Преступление и наказание.

Запах жареного перца и чеснока витал в воздухе, смешиваясь с ароматом свежеиспечённого хлеба. Эллиот, стоя у плиты в своём видавшем всякое, но всё ещё чистом фартуке, помешивал соус. На столе уже было две тарелки. В доме пахло уютом и терпким ожиданием. Ключ повернулся в замке с привычным щелчком. Дверь открылась, впуская вместе с вечерней прохладой тяжёлую, гнетущую атмосферу, что всегда вилась вокруг Мафиозо, как шлейф. Эллиот обернулся, сдержанно улыбаясь. — Ужин почти готов! Ты вовремя, Сонни. Как твой день? Мафиозо не ответил. Он снял пальто и бросил его на ближайший стул с таким видом, будто это была тряпка. Его взгляд, тяжёлый и расфокусированный, давал знать, что он принёс с собой что-то с улицы, а не породил с порога. — Убери это, — его голос был тихим, но в нём дрожала стальная струна, готовая лопнуть. Эллиот замер. — Прости? — Я сказал, убери это, — Мафиозо резко шагнул вперёд, и вся его массивная фигура внезапно заполнила собой всё пространство кухни. Он не кричал. Он шипел, как раскалённый металл в ледяной воде. — Эту твою… игру в счастливую семью! Этот дурацкий фартук! Эту вонищу на моей кухне! Он двинулся к плите. Эллиот инстинктивно отступил на шаг, спина его упёрлась в край столешницы. Инстинктивно отпрянув, пытаясь создать хоть какую-то дистанцию, ладонь со всей силы легла на раскалённую поверхность включённой плиты.  Раздался короткий, шипящий звук, и в ту же секунду — обжигающая, белая, до тошноты знакомая боль. Эллиот ахнул и отдёрнул руку, судорожно сжимая запястье здоровой рукой. На коже остался красный, быстро багровеющий след. Мафиозо замер. Его ярость, казалось, на миг застыла, оттесняемая шоком. Его взгляд упал на покрасневшую кожу доставщика, затем на широко раскрытые, полные боли и страха глаза. Что-то дрогнуло в его лице, но это было не раскаяние. Раздражённое осознание. Осознание того, что его гнев принёс не тот результат, на который он рассчитывал. Что снова напугал, снова причинил боль. Он медленно выдохнул, и напряжение в плечах немного спало. — Глупый рыцарь, — в голосе сквозила усталость. — Сейчас же подставь руку под холодную воду. Эллиот резко дёрнул руку на себя, прижимая её упрямо к груди. — Отстань! — голос дрожал не от страха, а от ярости. Слёзы, вызванные болью, высохли, уступая место гневу. — От твоего поведения больнее! Мафиозо издал короткий, свистящий звук. В его глазах снова вспыхнули молнии. Он не стал ничего говорить. Просто шагнул вперёд, его рука, быстрая и цепкая, как удав, схватила его у самого локтя. — Да пусти же меня! Пусти! — крикнул Эллиот, но Мафиозо, не обращая внимания на его сопротивление, с силой потащил его к раковине. Он ловко поймал струю ледяной воды и с силой подставил под неё покрасневшую ладонь Эллиота. Тот вздрогнул от контраста температур, хотя скорее это было от унижения. — Дурак! — прошипел Мафиозо прямо у него над ухом, его голос снова набирал громкость, переходя в крик. — Ты думаешь, я не вижу? Ты думаешь, я не знаю, кто сегодня снова заходил в твою проклятую пиццерию? Эллиот замолчал, ошеломлённый. Вода текла по его руке, а слова Мафиозо обрушивались на него градом. — Этот... Этот улыбчивый урод! Этот Шанс! — Мафиозо выкрикивал имя, будто это было ругательство. — Он снова приходил. Снова смотрел на тебя своими наглыми глазами! А ты... ты ему улыбался!  Вот оно. Истинная причина. Не испорченная сделка, не проблемы с поставками. Банальная, удушающая ревность.  Эллиот смотрел на затылок Мафиозо, на его сведённые от ярости плечи, и его собственный гнев начал медленно таять, сменяясь ледяным разочарованием. — Хватит! — крикнул Эллиот, и его голос, сорванный до визга, перекрыл яростную тираду Мафиозо. Он рванул руку, и на этот раз ему удалось вырваться. Если быть точнее, то ему позволили это сделать. Он прижался уже к стене, тяжело дыша, будто вздымая свою грудь к самому Богу, если тот вообще существовал. Раньше Эллиот в этом не сомневался, а теперь… — Хватит твоей ревности! Ты слышишь? Ты перешёл все границы! Вода продолжала течь в раковине, заполняя оглушающую паузу. Глаза Эллиота горели, в них не осталось и следа от прежнего страха — только чистая, неразбавленная ярость. — Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь? Ты думаешь, я не чувствую, как ты считаешь каждый мой взгляд, каждое моё слово? Он говорил быстро, захлёбываясь в словах и мыслях, и его рука непроизвольно потянулась к бедру, к тому самому месту, где под тканью домашних штанов скрывался жёлто-зелёный синяк. Тот самый, что появился после того, как он «слишком долго» разговаривал с почтальоном неделю назад. Мафиозо замер. Его взгляд, острый как бритва, скользнул по жесту Эллиота, по тому, как его пальцы вцепились в собственную ногу. И что-то в его лице дрогнуло. Не раскаяние, а холодное, яростное признание. Признание того, что его уличили. Что его тайное, тщательно скрываемое безумие вырвалось наружу и было выставлено на свет, и оно выглядело уродливо и жалко. Мафиозо фыркнул, и его голос потерял прежнюю ярость, став холодным и ядовитым. Стал снова чужаком для доставщика.  — Ты сам размыл все границы, когда позволил тому шуту приблизиться снова. Ты думаешь, я не знаю, как он на тебя смотрит? — Он смотрит на меня как на друга! — выкрикнул Эллиот, всё ещё прижимаясь к стене. — В отличие от тебя, который видит во мне вещь! Безвольную вещь, которую можно хватать, толкать, оставлять синяки! Он резким жестом оттянул штанину, обнажая жёлто-зелёное пятно на бледной коже. — Припоминаешь? Или ты уже забыл, как устроил истерику из-за конверта? Из-за конверта, чёрт возьми! Мафиозо побледнел. Его пальцы сжались в кулаки. — Я предупреждал тебя. Говорил, чтобы ты не позволял незнакомцам так близко подходить. Ты сам виноват, что довёл меня. — Довёл? — Эллиот закатил глаза с горьким смешком. — Я вышел за почтой, Сонеллино! За почтой! Может, мне вообще из дома не выходить? Запереться в четырёх стенах, чтобы случайно не «довести» тебя? — Это было бы идеально! — прорычал Мафиозо, сделав шаг вперёд. — Тогда я был бы спокоен! Я знал бы, что ты в безопасности! Что никто не смеет даже дышать на тебя! Эллиот язвительно улыбнулся.  — Знаешь, что самое смешное? Шанс, со всем своим дурацким поведением и шуточками, никогда не смотрел на меня так, как ты смотришь сейчас. Как на… Как на вещь. — Ты для меня не вещь. — Голос Мафиозо сорвался, и в нём впервые прозвучало что-то кроме гнева… отчаянная, искажённая боль. — Ты просто... Ты не понимаешь! Ты не понимаешь, что со мной происходит, когда я вижу, как они все смотрят на тебя! — Зато я прекрасно понимаю, что происходит со мной, когда на меня смотришь ты! — парировал Эллиот. Он оттолкнулся от стены, его собственный гнев придавал ему смелости. — Я вижу страх. И знаешь что? Мне уже начинает казаться, что «озабоченный» Шанс куда безопаснее, чем твоя «любовь»! Эта фраза повисла в воздухе, как удар хлыста. Мафиозо застыл, словно его окатили ледяной водой. Все его мускулы напряглись, а в глазах погасла даже ярость, осталась лишь шоковая, абсолютная пустота. Он отступил на шаг. Его дыхание стало тяжёлым и хрипящим. — Вон, — прошипел он едва слышно, не глядя на Эллиота. — Вон из моего дома. Пока я... пока я не сделал чего-то непоправимого. Он повернулся и вышел из кухни, оставив Эллиота одного с бешено стучащим сердцем, обожжённой рукой и горьким вкусом победы, которая на самом деле была самым сокрушительным поражением в его жизни. Эллиот не стал ждать. Слово «вон» всё ещё висело в воздухе: раскалённое и окончательное. Он ринулся в спальню, его движения были резкими, отрывистыми, продиктованные адреналином и глухой паникой. Он не взял чемодан — это заняло бы слишком много времени. Он схватил свой старый рюкзак — тот самый, с выцветшим логотипом рок-группы, и начал сметать в него вещи, что были необходимы прямо сейчас. Не подаренные кашемировые свитера или дорогие часы, а своё старое: пару футболок, потрёпанные джинсы, зубную щётку, кое-что очень ценное для него. Его пальцы дрожали, когда он запихивал внутрь ноутбук и зарядку. Вся его жизнь уместилась теперь в один рюкзак. Из комода он вытащил ключ. Ключ от его старого дома, который хранил воспоминания об их первых совместных ужинах, первых танцах, первых поцелуях и сексе. Он сжал его в кулаке, ощущая холод металла. Он промчался по гостиной, не глядя на захлопнутую дверь кабинета, за которой царила гробовая тишина. Он выскочил на улицу, и тут его ноги сами понесли его: уже механически. Только оказавшись на улице, в пронизывающем насквозь ночном воздухе, он замедлил шаг. Грудь горела, не столько от бега, сколько от сдавленных рыданий. Он обернулся, чтобы бросить последний взгляд на освещённые окна пентхауса, но шагнул назад в тень, испуганный собственным порывом. Затем он повернулся и зашагал прочь. Не к Шансу. Не в отеческий дом. Не к кому-то ещё. К себе. В старую, пустую территорию, где вроде ещё безопасно: с пыльными углами и запахом одиночества. Это было поражение. Его выбор. Глубокой ночью в старом доме воцарилась та особенная, звенящая тишина, которая наступает лишь в полном одиночестве. Эллиот, через некоторое время провалившийся в тяжёлый, беспокойный сон, вздрогнул и замер, всем существом прислушиваясь к темноте, которая заставила его вернуться в эту реальность. Сначала был скрип ступеньки внизу. Едва слышный, но от этого ещё более зловещий. Потом — второй. Кто-то поднимался по лестнице. Медленно, не торопясь. Сердце Эллиота заколотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Он привстал на локте, вглядываясь в полоску света из-под двери. Тень перекрыла её на мгновение. — Шанс? — мелькнула безумная надежда. Но Шанс не стал бы так тихо красться в кромешной тьме. Рука сама потянулась к прикроватной тумбочке, где лежал тяжёлый металлический фонарь. Пальцы сомкнулись на холодной рукоятке. Дверь в спальню бесшумно отворилась. В проёме, залитая лунным светом сзади, стояла высокая, массивная фигура. Она не двигалась, просто стояла и смотрела на него. Эллиот замер, сжимая фонарь, не в силах пошевелиться, не в силах издать звук. — Я знал, что ты здесь, — прозвучал в тишине низкий, спокойный голос Мафиозо. Луна выхватывала из темноты лишь силуэты, но Эллиот безошибочно узнал фигуру в дверном проёме. В его руке неестественно и призрачно белел большой букет. Не алые розы, которые в самых разных букетах оказывались у Эллиота из раза в раз. Жёлтые. — Я знал, что ты здесь, — повторил Мафиозо, и его голос был тихим, почти усталым. Он сделал шаг внутрь, и тогда Эллиот разглядел его лицо. На нём не было ни ярости, ни привычной холодной маски. Оно было... опустошённым. В его глазах читалась какая-то странная, бездонная усталость. Мафиозо медленно протянул букет вперёд, неуклюжий и нелепый в этой обстановке ночного вторжения. — Возьми, — сказал он просто, и в его голосе прозвучала не просьба, а что-то вроде признания поражения. Этот жест был таким же безумным, как и его ярость. И от этого становилось ещё страшнее. Мафиозо замер с протянутым букетом, его рука дрогнула и опустилась. Разом побледневшие цветы бессильно повисли в его пальцах. Вместо того чтобы настаивать, он сделал ещё один шаг и... опустился перед кроватью на колени. Он не смотрел на Эллиота. Его взгляд был устремлён куда-то в сторону — в темноту, будто он не мог вынести прямого контакта. Медленно, с невероятным, почти физическим усилием, он наклонился вперёд и опустил голову на край матраса, прямо около бедра Эллиота. Его широкие плечи подрагивали. Дыхание было тяжёлым и прерывистым. — Прости... — Это слово вырвалось у него шёпотом: гортанным и треснутым, словно его вырвали клещами. — Я... не могу... Он не договорил. Не могу тебя потерять? Не могу справиться с собой? Не могу жить без тебя? Он лежал, уткнувшись лицом в одеяло, могучий и сломленный, как раненный зверь, приползший к единственному месту, где мог найти хоть каплю покоя, а в его ослабевшей руке всё ещё зажатые цветы безмолвно свидетельствовали о буре, бушевавшей в его душе. Эллиот отпрянул к изголовью, прижимая одеяло к груди, как щит. Его сердце бешено колотилось, смешивая страх с новой, острой волной гнева. — Уйди, — прошипел он, и голос его дрожал, но не от слёз, а от ярости. — Ты думаешь, цветы и... и это... всё исправят? Мафиозо не поднял головы, но его плечи напряглись. Слышно было, как сжались его челюсти. — Ты не понимаешь... — его голос, приглушённый тканью, прозвучал упрямо и глухо. — ...Ты не понимаешь, что ты со мной делаешь. — Что я делаю? — Эллиот фыркнул с горьким неверием. — Это я заставляю тебя ломать вещи? Это я заставляю тебя хватать меня и кричать? — Ты заставляешь меня сходить с ума! — голос Мафиозо сорвался, он резко поднял голову. В его глазах не было и тени раскаяния — только та же знакомая, отчаянная ярость, смешанная с болью. — Ты своим видом, своими улыбками... каждым своим вздохом! Если бы ты просто... если бы ты просто вёл себя как положено! Эллиот застыл, поражённый. В этой фразе не было ни капли осознания вины. Только обвинение, направленное на него. — Как «положено»? — тихо, с ледяным спокойствием, которого сам от себя не ожидал, повторил он. — Молчать? Сидеть дома? Бояться собственной тени? Извини, но это — не «положено». Это — твоя больная фантазия. — Не смей так со мной говорить! Всё, что я делаю... всё, что я когда-либо делал, было чтобы защитить тебя! — Я не вещь! — крикнул Эллиот в ответ, тоже поднимаясь с кровати. Они стояли друг напротив друга в лунном свете — испуганный, но непокорный юноша и разъярённый мужчина, ослеплённый своим правом владеть им. — И я не буду просить прощения за то, что существую! Убирайся! Когда он наконец заговорил, его голос был тихим, ровным и оттого ещё более леденящим. В нём не осталось и следа ярости — только спокойная, методичная жестокость. — Ты прав, — сказал он, не поднимая взгляда. — Я не должен был кричать. Не должен был касаться тебя. Он медленно повернул голову, и его профиль в лунном свете казался высеченным из камня. — Но подумай, Эллиот. Подумай, что довело меня до этого. Я, который держу в руках целый город. Я, перед которым трепещут сильные мира сего. А ты... Ты одним своим легкомысленным поведением, одной своей бездумной улыбкой, брошенной первому встречному, можешь в мгновение ока обратить меня в ничто. В ревнующего, обезумевшего от страха потерять тебя — дурака. Он сделал паузу, позволяя словам впитаться, как яд. — И ты хочешь, чтобы я извинился? За что? За то, что люблю тебя сильнее, чем готов вынести? — он наконец повернулся, и его глаза были полны не огня, а ледяной бездонной боли. — Ты заставляешь меня чувствовать себя монстром, и знаешь что? Может, я им и стал. Но ты... Ты единственный, кто держит в руках поводок. И сегодня ты дёрнул за него так больно, что я едва не сломался. — Мафиозо смотрел на Эллиота, и в его взгляде был безмолвный, но оглушительный упрёк: — Посмотри, до чего ты меня довёл! Это твоя вина! Эллиот стоял, чувствуя, как леденящий холод расползается по его жилам. Гнев таял, сменяясь удушающим, знакомым чувством вины. Оно было таким же тяжёлым и липким, как и всегда. Мафиозо не извинился. Он просто переложил груз своей ярости на его плечи. И самое ужасное было в том, что часть Эллиота — та самая, что всё ещё любила этого человека, — начинала в это верить. Но разум был сильнее. — Хватит! — голос Эллиота сорвался, пронзая отточенную тираду Мафиозо. Он дрожал, но не от страха, а от яростного прозрения. — Хватит перекладывать вину! Это твой выбор! Твой гнев! Твоё больное желание всё контролировать! Слова прозвучали как щелчок, который спускает курок. Мафиозо не закричал. Он не стал спорить. Его лицо исказилось молчаливым, мгновенным бешенством. Он с силой ударил Эллиота букетом по лицу. Стебли и цветы с хлюпающим, влажным звуком рассыпались по лицу, плечам и простыне. Это не было столько больно физически, сколько унизительно. Сила резкого толчка заставила Эллиота потерять равновесие. Он отшатнулся и упал спиной на на кровать, подпрыгнув на пружинах. Он даже не успел попытаться подняться. Тень накрыла его. Мафиозо — тяжёлый и стремительный — одним движением взгромоздился сверху, своими коленями грубо зажав его бёдра. Вес мужчины, подавляющий и неоспоримый, пригвоздил Эллиота к матрасу. Он лежал беспомощный, заваленный осыпающимися лепестками, глядя снизу вверх в искажённое яростью лицо Мафиозо. — Молчи, — прорычал Мафиозо, его голос был низким и густым, как смола. Он не кричал. В его тишине была куда большая угроза. — Ты сказал достаточно. Теперь будешь слушать. Эллиот попытался оттолкнуть его, но его запястья были с силой схвачены и прижаты к матрасу по обе стороны от головы. Хватка была стальной, оставляющей синяки. — Перестань! — его голос сорвался на визг, пропитанный отвращением. В ответ раздался резкий, сухой звук рвущейся ткани. Мафиозо, не выпуская его рук, другой ладонью вцепился в воротник его футболки и рванул. Хлопок не выдержал, разошёлся по шву, обнажив грудную клетку и плечо. Ночной воздух холодно коснулся кожи, покрытой мурашками ужаса. Эллиот дёрнулся, пытаясь вывернуться, но вес сверху был слишком велик. Его джинсы стали следующей мишенью. Пальцы Мафиозо впились в пояс, металлическая застёжка звякнула, молния расстегнулась с грубым, коротким звуком. Всё это происходило с ужасающей, методичной быстротой — без страсти, лишь с холодной, яростной решимостью подчинить, обнажить, доказать своё право. Всё, что оставалось Эллиоту, так это отчаянно и безнадёжно биться в его тисках. Его дыхание превратилось в прерывистые, панические всхлипы. Он был загнан в угол, обнажён и беспомощен под тяжёлым, разгневанным телом, а в глазах Мафиозо, склонившегося над ним, не было ничего, кроме мрачной, неумолимой победы. Всё было неправильно. Ужасающе, до тошноты неправильно. Каждое их слитие до этого, даже в самые напряжённые дни, было пронизано нежностью. Мафиозо мог быть властным, но его прикосновения всегда следовали за тихим вопросом в его глазах, за шёпотом «Можно?», за ласковыми словами, которые растворяли любое сопротивление. Это был язык любви, пусть и своеобразной, но любви. Сейчас... сейчас любви не было. Над ним был не любовник. Над ним был насильник. Его тело, привыкшее отвечать на ласки, застыло в ледяном, животном ужасе. Каждое прикосновение грубых пальцев жгло, каждый толчок был не соединением, а вторжением, разрывающим его на части изнутри. Эллиот и не успел понять, когда Мафиозо, всё ещё остававшийся в своём злоебучем пальто, успел войти в него, разрывая не только внутренности, но и сознание. Почему так быстро? Почему сейчас? Воздух вырывался из его лёгких короткими, хриплыми всхлипами. Слёзы текли по вискам, смешиваясь с лепестками, прилипшими к его коже. Он не видел лица Мафиозо — только смутный тёмный силуэт, заслонявший потолок, и чувствовал его тяжёлое, злое дыхание, пока тот старательно вбивался в слабое тело, пытаясь пересилить узкие и сухие стенки. Единственной мыслью, пульсирующей в такт этого болезненного, отвратительного ритма, было: «Я умру. Сейчас. Он убьёт меня». Это было не просто больно. Это было уничтожением. Уничтожением всего, во что он верил, всей той иллюзии любви, что он так тщательно для себя строил. И когда волна чёрного, ледяного мрака наконец накатила и унесла его прочь от этой боли, это было не освобождением, а капитуляцией. Его последним, отчаянным побегом от реальности, в которой человек, которого он любил, стал его палачом. Утренний свет, насильственно яркий, ворвался в комнату, заливая беспорядок и два неподвижных тела в кровати. Эллиот лежал на краю, спиной к Мафиозо, притворяясь спящим. Каждый мускул в его теле кричал от боли. Синяки на запястьях горели, а глубокие, скрытые синяки ныли при малейшем движении. Он чувствовал каждый сантиметр тела и в то же время не ощущал, что был сейчас в этом жалком куске органов и костей, в который грубые пальцы впивались пару часов назад. Дыхание он задерживал по минуте, стараясь, чтобы оно было бесшумным, чтобы не выдать того, что он проснулся. Позади него, в центре кровати, лежал Мафиозо. Он не спал. Эллиот чувствовал его тяжёлый, ровный взгляд у себя в затылке. Тот изучал его: свою работу, эти последствия. Рука Мафиозо — тяжёлая и тёплая — легла на его талию поверх одеяла. Эллиот едва сдержал вздрагивание, его тело напряглось, готовясь к новой атаке. Но атаки не последовало. Ладонь просто лежала там, как живой кандал, напоминавший о праве собственности. — Ты не спишь, — тихо констатировал Мафиозо. Его голос был хриплым от сна, но в нём не было ни ярости, ни раскаяния. Только усталая, мрачная уверенность. Эллиот не ответил. Он сжал веки, пытаясь снова убежать в небытие. Тот был здесь, в этой постели, прикованный к своему насильнику тяжестью своего израненного тела и этой рукой на талии, которая сейчас казалась тяжелее всего на свете. Мафиозо тяжело вздохнул, и его пальцы слегка сжали ткань его пижамы. Прошло несколько долгих минут тягостного молчания. Рука Мафиозо всё так же лежала на талии Эллиота, но её хватка ослабла, превратившись из кандала в просто тяжесть. — Я... — его голос прозвучал непривычно тихо, пробиваясь сквозь тишину, словно ему мешал ком в горле. — ...Я не должен был этого делать. Эллиот не шелохнулся, но его спина, обращенная к Мафиозо, стала ещё более напряжённой, будто ожидая очередного удара. Так и было в прошлый раз. И теперь доставщик уже не поверит, что может быть иначе. — То, что я сделал... — Мафиозо замолкает, подбирая слова, которые никогда не были ему знакомы. — Это было неправильно. Это было... чудовищно. Он убирает руку с талии Эллиота. Пружина матраса скрипит, когда он отодвигается, создавая между ними небольшую, но ощутимую дистанцию. — Я видел твой страх. Я чувствовал, как ты дрожишь. И... И я не остановился. Я стал для тебя тем, кого ты всегда боялся. Признание повисает в воздухе, густое и тяжёлое. В нём не было оправданий. Не было попыток переложить вину. Была лишь голая, неприкрытая правда, которую он наконец вывернул наизнанку. Эллиот медленно переворачивается, чтобы посмотреть на него. Его глаза, подернутые усталостью и болью, встречают взгляд Мафиозо. И он видит в них не ярость и не манипуляцию, а нечто совершенно новое — раскаяние. Глубокое, бездонное, почти отчаянное. — Я сломал тебя. И я не знаю, как это исправить. Я не знаю, можно ли это вообще исправить. Он не просит прощения. Он даже не смотрит на Эллиота с надеждой. Он просто констатирует факт, смотря в лицо последствиям своего поступка. И в этой тихой, беззащитной искренности было больше силы, чем во всех его прошлых угрозах и манипуляциях, вместе взятых. Эллиот смотрел на него несколько долгих секунд, его лицо было бледным и безжизненным. Когда он наконец заговорил, его голос был тихим, ровным и безжизненным, как пепел. — Всё равно, — коротко сказал он. И повернулся к нему спиной. В этих двух словах не было ни прощения, ни ненависти. В них была пустота. Полное, окончательное безразличие. Хуже любого крика, любого обвинения. Это был приговор. Теперь исполняется наказание. Эллиот медленно приподнялся на кровати. Его движения были неестественно плавными, будто тело двигалось само по себе и не помнило боли. Он не смотрел на Мафиозо. Его взгляд был пустым, устремлённым в некую точку в пространстве. Он наклонился к прикроватной тумбочке. Пальцы нащупали холодный металл. Он вытащил компактный пистолет. Мафиозо замер, его глаза расширились, увидев это лицо — лицо человека, который уже всё для себя решил. — Элли... — его голос был шёпотом, мольбой и осознанием одновременно. Грохот был коротким, сухим и окончательным. Тело Мафиозо дёрнулось и обмякло на подушке. Алая кровь и более тёмная субстанция мгновенно залили белоснежный хлопок. Его глаза, ещё секунду назад полные осознания и ужаса, стали пустыми, остекленевшими. Эллиот опустил руку. Запах пороха заполнил комнату. Он смотрел на то, что сделал, и в его пустых глазах ничего не отразилось: ни горя, ни облегчения, ни победы. Доставщик стоял, глядя на то, что он натворил. Тело мужчины лежало неподвижно, а алая лужа медленно растекалась по белоснежному белью, достигая края кровати. И тут тишину разорвал сдавленный, хриплый звук. Он вырвался из самой глубины его груди, прежде чем он сам понял, что это плач. Не тихие слёзы, а настоящая истерика, сотрясавшая всё его измождённое тело. Он рухнул на колени возле кровати, его пальцы впились в собственные волосы. — Прости... — выл он, захлёбываясь собственными рыданиями. — Прости, я не хотел... Но его слова тонули в звенящей тишине комнаты. Их уже никто не мог услышать. Он смотрел на лицо Мафиозо, ещё недавно жившее страстью и гневом, а теперь — пустое и безразличное. Он уничтожил единственного человека, которого по-настоящему любил. Он стал тем, кого всегда боялся. Любовь и смерть сплелись в нём в один тугой, неразрешимый узел. Жить с этим было невозможно. Оставаться в мире, где не было его, не было смысла. Оставаться тупым телом в мире, где больше не было Эллиота Билдера, тоже. Искуплять вину не перед кем. Его взгляд упал на пистолет, валявшийся на полу. Его рука, та самая, что только что дрожала от ярости, теперь потянулась к нему с ледяным спокойствием отчаяния. Он поднёс холодный ствол к своему виску, глядя в пустые глаза того, кого только что лишил жизни. Второй выстрел прозвучал тише первого. Эхо раскатилось по пустой комнате и затихло. Тишина. И два тела, навеки скованные той самой любовью, что не смогла жить и не смогла умереть в одиночестве. Эллиот упал головой к ногам лежавшего на кровати Мафиозо, словно в раскаянии после этого ужасного преступления. Преступления против себя самого. И только та самая ценность, что была захвачена в рюкзак, сейчас лежала, впитывая в себя кровь. Бедный плюшевый кролик, подаренный ещё на первом их свидании.