатаны. Весьма эксцентричный, юный и внезапно для демона ангельский красивый, он вел весьма праздный образ жизни. Редко участвовал в драках, редко проявлял и физическую агрессию, но часто вступал в высокомерные конфронтации. Глеб очень любил своего старшего брата, любому бы за него крылья выдрал вместе с позвоночником, но, тем не менее, сам задирал его чаще, чем выбирал себе иные жертвы — просто из вредности, потому что Давид — истинный наследник, а сам Глеб — лишь второй в очереди. А вторым он быть не любил. В момент, когда Серафим вошел в их отныне общую комнату, демон читал… человеческую книжку. Историю царского дома Романовых. Вальяжно лежал на кровати, закинув ногу на ногу и раскинув в стороны черные крылья, но мгновенно позолоченное издание отложил в сторону, на покрывало, едва завидев новенького. В его светлых глазах вспыхнул алый огонек интереса, и он тут же поднялся с постели воистину кошачьими движениями — плавно почти что крался. — На-а-адо же, — тянет Глеб, белозубо улыбаясь. — Они все-таки решились подселить ко мне нового соседа. И он подходит ближе, ближе и ближе… Со стороны могло показаться, словно в его движениях сквозит угроза, но на деле… Демон вел себя, скорее, игриво. — Я знаю тебя, — усмехается он. — Заочно. Серафим, который сын серафима, должно быть, и сам будущий серафим, брат Лали — дочери серафима и сестры Серафима сына серафима… И сам же, запутавшись, посыпался: — Прошу прощения… но какой серафим всерьез называет своего ребенка Серафимом?.. — Видимо, наш? — пожимает плечами Серафим. — Мне никто не объяснил, почему демоны не называют своих детей сатана Сатана, сын сатаны Сатаны, внук сатаны Сатаны… В этом отец видел главную слабость демонов. Среди ангельских чинов не было ни одного, который можно было бы заполучить по праву рождения. Тот же статус серафима зарабатывался собственной силой и умом, тогда как у демонов достаточно было просто родиться в удачной семье. Но Серафим не понимал, чем, в таком случае, это отличалось от того, что, по мнению отца, они с Лали просто обязаны были стать серафимами. — И он правда хочет, чтобы мы стали серафимами, — озвучивает он уже вслух, — но при этом он всегда говорил мне, что я настолько никчемный сын, что могу быть только падшим ангелом. Может быть, из-за крыльев, или… Он не хотел специально акцентировать внимание на крыльях. Сейчас они выглядели гораздо лучше, чем в момент, когда они только прибыли в школу, но при этом раны еще не исцелились полностью, и потрепанный внешний вид никуда не делся. И это заставляет Серафима страшно смутиться, судорожно выпаливая: — Извини. Я просто… наверное, впервые разговариваю с таким количеством бессмертных. При этом, вроде как, не желающих его за что-то наказать, избить или просто не проклинающих за какие-то оплошности или несовершенства. — А еще я просто ненавижу свое имя, — в итоге заканчивает ангел. Услышать что-то подобное от тех, у кого белые перья, было чем-то неслыханным, но… Серафим действительно свое имя ненавидел. И жизнь — тоже. И это Глеба аж… смущает вдруг. Хотел-то постебать ангелочка, а тот оказался таким спокойным и ощущался даже… ломким? И действительно — подойдя ближе, он видит, что с перьев плохо стерта кровь, а между ними все еще видно следы от золотых нитей. Вблизи становится лучше видно и пятна крови на пиджаке. Сатана Нюберг не был самым лучшим отцом, он всегда бы слишком эксцентричен, чтобы полноценно отыгрывать роль родителя, но он никогда не относился к своим сыновьям плохо. Ни разу не поднял руку, даже голос повышал нечасто и лишь за реальные проебы… и уж точно ему бы не пришло в голову использовать на своих детях золотые нити. — Зря, — по итогу куда мягче, чем до этого, отвечает Глеб, хлопая нового соседа по плечу. — Серафим — это близость к самому Шепфа, но ты и сам это знаешь. Это звучит красиво, и неважно, какой смысл в это вкладывал ваш папаша. Важно, какой смысл в это вложишь ты. А этот демон ведь и не думал, что способен на такие… философствования с первым встречным. Тем более — с новым соседом, которыми он обычно брезговал и которых выпинывал из своей комнаты любыми способами, чтобы и дальше жить одному. Его не устраивали ни другие демоны, ни, тем более, ангелы или Непризнанные. А тут вон вдруг… аж смягчился. — Там вон твои вещи занесли, — кивает он в сторону чемоданов у шкафа. — Располагайся. И не ссы, в этой школе не так уж херово. Зуб даю, у вас с сестренкой в жизни не было никаких тусовок? А что? Он тоже умеет держать ушки на макушке, блять, когда дело касается бродящих по школе слухов. Это… полезный навык для наследника, пусть которому и не суждено стать Сатаной. — У нас поезд есть, — продолжает он. — Типа прям с Земли. Администрация о нем или не знает… или глаза закрывает, позволяя нам бухать глифт и отдыхать, как мы хотим. Я склоняюсь ко второму. Тут есть хорошие учителя. И как Серафим в жизни не говорил кому-то так много слов, так и Глеб в жизни не был с кем-то столь дружелюбен. Даже с родным братом. — Я заметил, — с невольной улыбкой откликается Серафим. — То есть… про учителей. Не сознаваться же в том, что он половины услышанных слов просто не понял. Информация, которую рассказывали двойняшкам, проходила тщательную проверку их отцом. Даже из истории Архип любил выбрасывать какие-то факты просто потому, что они были ему несимпатичны — например, если что-то хорошее сделали демоны. Откуда им с сестрой было знать про глифт, тусовки или все эти нецензурные слова, явно позаимствованные из мира людей?.. Или наоборот — это люди научились у демонов? И ведь в момент, когда Серафим проходит дальше в комнату и садится на кровать, он все равно… теряется. Дома у них не было ничего, что принадлежало бы лично им. Отец терпеть не мог, если от него надолго закрывали двери, мог ворваться с разборками, начать переставлять все по-своему, а то и просто выбрасывать вещи. Их собственные комнаты, территории, которые должны были быть безопасными, никогда таковыми не были. И сейчас… Серафим в жизни себя не чувствовал так спокойно, как здесь, в комнате, которую он теперь будет делить с младшим сыном самого Сатаны. Пока они шли, Давид сказал ему несколько инструкций о том, что делать, если его брат начнет «вредничать», сказал, что если что-то будет не так, то сразу найти его, он разберется. Но пока… все было… даже слишком «так»?.. — Мы никогда не были на… тусовках, — чуть помедлив, подтверждает Серафим, с головой выдавая, что даже не представляет, что это вообще такое. — Было бы… неплохо?.. Он пока даже чемоданы не спешит разбирать. Возможно, понадобится время, чтобы вообще осознать, что это… можно делать. Но пока с губ Серафима вдруг срывается: — Я все-таки ненавижу это имя, потому что… я не хочу быть ближе к Шепфа. Если бы была такая возможность, я бы не хотел иметь с ним… ничего общего. И в моменте аж сам сжимается, просто от осознания того, насколько богохульные вещи сейчас говорит. Но ведь… говорит же!.. А Глеб вдруг усмехается. И вот так, ухмыляясь одним уголком губ, подходит ближе, чтобы присесть перед Серафимом на корточки и заглянуть в его глаза снизу вверх. У самого светлые глаза вдруг алым мигают, когда он буквально… с интересом новенького изучает. — Что ж, тогда это место тебе подходит, — хмыкает он. — Мы здесь не слишком… к Шепфа близки, знаешь ли. И говорю это не как сын Сатаны, который от него далек просто по определению. Поезд тот же тем хорош и был — он находился за территорией школы, и там собирались все те ученики, которые любили… по-настоящему бунтовать. Там демоны спокойно тискали ангелов, не боясь, что кто-то на них настучит, лили глифт реками и, бывало, даже с Непризнанными могли общаться почти как с равными. Это место напоминало простую школу для смертных или, скорее, университет, которые Глеб часто видел на земных миссиях, будучи первокурсником, которым давали для начала не самые сложные задания. — А ещё вам предстоят занятия на нашем адском факультете, — продолжает он. — Небесная библиотека неплоха, но именно у демонов хранятся все доступные знания. Кто знает, может, тебе даже понравится в нашем алом пекле. Потому что самого Глеба Серафим… заинтересовал. Ангел, сын серафима, главного советника Цитадели, по слухам, стоящего даже выше Эрагона, который на деле, оказывается… такой бунтовщик. Он не хочет быть ближе к Шепфа, не любит свое имя и выглядит… таким поникшим и потерянным, как… щеночек с адской псарни, который только родился и еще не попал а ряды адских гончих. Этакий маленький волчонок, беззащитный совсем. И его раненые крылья… Глеб же прекрасно видит эти подпалины на нижних перьях. Концы почти черные. Не так много в нем ангельского, как хотелось бы его отцу, да? И достаточно демонического, чтобы пробудить азарт в младшем сыне Сатаны. — Вставай, — говорит он, поднимаясь на ноги. — Проведу тебе экскурсию. Вообще-то, за плечами Серафима был долгий и далеко не самый приятный перелет. Что было до того — лучше не вспоминать вовсе. Крылья еще саднило, и их явно лучше было не беспокоить даже просто ходьбой. А еще уже почти ночь, и по-хорошему, ему бы остаться в комнате, как достойному сыну своего отца, и просто лечь спать. Возможно, сегодня у него даже снова будут видения. Однако… — Давай, — слишком легко соглашается Серафим, поднимаясь на ноги. И пускай в моменте его все-таки немного заносит, ему удается устоять на ногах. Ведь… ему интересно, это было бы глупо отрицать. Только вот что интереснее — узнать больше о школе или… провести больше времени с новоиспеченным… соседом?.. Его ведь даже перспектива спуститься в Ад не пугала. Столкновение с Глебом, который сын бывшего адмирона, ясно дало понять, что их здесь… любить не будут, и имеют на это полное право. Но при этом… уже оба сына действующего Сатаны оказались далеко не такими, какими, как обещал отец, должны быть демоны. — И… я не сказал… — внезапно спохватывается Серафим. От проклятого пиджака он в последний момент решает избавиться, оставляя кровавой кучей лежать на кровати. — Но, полагаю, сегодня твой брат ведет мою сестру на… свидание, вероятно? Он уже ведь слышал про библиотеку сегодня. И вряд ли Давид поведет Лали именно в адскую, но… забавное совпадение, да? И ведь даже Серафим почувствовал, как… многозначительно прозвучало это приглашение… А сейчас ведь… не то же самое? Или… Или. Глебу-то тоже было… интересно. Их с Давидом отец был весьма своевольным Сатаной и, очевидно, не заглядывался на женщин из ангелов лишь потому, что из Ада не вылезал, а те туда обычно даже не спускались. В рот Глеб ебал закон Неприкосновения, во многом ещё и из протеста — раз уж лично ему никогда Сатаной не стать. Но вот кое-что другое в нем… было отнюдь не из протеста. — Вот как, — расплывается в лукавой улыбке демон. — Какая интересная информация. Давид вдруг решил против главного закона Небес? Поступок ли это, достойный будущего Сатаны?.. Тут уж как посмотреть, конечно… Это было странно по всем фронтам — начиная с того, что обычно Давид обходил стороной даже Ольгу, дочь одного из адских престолов, что пыталась повиснуть на нем в любой непонятной ситуации, заканчивая тем, что сестра Серафима — ангел. Насколько это нормально… проявлять подобное сопротивление запрету?.. А сам Глеб, тем временем, делает к Серафиму шаг, оказываясь почти вплотную, чтобы усмехнуться: — Но как же хорошо, что я — не будущий Сатана. Хотя обычно его это, напротив, страшно злило. — Пойдем, — кивает он в сторону резных дверей, ловя жадным взглядом каждую даже мимолетно сменяющуюся на лице ангела эмоцию. — Если ты не слишком устал. Если да, то можем сходить и завтра. Я, знаешь ли, теперь для тебя всегда доступен. И почему в этот момент у Серафима так предательски перехватывает дыхание?.. Он ведь даже не понял, что только что признал, что их ближайшие родственники нарушают главный небесный запрет. Он не осознал, что в нем это знание не вызывало абсолютно никакого протеста. Ведь в голове все вертелось то, как прозвучала эта фраза… И если еще сначала Серафим пытался эти абсолютно сумасшедшие мысли сдержать, то быстро сдался и понял, что… бесполезно. И сейчас он буквально чувствовал себя самым глупым и неправильным ангелом на свете, но все равно… — Хочу, — выдыхает Серафим. — Я… сейчас хочу. Правда. … все равно сворачивать назад категорически не хотелось. Ведь пускай Серафим сейчас абсолютно ничего не понимал, это все равно ощущалось… правильно, что ли?.. Даже несмотря на то, что было самой неправильной вещью из всех, что он совершал… *** Корсет все же ее смущал. Дышала Лали в нем вполне свободно — у нее и так была тонюсенькая талия, для которой утяжка проблемой не была совсем, а вот то, что он не подходил по размеру груди, и при каждом вдохе та норовила вылезти и сказать Давиду «привет»… Это смущало. Очень. Они шли через уже темные коридоры вечерней школы, и Лали ловила украдкой его уверенные взгляды в свою сторону, тут же смущенно пряча лицо за светлыми волосами. Все вокруг ощущалось таким… волшебным. Через арки коридоров было видно все тот же внутренний двор, что так восхитил Лали на закате, на темном небе висели яркие звезды, мерцая, и… — Я не видела такого в Столице, — признается она, вдруг набравшись смелости заговорить первой. — Там все было таким… серым. А небо постоянно было спрятано за свинцовыми тучами, толком не пропуская ни лучи солнца, ни лунный свет. И все равно… Дом мы с братом всегда покидали только под строгим надзором гувернанток. Они были такими… истинно железными леди. Ни капли того добра, что обычно люди надеятся увидеть в ангелах. Никакой кротости, сплошная свирепость и… Холод. Даже сейчас, когда она вспоминала, как учителя не брезговали давать им по рукам указками в случае, если они неправильно писали древнеангельский алфавит, ее пальцы дрожали. И на контрасте с этим… вспомнилось, как ее руки коснулся Давид. Там, в лечебном крыле. Когда успокаивал и дарил ей ощущение… безопасности и уюта за его мощными черно-красными крыльями. И сейчас… Лали наконец решилась взглянуть на демона куда более открыто, чем до этого, и… даже мягко ему улыбнулась самыми уголками губ. — Нам далеко до библиотеки? Давид ответил ей не сразу, ведь… так очевидно залюбовался улыбкой. Когда он впервые увидел ангельских двойняшек, Лали была напугана и абсолютно растеряна. Разумеется, ведь после долгих лет буквально заточения для них новым было буквально все. Новым и при этом… очевидно, пугающим. И потому сейчас, хотя улыбка была пока еще слабой, она все равно ощущалась как настоящий праздник для Давида. Он ведь… искренне хотел, чтобы она улыбалась. — Многие демоны воспринимают необходимость учиться в школе как наказание. Считают, что мы — выше, чем ангелы и, тем более, Непризнанные. Еще часто случаются бунты на тему того, что основная часть уроков проходит именно в школе и мы очень редко спускаемся в Ад… — О том, что частенько зачинщиками бунтов бывал именно его младший брат, который не столько хотел обратно в Ад, сколько просто начинал скучать и от того пытался его раздраконить, Давид умалчивает. — Но мне всегда нравилось здесь. В Аду — алое небо, выжженные пустыни, бесконечные темницы и ничего, кроме металла, огня и пепла. А здесь есть жизнь. Здесь… Он осекается, не закончив мысль, но даже сами глаза говорили то, что он не сказал вслух. Здесь теперь есть ты. И вроде бы, они были знакомы всего ничего, вроде бы, по праву рождения они должны были находиться по разные стороны, должны были ненавидеть друг друга, воевать, но… В реальности все было совсем наоборот. Его так сильно тянуло к ней, девушке с несчастными глазами олененка, в которых вот сейчас он мог увидеть первые искорки жизни. Хотелось ее защищать, оберегать, радовать… делать все, чтобы она улыбалась… — И мы пришли. Обычно учителя не ограничивали учеников школы в перемещениях. Разумеется, в идеале с наступлением темноты все должны были находиться по своим комнатам, но Давид лично далеко не единожды попадался на глаза Сергею, который просто… давал ему подзатыльник и отпускал с миром. И сейчас Давид осознанно выбрал именно библиотеку, ведь… в этот час там точно не будет никого, и Лали будет комфортно… с ним. Само помещение было светлым и просторным. В плане объемов литературы оно уступало библиотеке Ада, но Давид знал все самые интересные экземпляры здесь. И теперь уже он улыбается, делясь: — Это… что-то вроде моего тайного места. Я сейчас покажу тебе один очень уютный закуток, и… Может, почитаем что-то вместе? Что бы тебе было интересно? Лали же… невольно повторяет тот же маневр, что ранее и он — не отвечает сразу. Потому что… по телу волной такого непривычного жара проходится мысль, терзающая разум. Та мысль, что в ее невинное сознание вложила Непризнанная. Давид сейчас заведет ее в укромное место, и… сможет ли Лали, оставшись с ним наедине, да ещё и так близко, не думать… не думать о нем в самом… запретном ключе?.. — Давай, — соглашается она, выдыхая так… заметно шумно. — Пойдем?.. И сама, первая подходит ближе, так очевидно тянется к его адскому теплу подальше от небесного холода, летит, как глупый мотылек на огонь, словно… даже желая опалить собственные крылья. И так Лали проходит через всю темную библиотеку за Давидом, вновь скрытая за его массивными темными крыльями, и наконец их рассматривает — все черное оперение, что уходило в ярко-красный у основания крыльев и на их же концах. Лали всегда считала, что белый — это символ невинности и чистоты. Розовый, как у нее, это… любовь, вероятно? А красный… красный — это сама страсть. И так демон, что сейчас ощущался надежнее и прекраснее любого ангела, приводит ее в действительно, как он и сказал, уютный закуток за широким стеллажом с книгами. Давид зажигает свечи резного канделябра, и их мягкий теплый свет мешается с холодным серебристым светом луны, что проникал в библиотеку из высокого окна. Здесь есть два кожаных кресла с небольшими расшитыми узорами диванными подушечками, и стоят они так… близко друг к другу. Но Лали не спешит садиться. Она проходится вдоль стеллажа, проводит самыми кончиками пальцев по корешкам книг. В основном здесь, конечно, были разные издания о небесной истории, которую вдалбливали Серафиму и Лали в головы с самого детства, но вдруг… ее взгляд цепляется за одну из верхних полок, до которой сама бы она даже и не дотянулась без помощи крыльев. Это была человеческая литература. — У нас в раннем детстве была нянечка, — поделилась Лали. — Ее ещё мама при жизни нанимала. До того, как ее убили… из-за должности отца, я полагаю. Ее быстро уволили после маминой смерти, а, может, и того хуже… но она много лет провела среди людей, оттого даже состарилась. Совсем бабушкой стала. И она… читала нам их сказки. Мне больше всего нравилась «Красавица и Чудовище». Может, здесь есть что-то… подобное?.. И оборачивается к Давиду с ещё более вдохновленной улыбкой, чем до этого. Ей действительно сейчас было так… хорошо, тепло и… уютно. И вот тут глаза Давида загораются. Без лишних слов он сам чуть отрывается от земли, чтобы безошибочно достать с полки именно… — Здесь есть именно она, — улыбается Давид. — «Красавица и Чудовище». Он не знал, откуда именно появилась эта книга. Разумеется, не знал и о тенденции изображать на обложках принцессу из Диснея или делать так называемые кинообложки. У этого издания не было ничего подобного. На обложке был представлен сумеречный лес. Черные ветки деревьев были похожи на паучьи жвала, но при этом… на голых сучьях росли кроваво-красные розы. Розы, истекающие кровью. Даже маленькому Давиду казалось, что это выглядит очень красиво. И сейчас он с особенным трепетом кладет книгу на маленький столик рядом с креслами, чтобы совершенно особенным тоном признаться: — Я… Мне ее всегда в детстве читала бабушка. Не все знали, что главным кошмаром действующего Сатаны была именно его мать. Констанция, по ощущениям, могла бы выйти один на один с самим Шепфа, но просто, как истинная леди, давала ему шанс еще немного пожить. Но при этом она была лучшей бабушкой для своих внуков, так рано лишившихся матери. — Глеб всегда фыркал, что это глупости… — тихо смеется Давид, качая головой. — А мне всегда казалось, что это очень красиво. Что такой любовь и должна быть, то есть… Любовь, несмотря ни на что. Вокруг было достаточно света, да. Но именно в этот момент Давиду захотелось… кое-что сделать. И теперь он выпрямляет ладонь, чтобы из нее… медленно начал произрастать стебель. Вот он покрывается огненными листьями, затем расцветает и сам бутон. Пламенным цветком оказывается именно роза. И если для нее найти какой-нибудь сосуд… Да. Индивидуальной способностью Давида было управление огнем, так ярко констрастирующее с его рациональной натурой. — Она не будет жечь. Можешь взять, — мягко улыбается Давид. — И если мы сможем найти для нее такую же штуку, под которой свою розу прятал Чудовище… А Лали… Она не верит в то, что перед ней демон. По крайней мере — ни разу не тот, каким позиционировал их отец. Архип говорил, что у Сатаны Нюберга растут рога. Причем такие… аж закручивающиеся. Что он — худшее, что могло случится с Адом и Небесами. А сейчас перед Лали был его сын, и Давид был… прекрасен. Во всех своих проявлениях. Лали завороженно подходит ближе, не веря и в то, что… фактически, попала в самую настоящую сказку?.. Сейчас она не ощущала, что они находятся в школе ангелов и демонов, в совсем новом для них с братом месте, что у нее вообще была вся эта жизнь до, полная жестокости и боли. Сейчас для нее существовала даже не лишь эта библиотека — нет, лишь этот закуток, в котором они с Давидом оказались так близко и… наедине. Она протягивает руку и… касается огненной розы в его руках, но не спешит забирать ее. Сначала обводит кончиками пальцев горящие лепестки, которые действительно не обжигали. А потом… спускает ладонь ниже, словно бы случайно касаясь пальцев демона. Внутри и у самой… разгорается настоящий пожар. Буйное пламя заставляет мурашки табунами бежать по коже, в районе сердца так тепло припекает, а животе что-то… так непривычно порхает, и от одного даже совсем невесомого, абсолютно невинного прикосновения это горячее ощущение спускается и ниже… Лали и не понимает, что едва заметно приятно вздрагивает, вновь вспоминая слова соседки. Вика говорила о сексе, о поцелуях… и… Насколько это было бы легкомысленно?.. Хотя бы просто… коснуться его губ своими. Лали понятия не имела, зачем это делается, как это делается, для чего… но ей так… хочется… Ее крылья вновь трепещут от того, как их обладательница взволнована. Это же такой… абсолютно сказочный, абсолютно правильный момент, что… в любви не может быть ничего неправильного. Так всегда говорила мама, а Лали, как купидон, хотела равняться именно на нее, но отец ни разу так и не позволил ей хотя бы просто ненадолго посетить родной для Агафолкии остров Амор. Но Лали сейчас понимала, она чувствовала, она знала… что в эту секунду все было правильно. Как никогда. Слишком романтический момент, чтобы у ангела любви не вскружилась голова. — Я видела… — дрожащим от волнения шепотом говорит Лали, и не понимая, что… медленно-медленно поднимается на носочки. — У входа там… были какие-то старые растения под… стеклянными колпаками… Никто ведь не будет ругаться, если они позаимствуют один?.. И сразу после этих слов Лали прижимается своими пухлыми губами к уголку губ Давида. К самим губам полноценно… просто не решилась. Внутри все скручивается в тугой узел из блаженства и страха одновременно. Лали не могла перестать думать о том, что сейчас нарушает закон. Не могла перестать думать о словах Вики. Не могла и… остановить свои собственные способности купидона, которые обычно должны помогать соединять чужие сердца, но… никак не заставлять ее желать отдать кому-то свое собственное. А ведь он… заберет. Заберет, будет беречь, как самое ценное, самое невероятное сокровище в своей бессмертной жизни, и… отдаст свое в ответ. Или… уже отдал?.. Вот в тот самый момент, когда увидел эти невероятные глаза невинного олененка, заплаканные, напуганные, но такие волшебные. И сейчас… Для Давида это был далеко не первый поцелуй, в отличие от самой Лали. Но сердце при этом стучало так же громко, как и у нее самой, когда он вдруг выдыхает: — Знаешь, я… не люблю доводить дело не до конца… Свою огненную розу он спокойно может оставить на столе — подконтрольное ему пламя не зацепит ни дерево, ни книгу. А сам демон в это время… одну руку кладет на ее талию, так, чтобы именно не ограничивать свободу, чтобы не пробудить старые травмы, но при этом чтобы… чувствовалось. Вторая ладонь касается ее щеки, нежно гладя мягкую кожу, и сейчас Давид снова улыбается, уверяя: — Все хорошо. Все хорошо, Лаль. Я с тобой. И я тебя от всего защищу. Пускай на него хоть всю Цитадель со своими ручными белокрылыми песиками спустят, обвиняя в нарушении закона, сдерживающего появление новых опасных метисов. Пусть. Если понадобится, Давид убьет всех, ведь самое главное — это по-настоящему желать смерти. А он будет абсолютно искренне хотеть убить любого, кто посмеет встать между ними. Пусть это будет хоть сам Шепфа, пусть… Давид не позволит. И сейчас он сам чуть наклоняется, чтобы полноценно коснуться губ Лали своими. И сначала это просто почти невинные прикосновения. Давид очень чутко следит за каждой даже самой малейшей реакцией, чтобы не давить. Но когда чувствует, как она действительно расслабляется в его руках… Тогда это превращается в полноценный поцелуй. Сладкий, неспешный и очень трепетный. Он чертовски осторожен в момент, когда размыкает ее губы языком, когда касается ее собственного. Одна ладонь продолжает ласково гладить ее по талии, пока вторая зарывается в ее волосы, мягко перебирая локоны, и он все целует, предательски не имея сил оторваться… Но как будто… нужно?.. И даже в момент, когда Давид чуть отстраняется, чтобы дать Лали небольшую передышку, он все равно оставляет легкие поцелуи на обоих уголках губ, на кончике носа, на щеке… — Все хорошо? — ласковым шепотом уточняет Давид, в итоге просто утыкаясь носом в ее волосы. Вместо полноценного ответа он получает лишь сдавленный писк, которым Лали искренне пыталась угукнуть. Все время нежного, действительно первого для нее поцелуя, от которого, как ей казалось, ее мурашило даже изнутри, она держала руки зависшими в воздухе просто от… такого приятного шока и банального незнания, куда их деть. Но сейчас, в момент, когда ей показалось, что Давид может отстраниться совсем, она вдруг почти панически обвила его шею обеими руками, прижимаясь ближе, вдыхая его запах, напоминавший что-то такое… мускусное, и просто… утыкаясь носом в его шею — стоя на носочках, Лали могла дотянуться и до татуировки с ироничным масонским треугольником на ней. И самое страшное в этом все было то, что… ей адски понравилось. Так, что в низу живота трепетало и едва ли не жгло, а в области сердца пульсировало так, что в жар кидало все тело. И Лали ведь… Давиду верила. Он был таким сильным, таким мощным… Его энергетика пылала настоящим адским пламенем, источала невероятную, необъятную силу, и… Лали действительно верила. Верила, что он ее от всего и всех защитит. Верила каждому его слову. И сейчас она… так и не отлипая от него ни на миллиметр, тихо шепчет, даже посмеиваясь: — Это был какой-то демонический лукавый план? — и даже не понимает, что, хихикая, опаляет его кожу своим горячим дыханием. — Я думала… мы сказку читать будем… — Знаешь… Не буду врать, но обычно я предпочитаю… сказки скорее воплощать… — смеется Давид, пока целует ее уже в висок. А потом в макушку, а потом вообще везде, где мог дотянуться… — Но я слышал, что на земле люди награждают своих детей, если они выразительно читают им текст, так что… А вот теперь обнимает крепче. И все для того, чтобы выдохнуть: — Мое главное сокровище меня сейчас обнимает. Так что я готов идти читать… *** Глеб вел Серафима на улицу. Прикрылся тем, что в почти ночной тьме они все равно не рассмотрят все эти исторические витражи, фрески и панорамы, посвященные древним войнам между ангелами и демонами, как следует, и вообще экскурсию лучше начинать с внутреннего двора… На деле же у демона был четкий план. Глеб никогда не считал себя… романтиком. Он бы не чурался любых романов — ему зачастую приписывали отношения с Мальвиной из демонов, хотя они всего лишь дружили с детства, он видел и то, как на него смотрит та строгая ангел Софья, но по-настоящему его сердце никто не трогал. Не потому, что ему не нравились девушки — ему-то как раз вполне себе одинаково нравились оба пола. Но не находилось ещё ни одной души, светлой или темной, что раскрывала бы с нем новые, даже ему самому ещё неизвестные грани. Но этот ангел, Серафим сын серафима, блять, казался таким потерянным и несчастным, что даже в сыне Сатаны, казалось… лед тронулся?.. Захотелось его как-то порадовать. Показать что-то, чего он явно ещё не видел. Глеб бывал в Столице Небес. Когда были какие-то школьные экскурсии, например. И он отлично видел их обстановку, в которой не было ни единого яркого пятна, а ночами явно не светило ни одной звезды. Даже сплошное алое небо Ада вдохновляло сильнее. И сейчас… — Пошли-пошли, не отставай, — смеется демон, таща ангела за собой за руку по пустующему в ночи Холлу первого этажа прямо к массивным дверям, распахнув которые… Вывел его сразу на задний двор. Вода в фонтанах и небольших прудах сверкала в серебристом свете луны, статуя Немезиды безмолвно охраняла покой множества клумб, а прямо тут, на зеленой траве Глеб вдруг… — Распахни крылья пошире, — советует он. — Если ещё болят, то тебе лучше на них не давить, когда лежишь на спине. И сам просто ложится на траву, закидывая руки на голову и простирая широкие, но изящные черные крылья в обе стороны. Манит Серафима к себе одним кивком и поясняет: — Ложись давай. Сейчас — один из немногих моментов, когда двор пуст, и это можно посмотреть на звезды. Я лично в Аду их не вижу. И что-то мне подсказывает, что ты в Столице — тоже. А если прислушаться к ощущениям, слиться с землей, то можно почувствовать, как парит остров… — Он… он парит?.. — предательски озадаченно переспрашивает Серафим. — Правда? Для того, кто всю жизнь не покидал отцовского дома, даже это было настоящим открытием. Разумеется, на подлете к школе Серафим физически не мог рассмотреть всего устройства школы, поэтому для него и парящие острова грозили стать настоящим открытием, особенно то, что их блуждает среди облаков достаточно много. И сейчас он, пока просто садясь, касается рукой земли, правда пытаясь почувствовать хоть что-то. Но сам в этот момент… Совершенно бессовестно разглядывает Глеба. Конечно же, тот это чувствовал, но делал вид, что нет. А Серафим все смотрел на рассыпавшиеся прямо по траве золотые волосы, на лицо, на эту явно довольную улыбку, и… Нет, Глеб абсолютно точно не был похож на тех демонов, о которых им говорили дома. В рассказах отца и учителей они обязательно были рогатыми тварями, монстрами с серой кожей, клыками и длинными хвостами, и Серафим знал, что у некоторых демонов действительно есть такая боевая форма, но… Глеб был… красивым. И эта мысль заставляет предательски смутиться. Серафима вдруг бросает в жар неясной природы, и он, стремясь это скрыть, слишком поспешно ложится рядом, успевая в последний момент раскрыть крылья. Они ведь… близко. Возможно, даже слишком близко друг к другу. Но Серафим был бы самым страшным лжецом, если бы сказал, что это было некомфортно, а ложь ведь — это грех, да? А он не грешник. Возможно. Пока что. А над ними — действительно, звезды. Все это время представление о них было, действительно, чисто теоретическим, и сейчас у Серафима перехватывает дыхание. Мелкие точки были рассыпаны по небу, но при этом светили ярко-ярко. А некоторые можно было даже… сложить в некие линии. Вероятно, это были… созвездия, про которые раньше Серафим читал только в книгах. — Он… он никогда не давал нам летать. Только с ним, потому что боялся, что я сбегу и подговорю Лали… — рассеянно делится Серафим, пока, подняв руку вверх, совершенно по-детски вычерчивал в воздухе контур Большой Медведицы. Наверное, от воспоминаний должно было быть больно, но сейчас… Сейчас ангел вдруг даже улыбается. — И я в жизни ничего красивее не видел… Или… Мимолетный взгляд краем глаза на самого Глеба, и вот Серафим, опять страшно смущаясь, снова возвращается к звездам. Рядом с Большой Медведицей, очевидно, Малый Лев… — Я тоже, — вдруг с ухмылкой отвечает ему Глеб, который… Тоже совсем не на небо смотрел. Ему ведь Серафим сразу показался… красивым. Светлые глаза, потерянный взгляд этот, порочный в своей непорочности, каштановые кудри, правильные черты лица — конечно, ведь как у ангела может быть иначе? Но сейчас, когда эти самые глаза отражали мерцание звезд, и во взгляде читалось такое искреннее восхищение, детское почти… Здесь не было таких бессмертных даже среди ангелов. Которые бы смотрели на сам мир вот так. Восторженно, завороженно, по-настоящему чувственно — так, от чего даже ледяное сердце адского принца могло… подтаять. Глеб же из всех возможных стихий управлял именно холодом. Мог заморозить кого угодно… в любом смысле, но ранее никто не мог растопить его. — Я так понимаю, тебе сейчас летать запретили, — тихо молвит он, по-прежнему глядя на профиль Серафима и… вдруг даже поворачиваясь на бок, подминая под себя одно крыло, чтобы видеть его лучше. — Но как только твои крылья восстановятся, мы можем слетать до ближайших островов. Лучше всего делать это на рассвете и закате. Так… красивее всего. Я обычно делаю это один, но… Но ему вновь хотелось увидеть вот этот взгляд молодого ангела. Полный истинного восхищения и… познания самой жизни. — Сказали хотя бы пару дней не летать вообще, — сбивчиво признается Серафим, — но знаешь, мне кажется, я должен быть просто ужасным летуном, и возможно, я упаду сразу же, как только поднимусь в небо, и… И так и затихает, потому что от переизбытка чувств просто не может подобрать слова. Горло сдавливает, но если обычно это было от того, что Серафим, срывая голос от боли, не мог сдержать слезы, то сейчас это от того, сколько всего яркого и слишком теплого вспыхнуло внутри. Он все еще просто… не мог поверить. Когда они впервые услышали о школе и о том, что их скоро отправят туда, это ощущалось как еще более мучительное наказание. Двойняшки не знали ни демонов, ни Непризнанных. Они не знали, как будут взаимодействовать с новыми одноклассниками, боялись, что в школе их станут мучить еще сильнее, чем дома. Ведь от отца никогда нельзя было ждать что-то хорошее. Но в итоге… У Серафима просто не укладывалось в голове. То, что можно свободно гулять, передвигаться по такой яркой и живописной территории, будучи ничем не ограниченным. То, что можно не бояться, что к тебе в комнату ворвутся с розгами. То, что можно летать туда, куда тебе захочется… То, что можно лежать на траве под звездным небом слишком близко к демону и при этом ощущать себя самым счастливым на свете. Серафим вообще полностью забывает, что говорил. Дома их заставляли запоминать буквально каждое слово учителей, а сейчас у него буквально… такая звенящая приятная пустота в голове. И даже пальцы покалывает в момент, когда он и сам чуть неуклюже переворачивается на бок, невольно оказываясь еще ближе к Глебу, и… К лицу его тянется. Щеки самыми кончиками пальцев касается, успевая аккуратно убрать выбившиеся пряди волос за ухо. И пока в голове что-то традиционным зловещим голосом отца шепчет, что это — неправильно, что он — самый отвратительный, грязный и мерзкий из всех ангелов, что он действительно пал и заслуживает только смерти, Серафим, не отрывая горящего взгляда от демона, выдыхает слабо: — У тебя там… травинка… была… Я убрал… Конечно же, никакой травинки не было. И это Серафим понимает одновременно с тем, как осознает, что… слишком надолго задержал руку. И тогда отдергивает ее, как будто об лед обжегся, судорожно лепеча: — Извини, извини, я не должен был, я… Впервые в жизни подчинялся своим собственным желаниям, а не тому, что хотел отец? — А чего не должен был?.. — деланно недоуменно переспрашивает Глеб, словно и не понял, что пошло не так. Хотя… может, на деле демон и понял, что именно смутило ангела, но он все равно не считал, что сейчас хоть что-то было как-то неправильно. Вернее… Он догадывался, что происходящее может значить для Серафима. Вряд ли ведь сын серафима, блять, вообще когда-нибудь задумывался о собственной ориентации? Или о том, чтобы желать засосать демона, хах? Потому сейчас Глеб перехватывает его руку, возвращая к своему лицу, как бы показывая, что… он не сделал ничего страшного. Ему позволяют. Позволяют делать все, что вздумается, все, что он захочет. Потому что хотят этого в ответ. Демон для начала мягко целует его пальцы, а потом переплетает с ним свои, коротко поясняя: — У тебя там тоже что-то было. Травинка, ага. Которую непременно надо было именно сцеловать. Но и опомниться этот коварный сын Сатаны Серафиму не дает. Перекатывается теперь на живот, заставляя ангела вновь лечь на спину, и аккуратно нависает над ним так, чтобы не придавить его больное крыло, и… закрыть собой звезды. Ведь то, как новенький смотрел на него, а не на небесные светила, нравилось ему ещё больше. Свободной рукой Глеб мягко зарывается в его кудряшки, вдруг со смешком признаваясь: — Если верить, что все в нашем мире предначертано, то сейчас мне ясно, почему я вытравливал всех своих предыдущих соседей… И едва договорив… опускается ниже, чтобы припасть своими губами к губам ангела. Глеб делает это очень аккуратно, мягко, прекрасно понимая, что для Серафима это должен быть первый поцелуй. И он дарит его ему тягучим и бесконечно сладким — как самые запретные сладости. Чёртово яблоко, дарованное первым людям по их лживым сказаниям, ага. И ведь… это так и было, учитывая небесные законы и главный запрет. И лишь после нескольких секунд простых касаний губ Глеб решается… попробовать больше и размыкает губы Серафима своим языком… А тому вдруг кажется, что он всё-таки умер. Потому что в реальности, к которой Серафим привык, ничего такого быть просто не могло. С каждым годом он все хуже помнил прикосновения матери и знал, что только руки сестры никогда не приносили боли. И поэтому любой контакт с кем-то чужим заканчивался абсолютным недоверием. Он не подпускал к себе вообще никого, потому что всегда ждал только новой порции боли, но… Почему так безоговорочно доверился сейчас? Мгновенно вот, как переступил порог комнаты. И потом позволил быть… так близко. И даже пока они шли сюда… Глеб ведь уже тогда его за руку брал, а у Серафима и мысли не возникло ее выдернуть. Почему? Он не знал. Да и вот сейчас… не хотел разбираться. Он понятия не имел, что вообще делает. И если в моменте горло снова сдавило паникой, то в итоге даже она отступила, покоряясь чужим ласковым прикосновениям губ. И теперь Серафим, которому всю жизнь вдалбливали в голову, что демоны — это зло, а про… такие отношения даже не упоминали, ведь это было противоестественно по определению, абсолютно неумело, но искренне отвечал на поцелуи… не просто демона, а самого сына Сатаны. И вот это все так меркло на фоне абсолютного… Счастья. В итоге Серафим отстраняется первым, потому что… дурно, но в самом сказочном смысле этого слова. Да и то, ненадолго, потому что сразу доверчиво обнимает за шею, уткнувшись носом куда-то в висок и глупенько отфыркиваясь от лезущих в лицо золотых прядей волос. Без травинки, да. — А мне говорили, что демоны — такие страшные… А в итоге… — Абсолютно ручные, на самом деле. А в итоге потом с губ Серафима срывается: — Жарко… И ведь он понятия не имел, насколько двусмысленно может звучать буквально одно слово. — Ну ничего себе, — аж хохотнул Глеб, но все равно… сделал это максимально тепло. — Я, конечно, знаешь ли, максимально не против, но… есть мнение, что для тебя это будет многовато для первого вечера в школе. И так они лежат ещё до самой глубокой ночи. Просто болтают обо всем на свете. Демон делится рассказами о том, как протекает жизнь в Аду, но — надо же, блять — заботливо избегает темы своего отца и заботливой бабушки, чтобы не триггерить воспоминания ангела о серафиме Архипе. Они вообще всячески избегают темы Небес, потому что… По мнению того же Глеба, для демона, блять, он сегодня вознесся даже слишком высоко. И лишь тогда, когда становится уже настолько поздно, что рано, они поднимаются с земли. Глеб совершенно заботливо, хуея сам с себя, отряхивает белую одежду Серафима от травинок, помогает ему встать… чтобы отвести обратно в их комнату, где так-то, в принципе, им никто не мешает продолжить разговоры обо всем на свете и дальше. И вот они идут обратно в школу, преодолевают главный холл, поднимаясь на второй этаж в жилые коридоры… Глеб ведет Серафима, ещё плохо здесь ориентирующегося, вперед, демонически театрально предлагая свой локоть, когда вдруг… Со стороны библиотеки выходят Давид и Лали. Купидон так же точно держится за старшего брата Глеба, переплетя с ним пальцы, явно смущенная, но донельзя счастливая, с зацелованными-то губами… и Глеб только сейчас и вспоминает ту информацию, что ему преподнес Серафим — за общением с ангелом-то совсем забыл вообще о существовании иного мира вокруг. И о том факте, что Давид повел его сестру на свидание — тем более. — Вот так встреча!.. — смеется он, все так же драматически клянясь. — Братец, знакомишь, получается с будущей королевой Ада?.. Или… ой, прости, вам же нельзя… А сам гладит по руке Серафима. На самом деле, заставить Давида по-настоящему растеряться всегда было очень сложно. Его ведь с рождения готовили к тому, что он — будущий Сатана, как старший наследник, старший сын. И поэтому Давид быстро понял, что в любой ситуации он должен держать лицо. Как бы сильно тебя не пытались вывести на эмоции, как бы самого не накрывало, ты не должен показывать это тем, кто тебя окружает. И единственный, кому всегда безукоризненно удавалось его вывести — это Глеб. Сегодняшний день не стал исключением. Нет, он всегда любил младшего брата, что бы тот не пытался сделать. Просто… смирился, что ли, с мыслью, что из всех вредных младших братьев ему достался именно самый вредный. Когда он слышал о каких-то локальных бунтах в Аду, о сорванных уроках, о каких-то катастрофах на заданиях, Давид всегда знал — это Глеб. Глеб, которому просто могло стать скучно, который решил, что старшему брату тоже скучно, который решил, что бессмертные давно не вспоминали, что у Сатаны все-таки двое сыновей… Причины могли быть самыми разными. Они бы убили, защищая друг друга, без каких-либо колебаний. И вместе с тем были главной головной болью друг друга. Но сейчас… — Вам, вообще-то, тоже, — хмыкает Давид. Заставило ли это Серафима отпустить руку Глеба? Нет. Заставило ли это самого Давида отстраниться от Лали? Тем более, нет. — Это как вообще? Я был уверен, что все будет как обычно и вы поубиваете друг друга… — А зачем нам друг друга убивать? — совершенно искренне недоумевает Серафим, очевидно, восприняв все слишком буквально. Давид вздыхает, поясняя: — Это выражение такое… И все-таки, он никогда не видел брата вот таким. Свободных комнат, действительно, больше не было, и альтернатив, с кем селить Серафима, тоже, поэтому Давид переживал. Он был уверен, что Глеб тут же сожрет ослабленного ангела просто потому, что ему так захотелось. А в итоге… этот самый ангел, пару часов назад выглядевший совершенно несчастным, сейчас жался к его местами абсолютно несносному брату и просто светился. И в итоге Давид просто… выдыхает. — Не знаю насчет Ада, — как минимум, потому, что самого Давида, на самом деле, статус Сатаны никогда не манил так сильно, — но насчет королевы моего сердца — это точно. И… — А вот тут — уже чисто для брата: — Это все ангельские флюиды, да? Что там за загадочные флюиды ангельские Серафим не представлял. Но сердце тает окончательно, когда он видит, что Лали… счастлива. Он так давно не видел, чтобы у нее вот так горели глаза, чтобы она вот так смущалась, чтобы с явным трудом сдерживала улыбку… — А я тебе говорил, — заговорщически говорит ангел сестре. — Все еще не побелели, правда, но это вопрос времени… Не поняли ведь еще, что буквально приручили детей самого Сатаны, да? И эта мысль ощущалась так… дико?.. У них никогда не было это чувства… защищенности. Они просто не могли его испытать, живя под одной крышей с Архипом, но теперь… В моменте сыновья Сатаны ощущаются гораздо более надежными, чем сам Шепфа, мифическую доброту которого… дети приближенного к нему серафима так и не познали. И связь каждого из присутствующих с не менее мифическим Мальбонте от подобных богохульных мыслей становится лишь крепче.