Навстречу вечной буре

      Холодный осенний дождь барабанил по ржавому кузову старого шевроле экспресс, ставшего их единственным домом, тюрьмой и убежищем. Фургон был спрятан в глухом лесу, на заброшенной стоянке, где когда-то останавливались туристы. Теперь здесь останавливалось только время.       Внутри пахло сырой землей, мокрой шерстью и страхом.       Энид, закутанная в когда цветное, но уже выцветшее и порванное одеяло, сидела, прижавшись спиной к холодной стенке. Её обычно яркие, солнечные волосы потускнели, слипшись от грязи и пота. Она смотрела на Уэнсдей.       Та сидела у задних дверей, поджав колени. Её чёрные волосы были растрёпанны, выбивались из некогда идеальных кос, а лицо — маской ледяного спокойствия. Но Энид научилась читать в этом лице целые поэмы. Видела напряжение в уголках её губ, бездонную тревогу в тёмных глазах.       «Они близко», — безмолвно говорили эти глаза.       Включённый на слабую мощность транзисторный приёмник хрипел последними аккордами какой-то бодряческой мелодии, а затем в эфире воцарилась тишина, которую тут же заполнил шум дождя. — Ещё немного, и мы пересечём границу штата, — голос Аддамс был ровным и монотонным, как заученная мантра. — У нас есть деньги. Мы найдем новое место. — Чтобы снова прятаться? — голос Энид дрогнул. Она сглотнула комок в горле. — Чтобы снова слушать каждую машину за окном? Каждый шаг? Уэнсдей, это не жизнь. — Это наша жизнь, — парировала девушка, не отводя взгляда от щели в дверях. — Ты знала, на что идешь. Ты знала, каков мой отец. Каковы его правила.       Семья Уэнсдей — не была простой семьёй Аддамсов из старого готического особняка. Её отец — холодный, расчётливый магнат, чья империя была построена на чужих костях. А Энид... Энид была солнечным зайчиком, случайно попавшим в его тень. Дочь его главного оппонента, политика, чью карьеру он разрушил. Их любовь с Уэнсдей была не просто скандалом. Она была объявлением войны. — Я знала, что люблю тебя, — прошептала Энид. — Я не знала, что за это придется платить вечным бегством. Что моя семья... — она не договорила. Её родители, сломленные, отрёкшиеся от неё, были ещё одной незаживающей раной.       Аддамс наконец повернула голову. Её чёрные глаза встретились с голубыми глазами Энид. — Они надеялись, что мы сломаемся. Они надеялись, что их правила и их «мудрость» задушат нас. Но мы здесь. Мы вместе. — Чтобы стать одним целым в вечном покое? — с горькой иронией в голосе процитировала Энид слова, которые готка сказала ей в ночь их побега. — Это не покой, Уэнсдей. Это предвкушение конца.       Она отбросила одеяло и подползла ближе. Её пальцы, дрожа, коснулись ледяной руки Аддамс. — Позвоним в полицию, Уэнс. Скажем всё. — Полиция работает на него, — тут же отрезала Уэнсдей, но не отняла руку. Её прикосновение было единственным источником тепла в этом ледяном мире. — Судьи работают на него. Для них мы — просто две сбежавшие проблемные девочки. Меня вернут отцу. Тебя — в приют. И всё это под соусом их лживой заботы.       Внезапно приёмник снова ожил. Из его динамиков, шипя и потрескивая, полились первые, тихие и зловещие, ноты акустической гитары. Аддамс замерла. — Выключи, — резко сказала Энид.       Но девушка не двигалась. Она слушала. Это была та самая песня. Та, что они слушали по кругу в первую ночь своего побега, когда мир ещё казался полным возможностей.

Wake from your sleep...

— Уэнсдей, выключи! — голос Синклер сорвался на крик. Песня, когда-то бывшая их гимном, теперь звучала как похоронный марш. Как самый настоящий реквием.       Внезапно снаружи, заглушая и дождь, и музыку, раздался резкий, металлический скрежет. Звук тормозов другой машины.       Сама же музыка в фургоне играла уже громче, барабаны начинали свой размеренный, роковой бой.       Энид вжалась в Уэнсдей, её тело содрогалось от рыданий, которые она пыталась подавить. Аддамс обняла её одной рукой, а другой потянулась под сиденье, где лежал украденный у отца пистолет. Холод металла обжёг ей пальцы.

We hope that you choke...

      Голос из динамиков, полный ненависти и отчаяния, был эхом их собственных мыслей.       В дверь громко постучали. Три чётких, неторопливых удара. — Уэнсдей Аддамс. Мы знаем, что вы внутри. Вам некуда бежать, — прозвучал безэмоциональный мужской голос.       Синклер подняла на девушку заплаканное лицо. В её глазах был не просто страх, а принятие. Предсмертная агония надежды. — Мы так и не увидели океан, — прошептала она.       Уэнсдей посмотрела на неё. Впервые за всё время в её глазах стояла не маска, а голая, всепоглощающая боль. Она поднесла холодный ствол ко лбу Энид, а затем к своему виску. Её пальцы не дрожали.

Now we are one in everlasting peace...

      Музыка взорвалась финальным, пронзительным криком гитары и вокала. — Now we are one, — тихо, как клятву, повторила Аддамс.       За дверью послышался скрежет — кто-то вставлял лом.       Уэнсдей прижалась лбом ко лбу Энид, глядя в её голубые, полные слёз глаза. В них она видела отражение всего, что они потеряли, и всего, что у них ещё оставалось. Только друг друга.       Внезапно Синклер улыбнулась. Это была печальная, разбитая, но всё же — улыбка. — Я не жалею, — выдохнула она.       Шум снаружи, нарастающий гул музыки и биение её собственного сердца слились для Уэнсдей в один оглушительный грохот. Она закрыла глаза, найдя губы Энид в последнем, горьком и солёном от слёз поцелуе.       А за стенами машины всё так же хлестал холодный, безучастный дождь. Мелодия гремела, заполняя собой всё пространство, вытесняя страх, выжигая всё, кроме этого последнего поцелуя. Он был горьким на вкус — от слёз, от страха, от прощания. Но в нём была и капля дикого, отчаянного мёда — вкус любви, которую у них так и не получилось спрятать.       И в этот миг, когда палец Уэнсдей уже леденел на спусковом крючке, время треснуло по шву.       Перед её внутренним взором, яснее, чем когда-либо, промелькнули кадры их украденного счастья.

***

      Первая ночь в мотеле. Грязные шторы, скрипучая кровать. Они лежали, сцепившись пальцами, и слушали, как за стеной ругается пьяная парочка. Энид, вся в синяках после побега, вдруг рассмеялась — тихим, счастливым смехом. – Слушай, Уэнс, — прошептала она, — это наша первая общая стена. Наш первый общий скандал.       Аддамс не ответила, но сжала её руку так, что кости хрустнули. Впервые за много лет ей не было одиноко. И каждое мгновение, что являлось их совместным, теперь было как победа. То, за что она готова бороться до последнего.       Потом заброшенная заправка на рассвете. Энид, сняв ботинки, бегала по лужам, оставшимся после ночного ливня, а Уэнсдей, прислонившись к фургону, пила чёрный кофе из жестяной кружки и наблюдала. Солнце золотило мокрый асфальт и делало Синклер похожей на сверхновую звезду, взорвавшуюся после этого серого мира. – Ты как помешавшийся щенок, — констатировала Уэнсдей. – А ты — моя ворчливая хозяйка! — крикнула в ответ Энид и, подбежав, обрызгала её ледяной водой. Аддамс сделала вид, что злится, но уголок её рта дрогнул. Казалось сам мир затаил дыхание, давая им эти короткие, но такие радостные моменты.       Потом библиотека в маленьком городке. Они сидели за одним столом, заваленным чужими книгами. Энид рисовала в учебнике по биологии каких-то фантастических существ, а Уэнсдей изучала дорожные карты, её лицо было сосредоточенным и серьёзным. Внезапно оборотень протянула ей листок. На нём был карандашный набросок: они обе, сидящие именно так, как сейчас. Подпись: «Наши грядущие победы». Аддамс этот листок до сих пор хранила в нагрудном кармане своего пальто.

***

      Эти воспоминания, вместе со всеми остальными, пронеслись за долю секунды, но они были настолько яркими, такими реальными, что призрачный холод металла на виске вдруг показался фальшивкой. Ненастоящей концовкой к их ненаписанной истории.       Взгляд Энид был таким же. В её синих, залитых слезами глазах, Уэнсдей прочитала не покорность судьбе, а ярость. Ярость раненой волчицы, которую загнали в угол. Она вспоминала не страх, а то, как они смеялись. Как были сильны.

Now we are one in everlasting peace...

      Фраза прозвучала в песне не как приговор, а как насмешка. Вечный покой? Нет. Они заслужили вечную бурю. Вместе.       Лом со скрежетом вошёл в щель между дверями.       Аддамс оторвалась от губ девушки. Её взгляд встретились с глазами напротив. И в них больше не было отчаяния. Было чистое, обжигающее пламя. — Нет, — тихо сказала Уэнсдей. Голос был не её, низкий, похрипывающий от напряжения. — Мы не сдаёмся.       Она резко оттолкнула Энид вглубь фургона, за груду ящиков. — Ложись!       Дверь с грохотом отлетела. На фоне залитого дождем леса стояла тёмная фигура в чёрном плаще, а за ней ещё несколько. Музыка из приёмника выла финальным гитарным воем.       Уэнсдей целилась наспех. Она подняла пистолет и нажала на спуск.       Оглушительный выстрел разорвал воздух, заглушив на мгновение и дождь, и музыку. Пуля ударила в косяк двери, осыпав щепками первого наёмника и отскочила во второго. Он отшатнулся с проклятием, хватаясь за ранение на горле.       Хаос. Крики. Ещё один выстрел — ответный.       Острая, жгучая боль пронзила плечо Уэнсдей. Тёплая кровь тут же пропитала рукав её чёрной водолазки. Она даже не вскрикнула, только стиснула зубы сильнее, отшатнувшись от удара, но продолжила обстрел. — Уэнс! — закричала Синклер. — За руль! — прохрипела Аддамс, всё продолжая стрелять в распахнутую дверь, заставляя наёмников искать укрытие. Её мир сузился до мушки пистолета, до криков снаружи, до жгучей боли в плече и до рычания Энид, которая, подчинившись инстинкту, перекатилась на водительское место.       Ключ торчал в замке зажигания. Оборотень рванула его. Старый двигатель закашлял, захрипел и, наконец, с рёвром ожил.       Уэнсдей высунулась в открытк окно и выстрелила ещё раз — в шины чёрного внедорожника, перегородившего дорогу. Воздух с шипением вырвался у одной из них, следом и у остальных. — Поехали! — крикнула она, отступая назад и падая на пассажирское сиденье.       Энид впилась пальцами в руль и включила передачу. Шевроле рванул вперёд с визгом изношенной резины. Он протаранил бампер внедорожника, сдвинул его на несколько сантиметров — ровно настолько, чтобы протиснуться.       Пули забарабанили по кузову, как град. Стекло заднего окна рассыпалось мелкими осколками на пол.       Но они уже мчались по лесной дороге, оставляя позади крики, выстрелы и призрак того конца, который едва не состоялся.       Дождь хлестал им в лицо через разбитое окно. Энид, вся трясясь, одной рукой рулила, а другой нащупала плечо Уэнсдей. — Ты ранена! О боже, ты истекаешь кровью!       Готка откинула голову на сиденье, закрыв глаза. Боль была огненной волной, накатывающей с каждым ударом сердца. Но сквозь неё пробивалось другое чувство. Не покой. Не успокоение.       Это была ярость. Но при этом, это была и победа. — Это... пулевое ранение, — с усилием выговорила она, пытаясь улыбнуться своей чёрной, коронной улыбкой, но получился лишь болезненный оскал. — Добавит... харизмы.       Синклер фыркнула — звук, среднее между рыданием и смехом. Она сжала её здоровую руку, крепко переплетая пальцы между друг другом. — Куда едем? — голос оборотня снова дрожал, но теперь от адреналина.       Уэнсдей посмотрела на разбитое лобовое стекло, на дорогу, уходящую в тёмный, бесконечный лес. На их отражение в нём — две избитые, испуганные, но живые девушки. — К океану, — просто сказала Аддамс. — Едем к океану.       И старый фургон, плюя в лицо судьбе дымом из выхлопной трубы, нёс их вперёд — сквозь дождь, сквозь боль, сквозь ночь. Прочь от вечного покоя. Навстречу их вечной буре.