Коллекционер

Это легче, чем забыть, — наслаждаться этой болью.

Я люблю тебя любить, мазать раны сладкой солью.

Всё прекрасно, всё пройдёт, остаются только шрамы,

Но не лей ты этот яд на сквозные раны.

Знаешь, я теряю свободу, когда теряю тебя.

И я теряю голос.

Пропадаю в небе и снова рождаюсь после дождя

В поисках белых полос.

Для тебя — никто я, и что я вообще могу изменить,

Я для тебя не первый.

Чтобы между нами осталась эта нелепая нить,

Я разрываю нервы…

У неё тысяча и одна причина, чтобы не выбрать меня. А я уже выбрал её. Точной причины я не знаю: то ли дьявол на плече нашептал испортить ей жизнь, то ли ангелы напели, что она — любовь всей моей жизни. Мне не постичь своего желания быть рядом с ней. Она — мой безжалостный палач. Разрубила мою жизнь на две части: до неё и после неё, и теперь мне нет смысла делать вид, что всё будет как раньше. Да не будет ничего, как раньше. Я ложусь с мыслями о ней, во сне вижу её. Просыпаюсь, чищу зубы, а в голове она. Целый день она. Всегда она, везде она. Может, я не влюбился в неё, а просто иду на поводу сильных чувств, которые мне нравится испытывать? Мне нравится, может, чувство влюблённости, а не она сама? Если бы я знал… Из-за этих чувств я пал, творю грязь и подлость. В аду мне гореть за то, что я делаю, но остановиться у меня нет сил. Тенью ступаю следом. Не хочу пока открывать личность, не хочу становиться уязвимым. Сама она — на ладони у меня: всё вижу, всё знаю, но самому показаться — значит дать ей шанс отвергнуть меня. Такого я не перенесу точно. Может, лучше пока любить её издалека и влюбить её в себя постепенно? Надо узнать её лучше, чтобы знать, как я могу втереться в её доверие. Раздумываю об ухаживаниях, а у самого даже плана нет, даже черновика примерных действий. Мечусь только в своём желании быть ближе, но почему-то меня прельщает больше скрытность. Безопасность обманчива, хотя я — Михаэль Кайзер, с чего вдруг должен скрывать себя? А вот так. Я боюсь, что разочарую её. Боюсь получить отказ, боюсь, что когда меня мучают такие сильные чувства, то и боль отвержения меня ударит сильно. Вдруг я не тот, кто ей нужен? Вдруг этот Михаэль Кайзер из плоти и крови, с его недостатками и взбалмошным характером, не станет её избранником? Лучше быть призраком, совершенным в своей невидимости, чем смертным с изъянами. Я изменился до неузнаваемости: научился приглушать своё эго и яркость, прятать лицо за капюшоном, носить неприметную одежду, ходить бесшумно, как сквозняк, смешивать своё дыхание с шумом улицы за окном. И самое ужасное — что мне начинает нравиться эта безнаказанность. Это веселее, чем любой футбол и какое-то соперничество за дурацкий мячик. У меня есть копия ключей от её квартиры. Сделал слепок три месяца назад, когда она оставила сумку в кафе и побежала в туалет. Тридцати секунд хватило, чтобы податливый пластилин сохранил форму зубчиков. Ключи у меня были готовы в тот же день, но мне понадобилась неделя, чтобы решиться вторгнуться в её быт. Я дико волновался тогда. В первый визит руки тряслись так, что еле попал ключом в замок, но со временем я приловчился. Совесть орёт, что это взлом, а я успокоил её и теперь называю это «дружеским визитом». Иногда говорю себе, что пришёл в гости. Всё лучше, чем гнетущие мысли о том, что я вломился, как грабитель. Сначала я приходил тогда, когда её точно не бывает дома. Просто изучал, как она живёт, вникал в какую-то суть её вещей. Через неделю я осмелился прийти ночью и засмотрелся, как она спит. С тех пор и появилась традиция появляться тогда, когда она дома. Дело рискованное, но в этом плане я очень осторожен. Высчитываю безопасное время, когда она чем-то занята, чтобы мы не пересеклись в этой её маленькой квартирке. Вот сегодня она готовится ко сну после спортзала, а я просто слушаю, как она возится в ванной. Сквозь запотевшее стекло душевой видны изгибы её тела. Красивая... Вонзить бы зубы в мягкость её нежных плеч, испачкать полотно её сочных бёдер, намотать на ладонь шёлк этих волос. Шлёпнуть бы по пухлым ягодицам... Я давно знаю, какими духами она пользуется. Наизусть знаю бренд её любимого шампуня. Она всегда покупает один и тот же — с фруктовым ароматом или же с ягодами. Благоухает тёплым манго и кокосовым молочком, иногда малиной. Знаю всю последовательность её ухода. Вот сейчас она возьмёт баночку со скрабом для тела, например, потом у неё есть лосьон, потом она будет наносить маску для лица. Пока в ванной журчит вода, а она напевает её и мою любимую песню, я медленно хожу по дому и осматриваю вещи. На той неделе у неё расшатался один стул. Он совсем старый был. Очень хотелось выбросить его и купить ей новый, но подумал, что она испугается слишком явных перемен. Потому просто крепче закрутил крепления. Стул перестал шататься — она была довольна, а я тем более. Заодно установил крошечную камеру в вентиляционной решётке. Ракурс идеальный — мне теперь видно всю гостиную и часть кухни. Вторая камера — в спальне, за рамкой с фотографией её родителей. Третья... Ну, в ванной я себе не позволяю. Искушение растёт с каждым днём, но я решил, что куколке всё же нужна приватность. Теперь по вечерам я лежу дома с ноутбуком на груди и смотрю, как она живёт. В дождливые дни она смотрит фильмы, я наблюдаю за ней и смотрю то же, что и она. Своего рода совместный просмотр. Она готовит пасту или лапшу, а я заказываю. Хотелось бы хоть разок попробовать то, что готовит она. Иногда она засыпает в гостиной, и я хочу зайти к ней, укрыть её, но знаю, что сон на диване короток — она проснётся через десять минут и уйдёт на кровать. В быту она проста. Нет напускного холода стерильной чистоты и строгости перфекционизма. Только её самодельный уют и милый беспорядок. Книжки, куча начатых блокнотиков, какие-то умилительные брелки с кошками и самодельные браслеты. Она увлекается таким вот всяким: вечно у неё на столе бардак из бусин, всяких верёвочек, какие-то цеплялки непонятные, шнурки. Каждый раз что-то новое делает, потом на сумку свою цепляет, теряет, не сдаётся, делает заново... На кухонном столе чашка с недопитым чаем. Я провожу пальцем по ободку, там, где остался след её помады. Нежно-розового тона, почти незаметный, в цвет к её губам. Я облизываю это место. Вкус горького танина и помады. Закрываю глаза, пытаясь успокоиться, но бесполезно всё: сердце колотится так, что слышу пульс в ушах. Устоять не могу — подношу чашку вновь к своим губам. Глупость, но непрямой поцелуй, отпечатанный на холодном фарфоре, — единственное, что я могу себе позволить. У меня уже была возможность поцеловать её, но я считаю неправильным вторгаться физически к ней. Торопить отношения, которых нет, — не самое лучшее моё решение. Когда она спит, я лежу рядом и смотрю на нежную каёмочку её губ. На изгибы её тела. Так манит её тепло, глаз отвести не могу от того, как она сладко спит, зажав между бёдер одеяло. Это я хочу быть между её бёдер... Грудь под тонкой маечкой мерно вздымается, и я вижу линию ключиц и манящую мягкость округлостей. Ещё не имел наглости касаться её, потому что это — осквернение святыни, но как же хочется... С ума схожу, как же хочется. Кощунство — это молиться на свою святую и мечтать её запачкать, извалять в грязи своей похоти. Моя ладонь однажды была в миллиметре от её щеки. Я почти чувствовал тепло её кожи, настроился погладить, но она заворочалась и повернулась ко мне спиной. Я только невесомо провёл по её волосам и погладил подушку там, где было её тепло. Прошлой ночью я позволил себе остаться до утра. Лежал рядом с ней на полу у кровати. Слушал её дыхание, считал вдохи. На рассвете она заворочалась, и её рука свесилась с края матраса. Пальцы были в сантиметре от моего лица. Я невольно залюбовался. Ахах, ох уж этот её осенний маникюр! Она к этому мастеру пыталась попасть больше месяца, а у той всё было занято. Пришлось вмешаться в мир женской красоты, чтобы её ноготки сияли на следующий день любимым цветом. Я вытянул руку вперёд и мягко переплёл наши пальцы. Сердце колотилось не в груди, а чуть ли не в ушах — громко было так, что аж подумал, что разбужу её. На локте приподнялся осторожно и вгляделся в её спящее лицо. Нет, спит ещё. Не проснулась. Губы приоткрыты, ресницы веером на щеках. Так близко и так далеко она от меня. Так беззащитна в своём сне, так нежна. У меня вдруг переклинило все системы. Я резко понял, что надо ретироваться — и чем быстрее, тем лучше. До её будильника оставалось пятнадцать минут, а я слишком рисковал, поддаваясь желанию остаться дольше. Когда выходил, у меня стояло так, что было больно идти. Едва дверь закрыл — рухнул на пол в прихожей, расстегнул штаны и кончил за несколько движений, думая о ней спящей. О том, как задралась футболка, о том, как впилось кружево в её ягодицы, о том, что хотелось искусать эти губы... По вечерам я лежу дома с ноутбуком на груди и смотрю, как она живёт свои вечера. Иногда засыпаю вместе с ней. Она так уютно сворачивается калачиком, начинает замедляться в движениях — минуты четыре, и всё, она спит. Моя сонная, ласковая кошечка. Моё тело ищет физической разрядки. Всё тяжелее и тяжелее любить платонически, всё больше хочется быть с ней в прямом контакте: перебирать волосы, не тайком приходить, а полноправно — чтобы целовать её перед сном, а в кровати обнимать и в шею шептать слова любви. Вчера она танцевала по квартире в одних трусах и футболке, с бокалом вина в руке. Смеялась с подругой, пьяно шаталась по квартире, босая. Знаю, что она праздновала завершение проекта — я и туда руку приложил. Мне не нравилось, как с ней разговаривал начальник, пришлось запустить лапу и туда. Кого-то там напугали, кого-то шантажировали, кого-то уволили, но мне откровенно плевать на это. Она в сладком неведении, её ничего не коснулось, и ей было хорошо. Я был только рад за неё, улыбался вместе с ней, как идиот, уткнувшись в экран ноутбука. Повторял её движения губами, когда она пела и кружилась по дому. Потом она плюхнулась на диван, задрала футболку, чтобы просто поправить лифчик, и погладила себя по животу. Такой простой, бытовой жест, а я чуть задохнулся от нахлынувшего возбуждения. Пришлось отстегнуть ремень, расстегнуть джинсы. Я ласкал себя так судорожно, так жалко, как школьник в пубертате, что впервые открыл порно-сайт. Я смотрел на неё и представлял, что это мои пальцы скользят по её коже, представлял, как целую живот, спускаясь всё ниже, а она зарывается пальцами в мои волосы и шепчет моё имя. Господи. Эта фантазия была такой живой, что я кончил с ноутбуком на животе, в судорожных рывках, не в силах оторвать взгляд от экрана. Да, ещё, милая, давай ещё раз... Тишина потом сдавила виски. Давление спало, а после на меня накатил унизительный стыд. Я поганый извращенец. Минут пять я просто лежал и ненавидел себя. Недостойный её вуайерист — вот кто я. Потом самобичевание закончилось, палец сам потянулся к тачпаду, чтобы всё перемотать, и я мог пересмотреть снова. И снова — пока пустота внутри не заполнится ею, а стыд не превратится в привычку.