Бесценная звездная пыль

Юри любил небо, хотя ни разу в жизни не видел его по-настоящему. Здесь, на его родине, в этой темной, тихой, пронизанной звенящей утратой земле, небом была призрачная черная вуаль, ниспадавшая с ветвей великого Древа и расстилавшаяся от горизонта до горизонта. За ней почти не было видно ни облаков, ни солнечного света, и уж конечно — никаких звезд. Папа часто рассказывал Юри про звезды, живые небесные тела, что в древности повелевали судьбами богов и людей и что даже теперь сияли в иных, свободных и ясных, небесах ледяными искорками. Еще о звездах любил говорить дядя Гай — он часто хвастался, что в юности знавал парочку, а еще был дружен с человеком, воле которого подчинялись движения всех светил. Тетя Реллана обычно добавляла к этому, что из них прекраснейшая — луна, царица безбрежного космоса, а маленькие звездочки — лишь ее слуги. Наверное, она была права — всем было известно, что в Землях Теней нет более могущественной и мудрой волшебницы, — но Юри все равно хотелось увидеть звезды сильнее. Ну или хотя бы снежинки — в их танце, как слышал мальчик, тоже было нечто прекрасное и неземное, но его дом, застывший в неизменном позднем лете, не знал метелей и вьюг — лишь затяжные, тоскливые дожди. В дни, подобные сегодняшнему, когда он не мог подняться с кровати, Юри нередко развлекался тем, что наблюдал за дождевыми каплями, играющими друг с другом в догонялки на витражном стекле окна его спальни в соборе Манус Метир. Он бы с удовольствием почитал — резные полки из темного дерева в соборной библиотеке ломились от всех мыслимых и немыслимых книг, — но боль отвлекала слишком сильно. Конечно, ни первый повелитель Годфри, ни воин-птица Орнис, ни прочие его любимые герои из сказок не сочли бы это достаточным оправданием, но Юри не был героем, он был… просто Юри. Больным сыном графа, у которого часто не получалось устоять на ногах из-за страшных синяков и который мог истечь кровью насмерть от обычной царапины, которую кто-то другой бы даже не заметил. Мальчик терпеть не мог такие мысли — каким-то образом они заставляли его чувствовать себя еще меньше, чем он был на самом деле. Он не злился на папу, когда тот не отпускал его гулять с Йолан в лесу у собора, или на дядю Гая, когда тот не разрешал поездить с ним верхом на Гее, но он злился…на что-то. Сначала он думал, что на себя, но доктор, иногда приходивший к нему, сказал, что болеют даже боги, и что все это от того, что мир очень сильно сломан. Злиться на целый мир Юри не мог, да и не хотел, так что горькая обида оставалась висеть, как туман над рекой в безветренный день, и не находила выхода. Стараясь не размышлять об этом еще больше, он вперился в окно с особенным упорством — и не то, чтобы на улице кончился дождь или как-то изменился привычный пейзаж, но нечто интересное все же случилось. Внизу, за пеленой влаги, мелькнуло что-то красноватое, и Юри приободрился. Красные плащи носили сэр Мессмер, красивые рыцари из большой библиотеки — и его доктор. Доктор мальчику нравился. Во-первых, потому что после его визитов всегда становилось лучше, пусть и немного. Он делал вещи с трубками и иглами, а еще какие-то огненные штуки — папа говорил, что это тоже магия, просто не такая, как у них, — которые сначала казались очень страшными, но от которых затихала боль и кровь переставала течь из ранок, так что Юри решил не бояться. Во-вторых, именно доктор, чтобы отвлечь своего тогда еще совсем маленького пациента от танца жгучих огненных змеек на коже, рассказал ему сказку, ставшую самой любимой — историю о храбром воине, который стал спутником могучего духа-птицы и взмыл на его крыльях в небеса. Конечно, у людей и мест в той истории были очень странные имена, а еще там ничегошеньки не было про золото и благодать, как в тех сказках, к которым привык Юри, но какое это имело значение, если можно было представлять себя летающим героем, лежа перед сном в постели, а потом засыпать — и переживать эти мысли заново, но на этот раз уже почти – почти — наяву…? Но в-третьих — и в-главных, — мальчик любил своего доктора, потому что тот был настоящим драконом. На голове у доктора были высокие, почти прямые рога, кожа у него была смуглая, а глаза — цвета ядовитого болота, а вовсе не золотые или серо-голубые, как у всех остальных вокруг. Еще до сказки о воине-птице любимой историей Юри была легенда о Годвине Золотом, таком сильном, честном и храбром полубоге, что он сумел подружиться даже со своим злейшим врагом, грозным драконом Фортиссаксом, и эта искренняя дружба остановила войну. В той истории Фортиссакс и его сестра научились превращаться в людей, чтобы не разлучаться со своими новыми друзьями — а значит и доктор наверняка сделал так же, и поэтому он теперь вот такой. Гордый тем, что разгадал чужую загадку, мальчик даже поделился своими размышлениями в прошлый раз, когда сильно болел и доктору пришлось приехать к нему из Крепости. Тот долго смотрел на него, а потом спросил, отчего сын графа считает его именно драконом, если в их землях живет несчетное число иных рогатых созданий. — Ну нет, это совсем не так работает, — уверенно ответил Юри. — У всех остальных рога, как у статуй в большой библиотеке, их много и они все завитушками. А у тебя рога драконьи, и сам ты тоже дракон, вот! — Ну, дракон — так дракон, — согласился тот с улыбкой, но мальчику все равно показалось, что доктора отчего-то сильно расстроили его слова. В этот раз Юри расстраивать доктора совсем не хотел, так что стойко вытерпел и иголки, и трубки, и даже огненных змеек. К сожалению, даже после процедуры боль не ушла достаточно, чтобы позволить ему свободно двигаться, но теперь он мог приподняться и дотянуться до полки рядом с кроватью, чтобы наконец показать доктору таящееся на ней сокровище — звездный светильник. Причудливая лампа из серебра и кусочков цветного стекла всех оттенков синевы и лазури был присланным из Энсиса подарком на его недавно минувший седьмой день рождения, но Юри полюбил его вовсе не за то, каким удивительным и красивым он выглядел в дневном свете. Нет, настоящее чудо крылось в другом — когда лампа зажигалась на ночь, стены и потолок спальни расцвечивали не просто переливы света, а целые плеяды далеких созвездий. Светильник рисовал карту звездного неба, и это был самый прекрасный подарок, о котором Юри только мог мечтать. Он попросил доктора погасить свет, а потом сидел и рассказывал ему все-все, что вычитал в книгах про звезды, то и дело указывая пальцем на их искусственные копии, рассыпанные по стенам его комнаты, пока усталость от долгой болезни и облегчение отступающей боли не взяли вверх и мальчик не соскользнул в дрему, закутавшись в чужой алый плащ.

***

Даже по меркам сумрачных и слякотных Земель Теней последние дни отличались никудышной погодой — затяжные дожди лили стеной больше недели, и от такого обилия влаги отсырели, кажется, не только каменные стены собора, а даже само его глубокое нутро. Пронизывающая прохлада была повсюду, но вопреки — а может быть наоборот, благодаря — этому на открытой соборной галерее сейчас расположилась небольшая группа людей. Двое стояли в арочных проходах, ведших в сумрак внутренних помещений — мрачная женщина в полуночно-черных доспехах и белобрысый мужчина в потрепанной броне пехотинца. Друг на друга они старались не смотреть, вместо этого в ироничной синхронности сосредоточившись на другой паре, расположившейся за установленным в галерее чайным столом. Первый из них, бледный чародей в изысканной мантии, украшенной замысловатым воротником, механически размешивал чай в своей кружке, явно нисколько о нем не заботясь — все его внимание было приковано к собеседнику, облаченному в алое мужчине весьма экзотической внешности. Но чародея не волновали ни чужие рога, ни острые уши, ни иногда показывающиеся из-за тонких губ длинные клыки — он с величайшей серьезностью слушал то, что ему говорили. — Если я и могу пересмотреть свои прогнозы, то только в сторону ухудшения, — объяснял рогатый мужчина. — Это не прерванная ремиссия и не разовая реакция на внешнее воздействие, это устойчивая негативная тенденция. Его организм не справляется с ростом уже сейчас, и дальше будет хуже. — Насколько хуже? — спросил чародей так, словно пепел забил ему горло. — Я бы назвал чудом уже то, что нам до сих пор удавалось избегать фатальных внутренних кровотечений, — рогатый слегка поежился, то ли от сырости, то ли от устремленного на него пронзительного взгляда. — Но, когда таковое произойдет… я не хочу лгать, мои методы не будут достаточно эффективными. — Ваши методы — это единственное, что до сих пор дает результат. Ни парфюмеры, ни жрецы с их молитвами… сэр Аспид, пожалуйста! — чародей наклонился вперед, с резким звоном поставив кружку на чайный столик. — Если даже вы, наш лучший знаток проклятий, опустите руки, то мой мальчик… — Его болезнь — земной природы, и вы это знаете, — мягко прервал его названный Аспидом. — Да, она почти наверняка берет свои корни в… неестественном происхождении вашего сына, но по сути своей это — коллапс плоти в рамках законов физиологии, а не влияние Внешних Богов. Пламя мессира способно выжечь любую порчу, но оно не всесильно, и единственная помощь, которую я могу оказать дальше — это помощь мирского врача. Он медленно покачал головой, прикрыв болотно-зеленые глаза. — Эта болезнь лежит за пределами известной медицины, и моих знаний недостаточно, чтобы подарить вам чудо. Простите, граф. — Не извиняйтесь, друг мой. Вы сделали больше, чем кто бы то ни было… для нас обоих… — голос графа прервался; он прижал к дрожащим губам тонкие пальцы в темной перчатке, а его глаза сверкнули, как драгоценные камни. Женщина в арочном проходе пошевелилась — горе господина вызывало в ней глубокое беспокойство, но она не находила способа, которым могла бы сейчас быть ему полезной. У врага, противостоявшего им, не было плоти и крови, его нельзя было разрубить даже самой острой катаной, и это заставляло женщину чувствовать себя беспомощной — и более, чем на что-либо, злиться на собственное бессилие. —…вы можете сказать, сколько еще у нас времени? — тихо спросил граф. Вернувшийся к нему голос звучал надломлено, как хрупкий лед по весне. — Не так уж много, — Аспид снова поежился. Короткий ответ повис в глухой тишине, и он в конце концов добавил, — он держится стойко, ваш мальчик. Так увлеченно рассказывал мне сегодня про звезды… — Небесные тела священны… и служат вдохновением для любого чародея, — хотя на галерею почти не попадал дождь, лицо графа блестело от влаги, как омытые ливнем камни собора. — Не самый худший выбор священного. А я никогда не обращал на них внимания… — Аспид обернулся, чтобы бросить взгляд на затянутое естественными и рукотворными тенями небо – …пока они еще были. …когда рогатый доктор покинул собор в сопровождении потрепанного пехотинца, серые сумерки уже сгустились достаточно, чтобы считаться настоящей ночью. Погода не улучшилась — двое мужчин ехали верхом сквозь лившиеся с неба потоки воды, и даже обступавшие их вековые деревья нисколько не помогали укрыться от дождя. — А вы сами давно звезды-то видели, господин? — спросил внезапно пехотинец, его хриплый голос вплелся в шелест падающих капель еще одним гармоничным шумом. — Не помню. Почему ты спрашиваешь? — Да у меня графский мальчонка из головы не идет… ну вот я и попытался припомнить — а отсюда небо вообще было видно хоть когда? Ну, до теней? — Энир-Илим — это не ваше Древо Эрд, Брамт. Он не засвечивал все вокруг, как фонарь, — в полумраке этого не было видно, но пехотинец — Брамт — знал своего господина достаточно хорошо, чтобы живо представить, как тот закатил глаза. — И прежде, чем ты спросишь — нет, Древо Упадка тоже никогда не светилось. — Получается, было и небо, и звезды. И наверно все еще есть — там, над вуалью… — Конечно. Но даже Раух недостаточно высоко, чтобы любоваться оттуда звездами. По крайней мере, не теперь, — доктор еле слышно вздохнул в сырую ночь; звук, полный горькой потери, был едва различим, но все равно прошелся по сердцу его спутника ударом раскаленного кинжала. Разговор затих, всадники ехали через тьму молча, лишь дождь шумел в лесу вокруг да чавкала под копытами их коней размытая грязь дороги. Брамт пытался отогнать мрачные мысли, но они все лезли в его разум, как мухи лезут на свежее мясо, оставленное на солнце в жаркий день. Где-то в череде этих мыслей одно лучезарное Древо сменялось другим, черным и искореженным, золотая столица рассыпалась в сожженные руины города у подножия великой башни, а маленький сын графа, появившийся на свет против воли природы, играл на опустевшем поле битвы в величайших героев обеих сражавшихся там сторон и не делал меж ними различий. Рога и змеи, копья и колья, варвары с регентами-львами и воители… летавшие в поднебесье… на чужих крыльях. — Господин! — окликнул Брамт доктора, теперь ехавшего чуть впереди. — Господин, вы ж не сильно расстроитесь, если я сломаю одну мерзкую рожу...?

***

Сэр Эдредд, комендант Форта Порицания, вне всяких сомнений был уважаемым человеком. Возможно, он не принадлежал к самым сливкам столичного общества, как те надутые и разряженные в пух и прах «рыцари» из свиты главнокомандующего, но кровь, текшая в его венах, все же была не последнего качества. О нет, комендант был знатен, благословлен золотом благодати и, что важнее всего, отмечен славой собственных деяний. Когда его род — одним из первых на плато Альтус! — присягнул на верность Вечной Королеве, именно Эдредд, достойнейший старший сын, встал под знамена повелителя Годфри с оружием в руках. Так его жизнь превратилась в нескончаемую священную войну во имя Древа Эрд — войну, во время которой он вычистил столько различной грязи, что снискал личное внимание королевской семьи. Его отправили в Белурат, как одного из лучших — и этим Эдредд гордился даже сейчас, спустя много лет, проведенных в забвении и тенях. Как бы то ни было, даже если крестовый поход и был проклят, рогатая погань, до сих пор порой ползавшая по призрачным равнинам, была проклята куда больше — а все проклятое нуждалось в очищении. У коменданта и его форта все еще было много работы. Сегодня, впрочем, от работы его отвлекали — и не что-нибудь, а самая нижайшая, паскуднейшая дрянь. Сначала до его кабинета долетел шум с внутреннего двора — само по себе это не было необычно, приговоренные к очищению часто голосили на всю округу во время казни, но, прислушались, комендант понял, что мешали ему чьи-то гневные крики, а вовсе не жалобные стенания боли. Раздраженный тем, что кто-то из солдатской челяди посмел потревожить его своими мелочными сварами, Эдредд покинул покои и отправился на звуки, готовый вынести дисциплинарное взыскание — но картина, открывшаяся ему во дворе, была совсем не тем, что он ожидал увидеть. Его люди собрались у входа в крепость небольшой толпой, которая и издавала поганый гвалт — многие к тому же держали оружие на изготовку, но никакого порядка в их построении не наблюдалось; это была попытка запугивания, а не преддверие сражения. Причина всеобщего негодования была здесь же — в воротах, вальяжно привалившись к каменной стене, стоял какой-то отброс из пехотного штрафбата. Уже одно это было возмутительно — Эдредд лично отбирал контингент в свой форт и никогда не позволил бы подобному мусору даже ступить на его порог не в цепях, — но спустя секунду, присмотревшись, он осознал, что все еще хуже. — Вонючий роговестский прихвостень, — комендант едва сдержался от того, чтобы крепко выругаться, узнав наконец визитера в лицо. По крайней мере это объясняло, почему солдаты не решились сразу разобраться с ним — этот конкретный отброс прислуживал любимой зверушке главнокомандующего, а потому его отправка в очищающий костер могла быть чревата последствиями. Впрочем, гнев сэра Мессмера мог служить щитом лишь до определенного предела — и штрафник сейчас был к нему очень близок. Гори оно все, терпеть предателя прямо перед собой Эдредд не собирался. — Пшел вон отсюда! — гаркнул комендант, перекрывая шум толпы. Его голос подействовал, как удар кнута — солдаты у ворот резко заткнулись и шарахнулись в стороны, дабы не попасть под горячую руку командира. Неподвижным остался только штрафник — он все так же торчал у стены, лениво обводя окружение скучающим взглядом. — Неа, — протянул он, когда между воротами и комендантом форта больше не осталось ни единой души. — Что значит «неа», — видит благодать, если белобрысый ублюдок не уберется восвояси сейчас же, то Эдредд прикажет его казнить. Показательно. Главнокомандующий наверняка воспримет это с пониманием, если вообще обратит внимание… — То и значит, — штрафник небрежно пожал плечами, наконец отлипая от стены. — Мне нужна одна штука для знакомого парнишки, и ты умеешь ее делать. Не уйду, пока меня не научишь. От такой наглости у коменданта на мгновение пропал дар речи. Как смеет эта тварь, эта порченная, преступная падаль, бегающая за лишенной благодати рогатой скотиной, не просто являться к нему, но и чего-то требовать? — Убейте его, — бросил было он солдатам, сгрудившимся у стен, но окончание приказа потонуло в злом лающем хохоте. — И это про тебя-то народ говорил, что, мол, весь из себя герой, стоявший рядом с лордом Годфри? Тьфу, — отсмеявшись, штрафник смачно плюнул на брусчатку, прямо под ноги Эдредду. — А ты, герой эдакий, такую жопу отожрал, что теперь можешь только сидеть на ней да тыкать пальцем своим крысюкам, в какую сторону им махать заточками. Кто-то в толпе захихикал, но звук сразу же смолк под бешеным взглядом обернувшегося коменданта. — Не хочу мараться, — прорычал он. — Так ты не только трус и слабак, но еще и чистоплюй? Ха! — штрафник широко усмехнулся, но мнимое веселье схлынуло почти сразу, оставляя лишь мрачную сосредоточенность. — Значит так. Или ты соглашаешься учить меня нужной мне хрени, или я рублю тебя в лапшу, пока ты не согласишься. И если ты, дерьма кусок, решишь за кого-то спрятаться, то я сначала порублю всех, кто стоит между нами. Он выпотрошит этого ублюдка, подумал Эдредд. Здесь и сейчас, своими руками. А потрошенный труп повесит на воротах форта в назидание — и для его рогатого хозяина, и для своих собственных людей, явно желавших понаблюдать за дуэлью сильнее, чем исполнять отданный им проклятый приказ. Ну ничего, с этим предательским сбродом он тоже разберется, позже, а пока… Привычка всюду носить с собой оружие, ставшая частью натуры, теперь сослужила Эдредду добрую службу — парный клинок он выхватил в мгновение ока. Толпа солдат во дворе — их стало больше, видимо весь форт сбежался поглазеть на редкое зрелище — окружила бойцов большим овалом. Осознав, что его вызов приняли, штрафник расплылся в хищном оскале, больше подходящем голодному волку, чем человеку; в его руках, словно из ниоткуда, возник боевой щит — до этого оружие, похоже, пряталось за его спиной, которую в свою очередь скрывала арка фортовых ворот. Ни один из дуэлянтов не бросился в атаку сразу же — вместо этого они принялись кружить по двору, обходя друг друга по широкой дуге с обманчивой медлительностью. Толпа притихла, и теперь было слышно, как шаги закованного в броню коменданта отражаются эхом от каменных стен; его противник, напротив, двигался почти бесшумно. Рыцарь не выдержал ожидания первым — он вдруг резко рванулся вперед, нанося мощный тычок парным клином. Его противник не уклонился, вместо этого принимая атаку на щит, но, когда Эдредд продолжил свой натиск, его оружие рассекло только воздух — секундного промедления после отраженного удара было достаточно, чтобы штрафник оказался вне его досягаемости. Эдредд вновь перешел в наступление, на сей раз в вихре размашистых ударов, быстрых и беспощадных, как шторм из клинков. Увернуться от всех них сразу было бы невозможно и на более открытом пространстве; успешно избежав несколько первых ударов, штрафник вновь поднял щит. Тот выдержал, но теперь вместо того, чтобы вновь отступить, его владелец атаковал замешкавшегося рыцаря уколом длинного шипа с нижнего края своего оружия. Удар попал в цель — Эдредд пошатнулся, но тут же ответил рубящей контратакой, предупредить которую его противник уже не успел. Двое разошлись снова под свист и улюлюканье толпы: рыцарь хромал на правую ногу, а рваный плащ штрафника окрасился кровью на левом плече. Комендант форта выругался про себя — полученная им рана оказалась серьезнее, чем ему подумалось в первые секунды. Поврежденная нога болела, опираться на нее полноценно больше не было никакой возможности — и для его стиля боя, полного быстрых движений и уворотов, это была критическая проблема. Состояние штрафника тоже выглядело удручающим — крови на плаще с каждой секундой становилось все больше, — но он держал свое оружие правой, здоровой, рукой. Это идиотское представление, решил Эдредд, пора было заканчивать, пока события не приняли совсем уж некрасивый оборот. Рыцарь почувствовал, как неземное, первородное тепло пронизало его до костей, когда он призвал древнюю силу, бывшую в его распоряжении еще со времен первого повелителя. За спиной Эдредда распахнулись крылья из света и золота, отрывая его от земли. Еще доля секунды, чтобы вернуть себе ясность мыслей, замутненных мимолетным прикосновением к божественному — и он устремился к противнику сверкающей смертоносной спиралью. К сожалению, на этот раз белобрысый ублюдок решил не полагаться на щит и метнулся в сторону — достаточно быстро, чтобы избежать попадания. Жалкая попытка отсрочить неизбежное — комендант не собирался и дальше играться с ним; он обрушил на штрафника шквал атак, заставив того отступить, а затем снова взмыл вверх, чтобы наконец положить конец сражению последним сокрушительным ударом… и в этот-то момент все пошло не так. Штрафник вдруг вскинул руку — что-то металлическое блестнуло между его пальцев — и шею Эдредда пронзило острой болью. Потеряв концентрацию, он рухнул на землю, проклиная недостаточно высокий горжет и свой шлем, оставленный в личных покоях. Метательный нож торчал из его горла, превращая каждый вдох в булькающую кровью пытку. Комендант попытался подняться на ноги, но не успел — его противник уже стоял над ним и без колебания обрушил на него удар колющего щита. А затем еще один. И еще. И еще. Попытки сопротивления не дали результата — парный клинок выбили из рук Эдредда сразу же, и даже его рыцарская броня не могла дать полноценной защиты в столь невыгодном положении. Когда избиение наконец прекратилось, он остался лежать на брусчатке в крови и грязи, едва способный пошевелиться. Штрафник присел на корточки рядом, грубо сгреб волосы коменданта здоровой рукой и повернул к себе его голову. — А теперь давай еще раз, говноед, — сказал он самым задушевным тоном, и свежая кровь блеснула в уголках его широкой ухмылки. — Я хочу уметь делать такие же крылья. Научишь? Лишенный какого-либо выбора, побежденный и раздавленный, Эдредд смог лишь молча кивнуть.

***

Сон Юри, неглубокий и неспокойный, то и дело перемежался волнами боли, вытаскивающими его из небытия. В последнее время он редко отдыхал — но и редко по-настоящему бодрствовал, застыв в душной, лихорадочной полудреме, смазывавшей проходящие дни в один, без начала и конца. Мальчик знал, что это его болезнь, ведь так уже бывало раньше, но никогда прежде ему еще не было настолько тяжело — и так долго. Иногда сквозь окружавшую его пелену он видел силуэты и слышал тихие голоса — его папа и доктор, который теперь, кажется, чуть ли не жил в их соборе, — но не мог сосредоточиться достаточно, чтобы понять, о чем же они все время разговаривают. Порой, обычно после медицинских процедур, пелена немного отступала, но даже это не было настоящим облегчением — Юри забыл, когда в последний раз твердо стоял на ногах или читал книгу без посторонней помощи. К счастью, у него все еще была Йолан: женщина, находившаяся при его постели почти неотлучно, никогда не отказывала в помощи — или в том, чтобы в сотый раз прочитать ему вслух историю о небесах или крылатых героях. Йолан и была той, кто окончательно разбудил его этой ночью. — Проснитесь, юный господин, — ее голос, мягкий, как бархат, казался естественным порождением окружающей тьмы. — Проснитесь, пора идти смотреть на звезды. Звезды…? Юри медленно заморгал, не понимая, действительно ли она это сказала, или это его безгранично усталый разум шутит над ним злые шутки. Ведь звезд не видно за теневой вуалью. На них нельзя просто так посмотреть… — Проснитесь, пора идти, — а это уже был голос доктора. Доктор, как Юри знал наверняка, никогда не стал бы обманывать его. Собрав в кулак всю свою волю, мальчик открыл глаза и потянулся к сидящей на краю его постели Йолан. Женщина подхватила его на руки легко, как пушинку — мир вокруг расплылся и закружился, а когда он хоть немного встал на место, они уже были не в спальне, а на крыльце собора, в холодной и влажной ночи. Прохлада успокаивала лихорадку, но мокрым воздухом было тяжело дышать; Юри почти захотелось вернуться обратно, но данное ему обещание перевешивало и боль, и удушье. Кроме него и Йолан на крыльце еще были доктор, его папа — он смотрел на Юри с выражением, имени которого мальчик не знал, но от которого у него разрывалось сердце, — и еще один человек, мужчина в солдатской форме с очень светлыми неряшливыми волосами. Этот мужчина всегда ходил следом за доктором, но больше ничего о нем маленький сын графа не знал. — Вы уверены? — спросил папа Юри прерывистым шепотом. — Уверены, что последствия не будут… — Это уже не важно, — ответил доктор, и граф отвернулся, закрывая лицо руками. Мальчик подумал спросить у отца, почему он плачет, но говорить и дышать одновременно было слишком уж тяжело. — Ты же хотел посмотреть на звезды, правда? — мягко продолжил доктор, обращаясь на этот раз к Юри, и мальчик упорно кинул. — Хорошо. Подойди сюда. Последнее он сказал светловолосому солдату — тот и правда подошел… а затем Йолан нежно передала сына графа ему в руки. Хватка у мужчины оказалась такой же бережной и аккуратной, хотя пахло от него совсем иначе, не глубокой вечной ночью, а чем-то землистым и, вроде бы, металлическим. — Это Брамт, мой телохранитель, и я доверяю ему, как себе, — вновь обратился к Юри доктор. Немного растерянный, мальчик обернулся на отца — тот все еще плакал, но больше не отворачивался. — Ты увидишь их, мой милый… обязательно, — и граф кивнул светловолосому мужчине. А потом произошло чудо. Яркое, чуть красноватое золото вспыхнуло, освещая ночь, и вокруг Юри сияющим щитом соткались призрачные крылья. Это было настолько похоже на сцены из его любимых сказок, что мальчик почти разуверился, что не спит. Он медленно протянул дрожащую руку, чтобы коснуться крыла — оно было приятно-теплым, не бесплотным, но и не вполне материальным. И совершенно точно настоящим. — Красота, а? — усмехнулся державший его мужчина, голос у него был приятный, но чуть хриплый. — Держись, малец. Сейчас узнаешь, зачем они. Крылья распахнулись мощным движением, поднявшись порыв ветра, взъерошивший волосы Юри. Еще один взмах — и земля под ногами ушла вниз; мальчик изо всех своих увядающих сил вцепился в чужой плащ, но в этом не было нужды — держали его все так же крепко. Они поднимались все выше и выше — над темным лесом, над громадой собора в черные, ночные небеса. Страшно не было, но в этой темени нельзя было увидеть ничего, кроме теплого золота крыльев, и дышать с каждым мигом становилось все тяжелее — Юри уже начал думать о том, чтобы как-то попроситься обратно на землю, и тут его обволокло странное ощущение, словно бы он, забредя в дальний угол библиотеки, угодил лицом в паутину, только сейчас эта паутина будто бы обволакивала все тело, и вызывала она не отвращение, а словно бы глубокую… печаль? Но ощущение схлынуло: вечные тени, без которых невозможно было представить себе небо, вдруг расступились вокруг — и в этот миг Юри разом позабыл и о боли, и об удушье, и обо всем, что осталось под вуалью внизу. На золотых крыльях они скользили над облаками, а над их головами сияли звезды — колкие льдистые искорки, и другие, синие и ярко-лазурные, а за ними расстилалась бездонная чернота, расцвеченная тут и там туманностями неземных оттенков, для которых не было слов в человеческих языках. Другую половину небосвода занимала луна — от ее ошеломляющих размеров молочной белизны все прочие светила казались крошечными. За луной вроде бы виделась какая-то тень, но ее мальчик не успел рассмотреть, потому что одна из звездных искорок внезапно сорвалась с места и устремилась вниз серебряным росчерком. За ней последовала еще одна — а за ними еще и еще. Звездный каскад падал на землю сияющим дождем, и, глядя на это, впервые за много-много недель Юри плакал от радости, а не от боли. Видение звезд не покинуло его ни пока светловолосый мужчина нес его через тени и тучи обратно к земле, ни в глубоком, спокойном сне, в который маленький сын графа провалился уже на руках отца, в соборе Манус Метир. Оно не покинет его более никогда.

***

По старой традиции, принесенной крестоносцами из-за моря, часть земли возле собора была отведена под кладбище — долгое время пустовавшее. До сего дня. Похороны собрали небольшое, но все же скопление народа. Над маленькой, только-только засыпанной могилкой с надгробным камнем из синего карианского гранита читал молитвы Древу Эрд священник — изысканные доспехи и алый плащ выдавали в нем не обычного жреца, а рыцарского капеллана. Голос капеллана иногда запинался, а сам он то и дело теребил или свои длинные светлые патлы, или прораставшие местами из щелей в броне колючки. Он не верил в то, что говорил, или в бога, к которому взывал — но прочие гости печальной церемонии, разделявшие это неверие, не сделали ничего, чтобы на него указать. Важно было намерение и память — это было то, что ценили жители погребенной в забвении земли, кем бы они ни были. Боги и их милость давно перестали иметь значение. Помимо капеллана, ближе всех к могиле стоял чародей в темной траурной мантии. На его лице не было видно слез — оно застыло, как посмертная гипсовая маска, а его глаза, вперившиеся неотрывно в надгробие, казались тусклыми безжизненными стекляшками. Под руку чародея поддерживала женщина в бездонно-черных доспехах; ее лицо опухло, как от рыданий, но выражение могло соперничать в жесткости с могильным гранитом. Чуть поодаль собрались остальные гости: ослепительной красоты женщина в темно-синем и алом; неестественно бледный мужчина с лихими усами, единственный из всех сидящий на вынесенном из собора стуле; светловолосый пехотинец в старой броне, и еще один красный рыцарь, одеждой похожий на капеллана, но отличавшийся от него высокими рогами на голове и смуглой кожей. После священника заговорила прекрасная женщина — в ее словах о звездах и судьбе было больше веры, но чародей, стоявший у могилы, услышав их, скривился, словно от сильной боли. Его спутница крепко обняла его за плечи, а усатый мужчина лишь тяжело вздохнул — ему, искусственному созданию из магии и ртути, нечего было сказать на человеческой церемонии прощания, пусть даже погребенный сегодня мальчик был ближе к нему по своей сути, чем к любому из собравшихся. Пока леди Реллана повторяла ритуальные фразы, командующий Гай скорбел молча — но от того не менее искренне. Последним был рогатый рыцарь. Он подошел к могиле, опуская на нее букет сухоцветов с замысловато переплетенными стеблями, и произнес на языке, отличном от до сих пор звучавшего в этом месте, но столь же понятном всем присутствовавшим: — Да вознесет тебя к небесам изначальная спираль, сын земель у подножия великой башни. Небо встретило его слова молчанием — там, наверху, не было ничего, кроме туч и глубоких теней.