Бледный Змий на черном поле

Холод пронзил больные кости, несмотря на жар. Тьма укрыла его с головой, и он задыхался, пытаясь всплыть. Из груди раздавались стоны и плач, который едва удавалось сдержать. Перед глазами все ещё стояли знакомые образы из его кошмаров, окрашенные уже более реальными красками: крысы и обезумевшие толпы. Наконец-то ему удалось вылезти из-под одеяла и вдохнуть свежий воздух. Он обжигал не меньше ужаса, но сразу стало немного легче. По крайней мере, теперь он не чувствовал, будто в плену у тьмы. Рядом сладко спала благоверная. В отличие от мужа, её нельзя было разбудить даже пушечным выстрелом. Он был благодарен за то, что жалкие крики не потревожили её сон, но это не уменьшало чувство одиночества и страха. За дверью раздался низкий голос стражника. Тот уже мог вломиться в покои, но не спрашивал у них, нужна ли помощь. Видимо, громкий голос всё-таки был связан с слабым слухом. Собеседник ответил тишиной, поэтому сразу стало ясно, кого сюда пускают. Плотная, не сковывающая движения одежда усложняла и без того непростую задачу понять, кто это именно: сын или одна из дочерей. Лунный бледный свет поймали безразличные чёрные глаза. Они могли выражать что угодно, он жалости до презрения, но никто не мог прочитать наверняка. Но он знал, что может довериться этим глазам. Протянутые руки легко притянули к себе бесполую фигуру. Рукоятка меча и плотная котомка всё-таки выдали сына. Он же и отреагировал сдержанно и неумело, похлопав отца по спине. — Ты опять собрался сбежать с цирком? Напряжения не было. Был кивок. Каждый год одно и тоже, и это был не последний в нынешнем, пока труппа не покинет город, и всё затихнет до следующего их приезда. Это успело превратиться в забавную рутину для обеих сторон. Сын сильнее прижал отца к себе. Немой вопрос. — Мне снились люди. Люди, обезумевшие и яростные. Они нападали на свои семьи и друзей. Я видел свет в их глазах. Мерцающий свет, как будто из прошлого. Мальчик напрягся. Его это тоже встревожило или что-то вроде того. Ледяные пальцы сжали ткань тонкой сорочки. Он хотел сказать ещё что-то, но ледяной воздух со стороны окна заставил тонкое тело вздрогнуть. Лунный луч на мгновение пропал, когда его спугнула чья-то тень. Не та, что отбрасывали ветви деревьев, а плотная, стремительная и беззвучная. Сын вырвался из объятий и развернулся с резкостью, присущей больше змее, чем человеку. Его рука уже лежала на рукоятке меча. Он походил больше на статую, прячась в тени. В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием спящей. Окно открылось. В окне возникла фигура. Высокая и худая. В её руке холодно блестел кривой клинок. Убийца сделал шаг вперёд, но сын был быстрее. Он встал между отцом и незваным гостем. Его шпага, покинув ножны, замерла в готовности. Безмолвно и тихо. Фигура в плаще напряглась. Она рванулась вперед, клинок свистнул, но встретил сталь. Сын парировал удар, отбросил его в сторону и контратаковал коротким, точным тычком. Сталь вошла в плоть беззвучно, только вскрикнул убийца. Не дожидаясь последнего удара, мальчик отпрыгнул назад. Убийца пытался сдать рану — он весь казался неготовым к прямому столкновению, и во взгляде мелькнуло отчаяние. Он было метнулся к окну, мальчик бросился наперерез, и в этот же миг дверь в покои с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В проёме, очерченная светом свечи из коридора, стояла дочь. В одной руке — рапира, в другой — короткий кинжал. Её распущенные волосы растекались по плечам призрачной вуалью, а в глазах горел страх. Убийца, застигнутый между двумя угрозами, на мгновение замер. Этого мгновения хватило. Дочь, не издав ни звука, метнула кинжал. Лезвие с глухим стуком вонзилось в незваного гостя, заставив его взвыть — на этот раз крик был полон чистой, животной боли и ярости. Заливая кровью ковры, он отпрянул к стене. Воспользовавшись моментом, сделал резкий выпад вперёд. Он не стал добивать, лишь с силой ударил противника гардой клинка противника, но этого было достаточно для последнего вздоха. Наступила тишина, густая и звенящая. Дочь, тяжело дыша, опустила оружие и бросилась к кровати. — Отец! Я видела, видела! Пытаясь прийти в себя, он смотрел то на тело, то на сына, то на дочь. Стражник, который не слышал сражение, видимо, отвлечённый чем-то, просто излучал ужас, но это не была его вина. Он не мог вымолвить ни слова, лишь показал рукой на убитого. Вопрос читался в его широко раскрытых глазах. — Хорнет, — он наконец-то встал. — Что ты видела? Она нахмурила выразительные брови. Хорнет была единственной из его детей, у кого были и голос, и видимые эмоции. — Отец, я видела, как тебя убили. Тебя нашли у окна и подняли шум. Потом я проснулась и сразу побежала туда, но... Юноша медленно вытер клинок о плащ убитого и вложил меч в ножны. Он повернулся к отцу, но его безразличные чёрные глаза не поменялись. Мальчик поднял руку и медленно показал: "Я тоже" — а после добавил: "Ты видишь дальше". Он уже давно подозревал, что как минимум они вдвоём тоже одарены предвидением. Они не говорили о форме и последствиях, но казалось, что каждую ошибку они проживали как наяву. Это мало походило на кошмары самого короля, либо он просто мало запоминал из-за большого срока. — Но, в отличие от вас, я мало что могу изменить, — тяжело вздохнул он. — Огрим? — Ваше Величество? — преданно вскрикнул он. Слишком громко и не совсем с почтением, но ему можно было доверять. Никогда ему ещё не встречалось настолько открытого сердца. — Направь кого-то проверить, что с внешней стражей, но не поднимай шум. И пришли кого-то прибраться здесь. Я под защитой пока. Здоровяк, явно из простолюдинов, с грязной рыжей бородой, поклонился и вышел. Хорнет села на пол рядом, скрестив затянутые в штаны ноги. В мужской одежде она походила на мужчину также, как и сёстры, чем и пользовалась в этом жестоком мире. Король закатил глаза. — А ты с каким караваном собралась сбежать? — Просто прогулка, отец, — довольно грубым тоном ответила она. — В видении я встретилась с Лурьеном. Его люди говорят, что Окделл прибудет в город раньше срока. Он собирается проследить за Штанцлером. — Я спрошу его об этом завтра. Альберт, наконец-то придя в себя после кошмара, посмотрел на супругу. Она всё ещё мирно похрапывала, словно скрипящее на ветру дерево. Её не должны были затронуть события этой ночи. Он жестом указал на тело и приказал молчать. Хорнет ласково хмыкнула. — Няня узнает, и королева вместе с ней. — Хорнет, лучше не беспокоить леди в положении. — Я не могу это контролировать, но постараюсь. — И сестрам ни слова. Кроме Гелы, — он помрачнел. — Сообщите вашей сестре всё. Завтра. И, Ночь? Мальчик, в какой-то момент севший в ту же позу, что и сестра, поднял голову. — Сходи-ка к хозяину цирка. Мне нужно с ним переговорить. И... Не уходи далеко. Кажется, у меня есть несколько идей. Он кивнул. Он всегда кивал. Замотал головой он только дважды: когда его пытались убедить прекратить сбегать из дворца и когда его назвали по имени после того, как правда вскрылась. Огрим за окном громко нашел сослуживцев. Как и ожидалось, совсем без шума замять всё не выйдет. Похожие на шустрых пауков служанки всыпались в покои королевской четы. Маленький рыцарь встал и, ненадолго замерев, отложил котомку.

***

Впервые Ричард увидел Квирелла и его помощника в Лаик на следующий день после приезда. Когда он познакомился с бергерами и следовал за слугой, в коридорах всё громче звучал голос. — Не могу повторить, что король согласился. Ровный, лишь немного восторженный голос звонко и непрерывно пронзал тишину, не оставляя возможности перебить. — Нет, в самом деле, это же вековая традиция, отправлять молодых людей высокого происхождения в Лаик. Я понимаю, что они здесь не столько учатся, сколько проникаются верностью Олларам, и это законный способ взять заложников. Но разве только нам с наставницей интересно, что творится в этих таинственных и мрачных стенах? Насколько это эффективно? Я, в самом деле, рад, что его величество согласился, но что-то мне подсказывает, что не от чистого сердца. Были ли у него иные мотивы, мой юный друг? Что? Ох, мы уже не одни. Приветствую, благородные господа! Простите, я вас не заметил. Ричард и близнецы наконец-то смогли рассмотреть говорящего. Это был мягкий мужчина с невзрачным, но добрым лицом. Он не походил на служивого, имея пузо и сильно сутулясь, но носил чёрно-белый китель и имел при себе шпагу. Чем-то он напомнил Ричарду кузена. Перья на белой шляпе по последней моде, маленькие и круглые, казались практически незаметными, но располагались симметрично, напоминая странную маску. Дикон с трудом поборол желание смотреть именно на них, а не в блеклые глаза. — Меня зовут Квирелл, — незнакомец представился и поклонился по всем правилам. — Я исследователь, и буду изучать Лаик, проживая с вами вместе. Ни мешать, ни вмешиваться я не имею права, но мне будет помогать этот молодой человек, занимающий место ученика, чтобы узнать заведение изнутри. Друг мой, побудь пока с молодыми господами, пока я хожу до капитана. Я быстро. Только сейчас они заметили безмолвного слушателя. Юноша одних с ними лет. Казалось, он не услышал, бесстрастно глядя на Ричарда. И взгляд этот был страшен. Стеклянные, миндалевидные глаза, чёрные и пустые в полумраке Лаик. В тенях, как Дикон надеялся, кожа казалась мертвенно бледной, а волосы седыми. Герцог ощущал, как бергеры тоже застыли, словно увидев призрака или ожившего мертвеца, настолько он был неподвижен. Но только до того момента, как Квирелл не отошёл немного, и все увидели, что он по-детски держался за рукав старшего. Только из-за этого они осмелились пойти дальше за уже не таким, в сравнении, серым слугой. Говорить никто не мог. Бледный сидел вместе с унарами за общим столом, пугая всех своим видом и неестественным поведением. Капитан Арамона мог бы выйти более угрожающе, если бы не проступившая бледность и доброе лицо что-то увлечённо объясняющего Квирелла рядом. В остальном пребывание Ричарда в Лаик шло своим чередом, как и предупреждал эр Штанцлер. Первый месяц в Лаике пролетел для Дикона как один длинный, суровый день. Каждое утро начиналось с побудки под холодный взгляд капитана Арамоны, чья преданность новому королю Альберту была так же криклива и подозрительна, как яркий начищенный китель. Каждый вечер заканчивался молчаливым ужином за длинным столом, в центре которого, словно немой укор или живое предостережение, сидел тот самый бледный юноша, «помощник» исследователя Квирелла. У него не было имени, только прозвище, рожденное в шёпотах — Призрак. Он появлялся внезапно на занятиях, записывал лекции ажурными, но тесными буквами, безупречно фехтовал, ел механически, не глядя на еду, а его чёрные, пустые глаза не смотрели, а просто зияли черными пятнами на лице. Квирелл, болтливый и неутомимый, как заводная птичка, неизменно оказывался рядом, что-то объясняя своему молчаливому спутнику историческими аналогиями или теориями. Их пару все старались обходить стороной. Предупреждение Штанцлера, сказанное ещё до его прибытия, теперь обрело плоть и кровь: «Помни, здесь нет герцогов и графов. Остается только церковное имя, а родовое вернёшь, только если докажешь, что ты не волчонок на псарне. Постараюсь не терять тебя из виду, но в эту псарню мне хода нет». «Псарня» жила по своим законам, и главным псом здесь был Арамона. Именно поэтому событие, случившееся в тот хмурый зимний день, повисло в воздухе не просто дерзкой выходкой, а чем-то глупым и неуместным Суза-Муза-Лаперуза, граф Медуза из Путеллы, заявил о себе, не явившись лично. Капитан Арамона, наливая себе тарелку любимого наваристого бульона, поднял крышку супницы и замер. На ложке, обливаясь жиром, болталась огромная ярко-малиновая перчатка. Шесть пальцев. Левая рука. В Лаике повисла гробовая тишина. Вызов, брошенный в лицо отсутствующему. Но кем? Ричард видел, как взгляд капитана метнулся по столу, задерживаясь на каждом лице дольше обычного. На Эстебане и Альберто, сдержанных олларистах. На осторожном Валентине Придде. На насмешливом Паоло. И на мгновение — на нём самом, Ричарде, сыне мятежника. Потом этот взгляд скользнул к дальнему концу стола, где сидели Квирелл и Призрак. Учёный с наигранным интересом разглядывал перчатку, будто пытался сдержать смех не от страха, а только от воспитания. Призрак же смотрел прямо в свою тарелку, не выражая ровным счётом ничего. Позже, лёжа в своей койке, Ричард снова и снова перебирал в голове тридцать унаров. Эстебан, Альберто, Константин — любимчики и верные псы. Отпадают. Валентин Придд, чей отец был изгнан новым королём, — слишком осторожен. Норберт с Иоганном — мелкие пакостники. Арно был бы прямолинеен. Луитджи и Карл — не те масштабы. Паоло? Возможно. Наглый, знатный, всё ему сходит с рук. Но даже он вряд ли рискнул бы так открыто бросить вызов системе, которую так ревностно охранял Арамона. Ричард знал о короле Альберте то, о чём здесь не говорили. Призванный в хаосе после смерти брата оказался вдвойне узурпатором. Штанцлер, едва уцелевший при дворе, однажды сквозь зубы процедил: «Пригласили змея на трон. Чудо, что ваш дом ещё стоит — он ведь хотел полного истребления. Теперь я в большей опасности, чем когда-либо». Страдали и Люди Чести, и навозники, когда-то присягнувшие Марагонскому бастарду. Но никто не возмущался. Болезненный Альберт по прозвищу "Бледный", как ожидалось, проживет недолго, как падёнка, и его сын тоже. Штанцлер считал, что до Великого Излома новое восстание станет просто символическим жестом, чтобы все узнали о возвращении истинного короля. Малиновая перчатка в супе капитана была не просто шалостью. Это был первый звонок, первый треск в фасаде показного порядка. И Ричард с ужасом понимал, что этот треск шёл прямиком от того самого бледного юноши с пустыми глазами, который теперь, казалось, держал весь Лаик в ледяной, безмолвной хватке. Волчонок на псарне почуял, что среди них завёлся не волк, а нечто иное, куда более опасное. И псарня замерла в ожидании. Спустя несколько дней обрушился потолок старой часовни, а слуги забегали по коридорам, словно боялись кого-то. Квирелла это ни капли не смутило, хотя, судя по всему, именно его присутствие и спровоцировало разрушение. После перчатки больше никто о Сузе-Музе не слышал. К своему удивлению, Ричард невольно полюбил Квирелла. Это был, наверное, самый вежливый человек во всём Лаик. Ему было плевать, разговаривает он с сыном мятежника или с аспидом Германом, с безмолвным призраком или с огрызающимся Эстебаном. Вдобавок, при нем Арамона каждый раз нервничал так, что зачастую и сказать ничего не мог. Это пресекало придирки, обвинения и даже поощрения любимчиков. Из унаров невзлюбили его только навозники, компания Эстебана, что Ричарду странным не казалось, но понять он их не мог. Так он и дожил до Фабианова дня. Квирелл и Призрак ушли с утра, попрощавшись накануне. Почти год пролетел,словно беспокойный сон, под конец ставший унизительным кошмаром. Унары стояли навытяжку веред правящей четой. — Двадцать один доблестный дворянин предлагают свою жизнь, честь и шпагу тем, на чьих плечах держится королевство. Кто из Лучших Людей Талига изберёт их в оруженосцы? Ричард знал, что Сильвестр намекнул, мол, Окделла не желают видеть в столице. Что он останется здесь вместе с худшими унарами и отправится назад, в Надор. Там наверняка было безопаснее, но это не уменьшало унижения. И перед кем? Перед королём Альбертом, на которого он посмотрел только мельком. Королём оказался невысокий, хрупкий человек. Слухи оправдались: у него и правда были абсолютно белые волосы, не по моде прямые, и серые глаза. Он жалко кутался в мантию, всем своим видом показывая, насколько не хочет здесь находится. Назвать его крысой было бы оскорблением живучих тварей, поэтому на ум шло только сравнение с червём. Бледным и безглазым, из-за белых ресниц глаза терялись на лице, червяком. Стараясь не смотреть, Ричард пытался испытать к кровавому королю хоть каплю сочувствия. Зачем-то же тот призвал наследника семьи, которую он хотел уничтожить? Не для того, чтобы поймать за покушением в этот самый момент? Провокация казалась слишком очевидной, но, возможно, оттого, что Штанцлер его предупредил. И вот, когда почти все принесли присягу своим эрам, раздался усталый голос. — Я, Рокэ Алва, принимаю герцога Ричарда Окделла в оруженосцы. От неожиданности и шока Ричард на мгновение растерялся. Что угодно могло произойти. Люди Чести могли одуматься и не поддаться воле Сильвестра, кто угодно, но не убийца его отца. Один из сподвижников Бледного Альберта, его меч и зять, Первый Маршал. С туманом в голове, Ричард не помнил, как давал клятву, целовал бледные руки в сапфирах и вставал рядом. Ненавидя короля, он и забыл, что от возрождения Талигойи их отделяет не только «Кабысдох» Оллар. Не решаясь лишний раз поднять взгляд, молодой герцог осмотрелся. Рядом с ними сидели две женщины. Королева, в отличие от мужа, сразу же вызывала жалость, но только в хорошем смысле. Ричард не знал, что такое может быть. Даже сидя она возвышалась над коронованным супругом. У неё было здоровое телосложение кормилицы, но изящное лицо с добрыми, голубыми глазами. Не аристократка из высшего общества, а Матушка с большой буквы. Ей тоже не было дела до окружающих, но её и не должно было это интересовать. Тяжёлое, многослойное одеяние не скрывало округлый живот, который она неосознанно поглаживала. Рядом с ней сидела молодая девушка в цветах герцога Алва, и она очень сильно кого-то Дикону напоминала. Тот же взгляд, та же безжизненность и потерянность, сизые губы, серые волосы в высокой причёске под прикрывающей лицо треуголкой с «взлетающими» вверх перьями. Герцогиня Алва сидела ближе к мужу, и Ричард не мог не видеть, насколько они схожи с Призраком. Чёрное платье только подчёркивало её болезненную бледность и неудобную худобу, а тёмные круги под пустыми глазами усиливали безразличие. Рядом с красавцем герцогом она казалась не к месту. Хотя, точнее сказать, она как раз и не выделялась бы, если бы носила такое же белое платье, что и король с королевой. Внезапно Ричард начал осознавать. Он знал, что новый король женил убийцу его отца на своей старшей дочери. Принцесса из рода марагонского бастарда, так схожая с неизвестным немым мальчишкой в Лаик. Вспоминая пустые, черные глаза, Дикон сам себя одернул. Не может же быть такого, что наследник — тот немой призрак. Да и кто его бы отправил жить в этот загон? Ответ напрашивался сам собой: бесчестный бастард, что просто так продал дочь за влияние Ворона.