Психосоматика

      Люди, как вид, удивительны. Их сознание настолько сложно и уникально, что они способны влиять на свой организм одной лишь силой мысли, неосязаемыми сомнениями и страхами.       На этой неделе у них были промежуточные экзамены. Тилл и так страдал бессонницей, мучил себя написанием новых текстов и песен, которые регулярно требовались от него, но теперь к этому прибавилась изнурительная подготовка и страх завалить все возможные предметы. Поэтому неудивительно, что тело, и так измученное годами отсутствия нормального отдыха, выдало ответную физическую реакцию.       Это было ожидаемо: на протяжении нескольких дней ошейник Тилла горел красным практически не переставая, исключая, пожалуй, моменты, когда он целиком и полностью концентрировался на рисовании и музыке. Он словно впадал в транс, спал с открытыми глазами, выводя яркие сны на чистый лист. В остальное же время всё его тело было на пределе, а рой мыслей не прекращал жужжать, вызывая физические ответные реакции. Даже редкая дрёма посреди урока сопровождалась подёргиваниями и хмурыми бровями, будто и в этот момент он готовился бить и бежать, а не пытался получить хоть немного энергии, прежде чем продолжать бороться.       В попытках сэкономить силы его организм значительно снижал эмоциональный отклик на окружение.       Иван эту особенность Тилла обожал и ненавидел одновременно.       Иван ненавидел, что теперь Тилл не реагировал так ярко на его выходки, не обращал внимание на уколы словами, а спрятанные вещи просил вернуть одним лишь взглядом — умоляющим, а не злобным, с еле заметным подёргивающимся веком. В такие моменты внутри просыпалось что-то наподобие совести, и Иван возвращал то, о чём его просили, и даже больше — Тилл просто не замечал, что его вещи пропали, пока те не становились ему вдруг нужными.       Он ненавидел, что Тилл терял желание и силы сопротивляться бесконечно несправедливому миру и бесконечно жестокому в своих поддразниваниях Ивану, терял себя.       Он обожал, что Тилл больше не мог и не хотел сопротивляться попыткам Ивана быть чуточку ближе и чуточку нежнее и сам будто бы тянулся к нему.       Бессонные ночи вели к сонливым дням, и в редкие минуты отдыха Тилл забывал про всё. Он мог лечь Ивану на плечо и даже колени, мгновенно проваливаясь в сон. В такие моменты Иван боялся двигаться и дышать, мечтал перестать быть подобием человека и иметь возможность замереть, словно статуя.       Тилл хотел прикасаться к нему при каждой возможности, льнуть ближе, ища тепло и покой, и всё это было нежно, без толики силы и грубости. Обычно, даже если их общение заканчивалось мирным физическим контактом, Тилл обязательно говорил что-то язвительное, что-то, оправдывающее его или показывающее, что это лишь необходимость, случайность, стечение обстоятельств. Но не в подобных ситуациях.       Сегодня, будучи на прогулке, его организм… нет, не сдался. Тилл никогда не сдаётся, лишь позволяет себе передышку. Поэтому сегодня болезнь захватила его тело, ответила температурой — очередным протестом против угнетающей системы.       Иван остался с ним рядом неожиданно для самого себя — обычно свободное время он посвящал учёбе. Но Тилл был особенно плох сегодня, и ему хотелось посмотреть, что из этого выйдет, чем закончится сегодняшний день. Выдержит ли Тилл до возвращения в свою комнату? Нужно ли будет нести его до врача или спасать от насмешек других над временно ослабевшим, потерявшим контроль над ситуацией? Будет ли он сопротивляться из последних сил перед ними? А перед Иваном? Позволит ли он взять себя на руки?       Он едва ли успел сесть под их деревом, ожидая ещё одного момента, который он сохранит в памяти. Момента, когда Тилл занимается своими делами, что-то выписывает размашистым почерком в блокноте, а Иван — наблюдает. И смотрит больше на Тилла, изучая лицо и каждое движение мышц, и на его руки, чем на бумагу.       Но стоило Ивану устроиться более менее комфортно, и Тилл отложил блокнот в сторону, облокотился на его плечо.       Тень от искусственного дерева закрывает искусственное солнце, лезущее в глаза, но при этом приятно согревающее никогда не растущий под ними газон. Плечо настоящего Ивана широкое, напоминает подушку и сегодня кажется удивительно холодным, как ощущение его кулака на лице и выученная улыбка. Тилл прикрывает глаза и засыпает моментально: бесшумно и крепко.       Иван спустя время — несколько мгновений, минут или пару десятков минут (как странно, обычно его биологические часы работают без перебоя) — отмирает от переизбытка как всегда непонятых чувств и проводит рукой по волосам Тилла, ощущая тепло, даже горячность его тела. Светлые пряди успели потемнеть от пота и прилипли ко лбу, и Ивану едва ли хватает обычно такой крепкой силы воли, чтобы не убрать их и зачем-то прикоснуться губами к солоноватой, он уверен, коже.       Такой хрупкий. Такой идеальный.       Так непривычно и так прекрасно видеть его лицо таким: спокойным, с прямыми тонкими бровями, которые не излучают своим положением злобы, раздражения, гнева; без морщинок на лбу и в уголках глаз от яркой мимики; со ртом, не изогнутым в гордой улыбке после комплимента его творчеству, надутым в сосредоточении или от возникшей новой идеи — и почему только Иван так смотрит на его губы? Они обветренные, хотя в Саду едва ли есть настоящий ветер, обкусанные и, если вглядеться, немного в грифеле от покусанного кончика карандаша.       Тилл и правда спит — крепко, беспробудно, впервые, возможно, за несколько лет. У Ивана ноет где-то в том месте, где должно быть сердце, и пальцы костенеют, а на губах глупое, неправильное — он чувствует по положению мышц — подобие улыбки. Что-то под общим названием «чувство» без какой-либо конкретики.       Он должен довести Тилла до врачей, отдать на попечение и не находиться рядом с больным, источающим микробы и вирусы, но вместо этого не двигается с места, желая лишь вдыхать его выдохи, поглотить его всего и отдать всего себя.       Ведь это такая честь — быть его уголком покоя, быть там, где можно отпустить себя.       Если верить одной из многих книжек, что он прочитал, желая понять людей — чем больше он будет думать, тем сильнее шанс, что задуманное станет правдой.       И он, конечно же, не верит в это, но всё равно повторяет в голове:       «Я что-то особенное для него».