Шёпот сквозь тьму

      Ты слышишь? Слышишь этот шёпот, что вязкой тьмой разливается по барабанным перепонкам? Шёпот подобен смерти. Слушать каждый день голос, доносящийся из тьмы, — испытание для сломленного, всё ещё маленького разума. И ничего не остаётся, кроме как шептать в ответ. Слабый голос, ещё не подверженный ломке, звучит в тиши комнаты, заглушая мерзкие голоса.       И вдруг возникает желание — прожить немного дольше, чем первые десять лет жизни. Улыбка сквозь слёзы. Я не вижу их, но чувствую, как Им нравится.       Обидные речи, доносящиеся из-под кровати, смолкают, и всё же я ощущаю шершавый язык на своём лице — он слизывает солёную влагу и урчит от удовольствия, зная, что именно он — причина слома разума.       Становится страшнее, когда в клубящейся тьме за массивным шкафом исчезает длинный алый язык, покрытый язвами и кровоподтёками. Белые глаза пусто смотрят в душу, выжидая реакции. Но мне не страшно. Впервые не страшно. Одиночество отступает, и из груди вырывается неловкий смешок, наполняя комнату еле уловимым теплом. Им нравится быть для меня всем.       Проходят годы. По меньшей мере четыре, прежде чем я узнаю их имя. Оно похоже на шёпот тысяч ветров, что бродят под небом. На шелест сухих листьев и шипение змей. Нет смысла произносить это имя — я просто наслаждаюсь их пустыми глазами и тихим, почти ласковым шёпотом, что сопровождает меня по жизни. Иногда я пою прямо во тьму под кроватью — еле слышно, только шевеля губами. Иногда — во весь голос, пока не превращаю горло в кровавое месиво, пока не начинаю рыдать и задыхаться. Эмоции выплёскиваются наружу вместе с голосом — вместе с эгоистичным желанием казаться нормальным, быть по ту сторону. Рядом с такими же, как они.       Сводить с ума нежные разумы жёсткими словами, доводить до дрожи в коленях — и до предсмертных криков.       Нескончаемый поток потаённых желаний разрубается топором, когда я вижу доктора с нежной улыбкой на губах. Он входит в комнату, представляется: Том Реддл, лечащий врач.       Я всегда считал, что его сердце настолько велико, что способно согреть меня своим теплом, заставить думать о жизни, о смехе. А ещё — почему-то о зелёном чае с малиной и мятой, которым пропахли его тёмные волосы.       Он улыбался так мягко, что мои щёки болели от несдержанных ответных улыбок — ведь улыбался я только ему. Иногда он тихо вздыхал и трогал мои волосы с таким трепетом, что я понял — я влюбился…       Нежные цветки лилии сверкают в моих руках под ярким солнцем. Его тихий смех наполняет самый светлый угол парка, и кажется, само солнце подивилось его чистоте и невинности. Называя мои попытки ухаживать за ним глупыми, он говорит слова, от которых моё сердце наполняется теплом и трепещет в его руках — руках вора, укравшего моё сердце, даже не спросив позволения.       А я позволил. — Моя душа полна светлыми, нежными чувствами любви к тебе одному, — его тёплые, немного влажные руки ложатся мне на плечи, слегка поглаживая.       Нежный поцелуй в лоб будто закрепляет нерушимую клятву. Я чувствую, как трепетно бьётся сердце. — Ты только будь послушным и говори о каждом приступе, хорошо? И тогда — я помогу.       Но ночью розовые очки разбиваются, впиваясь осколками в зеркала души, заставляя их кровоточить. Мне снятся кошмары — о кровавом теле, о лилиях, растущих из органов и вен, о прекрасных глазных яблоках моей первой любви, пусто смотрящих в кроваво-красное небо. — Мы не должны быть вместе, — эти слова ранят сильнее, чем окровавленное лезвие на краю ванной. Сильнее, чем злой шёпот из тени четырёхлетней давности. В голове вспыхивают кровавые буквы — его слова, пульсирующие, как открытая рана, капающие кровью на пыльный пол. — Я твой врач, ты должен понимать, пожалуйста… — голос срывается на более высокий тон, и из тёмных глаз текут прозрачные слёзы.       Я обхватываю его плечи и вдруг понимаю, сколько боли способна причинить сама мысль о его смерти. Тени впервые довольны. Ведь думать о смерти мне позволено.       Я знаю, что он лжёт. Он не хочет быть рядом. Просто играет. Чтобы я выздоровел: ушёл в ремиссию и прекратил следовать за ним, словно привязанный.       Ласковые поглаживания по ставшей слишком напряжённой спине приносят мне хоть капельку счастья и осознания — я не оставил его в одиночестве. Его вновь и вновь рвёт кровью в моих мыслях, пока он захлёбывается слезами, повторяя, что он жалкий, что не хочет, чтобы я видел его таким. Я знаю, что Том никогда не будет таким, но чтобы начать мечтать не уходит много времени.       Он хнычет от боли, прижимаясь к моей груди, будто пытаясь найти защиту — от чего-то… или кого-то. И тогда я вижу лишь белоснежные белки и длинный окровавленный язык, слизывающий капли крови с пола. Шипящий смех слышится отовсюду, и я закрываю уши, не желая слушать то, от чего бежал последние годы. — Ты чувствуешь приближение моей кончины? — шепчет он, обхватывая меня своими слабыми руками, такими худыми, что кости будто прорезают плоть, создавая ощущение открытого перелома. — Я не оставлю тебя после смерти. Клянусь.       Это я и хотел услышать. Чтобы меня никогда не оставляли. Даже если погибнут в мучениях совести. У Тома совести никогда не было.       Я знаю: настоящий Том Реддл никогда бы не плакал. Никогда бы не дрожал, не цеплялся так судорожно за жизнь. Этот — тень. Фантом, сотканный из моих голосов.       Видя его слёзы и слыша безумный шёпот Теней, я чувствую, что не выдерживаю сам. Слышу тихий всхлип — и всё замирает. Конечности безвольно падают мне на колени. Где-то раздаётся крик животного. Только позже я понимаю, что кричу сам.       Холодная поверхность ножа морозила руку, и мне хотелось перерезать уже собственную кожу, но я лишь с упрямством вырезал слова на чужой, всё ещё тёплой плоти — слова на латыни, что шептали мне голодные тени. Предсмертные хрипы всё ещё стояли в ушах, а на сетчатке будто выгравированы его пустые глаза и кровь, стекающая из уголка рта.       Где-то мелькнуло — «инъекция через час… усиленная дозировка арипипразола…» — и я не понял, чей это голос. Может, мой. Может, их.       Сирена режет воздух. Кажется, это всё. Я не успел.

***

— Скоро будет Конец, и ты возглавишь армию Тьмы, — глаза моего личного кошмара прикрываются от экстаза, будто он вкушает саму идею разрушения. — Твои руки уже по локоть в крови, ты должен был понимать, к чему всё идёт, — шепчет он почти с нежностью, пока я смываю с ладоней сгустки крови, не позволяя своим демонам лакомиться ею.       Чувства клубятся во мне, как грозовые тучи. Не выдерживаю — режу запястье до кости и с глухим раздражением наблюдаю, как кожа затягивается свежей розовой плёнкой. — Сопротивление бесполезно. Прими наш дар, — смеются они, и я смеюсь вместе с ними, чувствуя, как слёзы едкого смеха жгут глаза. Смех звенит в крови холодным льдом. Есть ли у меня выбор? Я знаю лишь одно: жертва Тома была напрасной. Мне не стало легче. Лишь тяжесть появлялась в груди мрачным оттенком смертельной опасности.       Смех резко обрывается. Комната наполняется тишиной, ненормальной, как дыхание мёртвого. Форточка стучит о стену — ветер, или нечто, пришедшее за мной.       Сидя на белоснежной кушетке, я ощущаю в воздухе сладковатый запах хлоргексидина и аммиака. Голова тяжелеет — мозг, пропитанный антипсихотиками, начинает медленно выныривать из мутного сна. В отражении тусклого зеркала вижу бледное лицо, где взгляд, полный боли, медленно обретает цель. Руки дрожат, но внутри пульсирует Сила. Я бы мог убить их всех, если бы мне позволили. — Пациент тринадцатой палаты… — где-то звучит тихий голос. В нём я слышу моего Тома. — Две ампулы галоперидола внутримышечно… если не успокоится — ввести тизерцин.       Я делаю шаг. Сгустки чего-то тёмного наполняют комнату, растекаясь по стенам венозной кровью. Из-под штукатурки проступает чёрная вязь, похожая на ЭЭГ-линию, уходящую в ноль.       Смех чернильных приятелей становится громче. В нём я слышу свой собственный.       Я впервые надеюсь, что врачи придут, воткнут шприц с чем-нибудь тяжёлым, как лоразепам или аминазин, — лишь бы не видеть больше этот тьмой дышащий потолок. Но этого не происходит. Врачи с интересом следуют за моим взглядом, но ничего не видят. Ведь тьму и саму мою сущность могут видеть лишь избранные. И Том.       Я тяжело вздыхаю. Последняя грань спокойствия рушится. Обезглавленный труп моего личного главврача падает на пол, и его тут же пожирает чёрный огонь. Через секунду он улыбается одной из медсестёр — мёртвыми, пластиковыми губами. Пол под ногами трескается, и я падаю вниз, прямо в нутро Ада — белое, пахнущее спиртом, пропитанное криками других.

***

      Его ласковые руки обхватывали мои плечи, делая лёгкий массаж с намёками на продолжение. Одиночество, заглушаемое лишь алкоголем и кровавыми бойнями на улицах, наконец-то ушло, оставив после себя неприятное послевкусие — терпкое, как дешёвое вино. Его тёмные глаза наполняются чужим, неприятным мне теплом, и я улыбаюсь, словно влюблённый дурак, играя по его правилам. — Долго же ты меня искал, дорогой. А всего лишь нужно было спуститься под землю на два метра, — произносится с издёвкой. На моих руках распускаются еле видные цветы — чёрные, как сама ночь, как пустота, словно сотканные из тьмы. Эмоции тут же берутся под контроль, но их остатки — еле заметные шрамы слов — расползаются под кожей, обещая долгую и мучительную смерть. Предупреждая не лезть на рожон. Предупреждая больше не обманывать. Ведь боль утраты до сих пор свежа. Тома не вернуть и от этого тошнит сильней. — Да ладно тебе, не злись. Я же шучу.       Покрытые тьмой ладони вновь касаются плеч — тяжёлые, обжигающие, как жар адских просторов. Пепел осыпается на ткань дивана, прожигая крошечные следы. Вернув себе истинный облик, существо расправляет плечи: тёмные глаза побелели, а длинный язык провёл по шее, словно слизывая всю абсурдность происходящего. Оно постоянно меняет внешность — будто не знает, что такое «форма». Его тело зыбко, текуче, словно соткано из дыма и теней, и в нём больше всего пугает не уродство, а узнаваемость.       Существо село и шипяще засмеялось, окуная в прошлое со скоростью света. — Я же говорил, что не отстану. Что ты будешь моим. Ты будешь нашим. И ты стал.       За окном пролетело кричащее в ужасе тело человека — и, с глухим треском ломая все кости, оно упало на землю. Оно всё ещё жило. Всё ещё чувствовало боль. В этом Аду нет смерти — есть только её пародия, жалкий аналог, придуманный отчаявшимися. Здесь убивают себя раз за разом, пока надежда не погибает под нежными, липкими пальцами тёмных существ. А они влюблены в идею давать надежду и глухим треском отбирать обратно.       А улицы мира всё продолжали заполняться нежитью. Моей нежитью.       Хозяином всего этого по неприятному стечению обстоятельств оказался я.       Морозный воздух обжёг щёки. Я вдохнул его глубоко — впервые за долгое время не запертый в одной комнате.       Хотелось вновь остаться одному — или же взять чернильный клинок и разрезать плоть глупца, который всё ещё надеется, что я его настоящее. О будущем никто не говорит: только шепчутся за спиной о возможном поражении, о настоящей смерти, которая когда-нибудь всё же настигнет. Мы продолжаем жить этим днём — забывая о прошлом, стараясь не думать о будущем. — Ссахшшеах, — между губ вырываются ветры, наполняя комнату задумчивым, угрюмым шипением змей и шелестом сухих листьев. — Моя Немезида давно покинула этот мир. Прекрати лгать.       Прекрати, — шепчу я, когда добродушный Том снова и снова колет иглой, а в его глазах — мутная похоть и жажда власти. Его улыбка липкая, как гной. Я шепчу теням, что его жертва не будет напрасной. Что она станет первой.       Прекрати, — кричу я, чувствуя на теле сильные руки, дающие призрачное ощущение силы и нежности. Контроль не на моей стороне, и всё же в этом есть странное облегчение. Я открываю глаза — передо мной всё тот же потолок. Сон. Ложь.       Прекрати, — слезливо умоляю я, когда два клинка, сверкнув закалённой сталью, скрещиваются в смертельном танце. Громкий лязг пробивает уши, будто удар колокола. Напротив меня — знакомый силуэт: волосы сверкают в свете яркого летнего солнца, а прежняя нежная улыбка медленно превращается в безразличную маску.       Том любит обманывать и обманывает не только меня.       А пока я с ужасом понимаю, что финал этой бойни давно предрешён. Ведь в Судьбе не место импровизации.       Умирая от клинка, пронзившего сердце, я смотрю в спокойные глаза своего бывшего возлюбленного и не вижу его глаз. Всё вокруг рассыпается прахом по чужому веянию и я остаюсь один на один с жизнью. — Гарри, как ты себя чувствуешь? — голос Тома мягок, как и обычно. Заставляет меня желать больше, больше, больше, но… Ничего нет. Я дёргаюсь в путах, но верёвки вонзаются в худые предплечья. — Это экспериментальный препарат. Тебе повезло… Твой бред понравился местному священнику и он вложился в твою историю. Теперь тебя будут держать здесь. Хоть какой-то от тебя прок.       Тёмные радужки загораются насмешкой, когда он хватает меня за подбородок, прижимаясь своим ртом к моему. Меня бы передёрнуло, заставило бы прижаться к нему ближе, да сил нет никаких. Лишь апатия, верёвки и пустота. Голосов не было. Я снова… Ничего не значу? Не спаситель?..       Испуганный крик, пронзивший барабанные перепонки, оказался моим. Вокруг клубилась знакомая и такая родная тьма. Я чувствовал, что оказался дома. — Не думаю, что ваши таблетки мне помогут, — мой голос хриплый, тихий. По углам расползаются привычные, такие любимые тени. - Не трогай меня, коли жизнь дорога... — Значит, стоит попытать удачу с лоботомией, — Том разворачивается на каблуках, останавливаясь у мягкой двери из комнаты. — Тебе стоит вести себя хорошо. Не думаю, что ты переживёшь следующую экзекуцию, если мистер Дамблдор испугается твоих приступов.       Он уходит, пока на моей постели расцветают лилии. Они белоснежные, яркие, словно летний день, который до сих пор живёт в моих воспоминаниях. Я тут же проваливаюсь в очередной кошмар с надеждой, что улыбка Тома Реддла снова будет обращена на меня так, как прежде.       Так, как прежде.