Тут я больше не нужен.

Сроки выхода нового альбома были чуть ли не на грани. Работа переключилась в быстрый темп, дабы наверстать упущенные практики из-за ленивого басиста, довести вокальные партии до идеала, сделав из реп-ведущих конфетку, хоть и в помятой оболочке, и отучить барабанщика каждый раз выбрасывать палочки вне своего «острова» от сильных эмоций. Последнее досаждало фронтмену больше всего, ибо как раз-таки эти деревянные орудия убийства летели прямо в него. Всё это и без того было нервирующим и сложным, однако летальным для этой ситуации стало то, что между участниками царила гнетущая атмосфера. Влюблённые пташки, что до этого не отлипали друг от друга и без умолку верещали, в ключевую репетицию вдруг замолчали. Тем не менее это не мешало — лишь до одного момента… Очередной проигрыш «Lost and Found» стал роковым для нервов Джисока. Всё шло гладко, пока не прозвучал мелодичный голос Чонсу. У Кима был особенный голос… Он напоминал соловья ранней весной, что радовал под окнами окружающих жителей. Квака всегда успокаивал тембр старшего: он слушал его партии до конца, не мешал записи и даже не давал никаких комментариев, покорно и тихо слушая каждую ноту. Но в этот раз он запнулся. Один неправильный рифф — и вся музыка замолкла, как и голос возлюбленного. Тишину лишь прерывало тихое гудение комбоусилителей для гитар и стук сложенных барабанных палочек. Ребята вокруг смотрели на Джисока с явным вопросом в глазах, но ведущий гитарист так и замер, уткнувшись в одну точку. Всё в нём будто оборвалось: где-то под рёбрами стало пусто, как будто кто-то выдернул звук прямо изнутри. Стал было лидер набирать воздух, чтобы сказать: «Ничего страшного, сыграем ещё раз», — как осёкся, видя, что Квак снимал с себя ремень вместе с гитарой. В следующую минуту гитара была опрокинута на диван, а гитарист ушёл… Молча. Теперь пришла очередь Чонсу ловить на себе чужие взгляды, только вот тот оставался холоден, тихонько протирая пыль с синтезатора краешком рукава. Джисок буквально выбежал из здания звукозаписи, обрывая своё дыхание к чертям. На улице стало легче… когда кислород проник в лёгкие с полным вздохом. Квак прижался спиной к стене, переводя дух, макушка следом стукнулась о бетон, выбивая из себя путающиеся мысли. На следующий выдох Квак закрыл глаза и постепенно выравнивал дыхание, используя технику с глубокими вдохами через нос и медленными выдохами через уста. Он никогда не думал, что голос возлюбленного начнёт на него действовать как триггер… Но всё же ведь было хорошо до этого… Что он сделал не так? Неужели он старался недостаточно для этих отношений? Неужто он был не тем, кто нужен Чонсу?.. Квак сам начал смеяться со своей наивности, опуская голову вниз. До чего же смешно, что он думал, что эти отношения будут крепиться вечно. — Джисок?.. — привычно тихий голос Хёнджуна, который сложно было спутать. Однако Гаон словно игнорировал его отклик, продолжая тупиться в одну точку. На его лице всё так и теплилась улыбка, но не та, что обычно, — горькая, жалкая и противная для него. Она была почти ненастоящей, искренность лишь заключалась в том, что ему было смешно с себя. — Что с тобой?.. Хан подошёл ближе, уложив руку на плечо Джисока, он чуть раскачал его из стороны в сторону. Это было нехарактерно для него, ведь он будто избегал физического контакта, но тут сам начал именно с него. — Всё нормально. — Врать нехорошо, Джисок, особенно самому себе, — Хёнджун говорил спокойно. Это была справедливая правда, но Квак слишком горд, чтобы принять своё несчастье. — У вас с Чонсу что-то случилось? — Это не твоё дело, — Гаон резал продольным лезвием своей колкостью, но благо Джунхан имел иммунитет к такому, имея свою родную скептичность. — Ничего не случилось. Я просто устал, переутомился, перенервничал… что там ещё… Пока Джисок перечислял возможные варианты, он водил глазами поверху из стороны в сторону, закрепляя движение идентичными жестами руками, но тут и ежу понятно, что он просто пытается отмазаться от вопроса. — Вы расстались? Ведущий вопрос Хана попал точно в цель — по координатам к середине сердца Гаона, и оно с треском пропустило удар. Хёнджун был слишком умён для таких вещей, поэтому и считался хорошим собеседником и поддержкой. Джисок молчал, отводя взгляд куда-то в сторону, и по его избеганию всё стало понятно. — Ясно, — подытожил Джунхан. — Пошли, я тебя покормлю, и ты мне всё расскажешь. Хоть первое время Квак упёрто отказывался от какой-либо еды на сегодня, Хан потом с ухмылкой наблюдал, как тот уплетал острую лапшу напротив, периодически ругаясь на остроту, но теперь-то его взгляд наконец раскрылся. От горячего бульона словно впервые за долгое время стало тепло — не в теле, а где-то глубже, там, где всё это время было холодно. Острая еда — прямая дорога к счастью, ведь организм воспринимал жжение внутри как лёгкий стресс, поэтому и вырабатывал эндорфины, чтобы справиться с ним, что приводит к чувству эйфории и улучшению настроения. Джунхан знал, как действовать, поэтому снова попадал прямо в цель. Интересно, не пробовал ли он когда-нибудь играть в дартс с такой точностью? Проблема возлюбленных заключалась только в том, что Джи слишком резок, а Чонсу раним — вот и вышла ядерная смесь. И если раньше это как-то обходилось, то сейчас дошло до пика, и Ким не стал даже слушать Гаона, утопая в своих убеждениях. Со стороны, если так посмотреть, они оба были глупыми, поэтому кто, как не великий Хан Хёнджун, поможет им включить парочку извилин. Сегодня Джисок остался ночевать у Джунхана — оно и не мудрено, ведь больше у первого вариантов не было, иначе это бы значило пересечься с Чонсу, а нового скандала не хотелось. К родителям — тоже не вариант: у Квака не было времени кататься туда-сюда, на окраину Кёнгидо и обратно. Утро, как и вечер, выходило тяжким, ведь Гаон отказывался как-либо соприкасаться с внешним миром и его пределами. Что уже пугало, ведь он отказался от привычной пробежки, даже когда Хёнджун был готов потерпеть и отправиться на неё с ним; отказывался от своей любимой гитары Снупи и практики на ней, и даже забил на элементарные правила гигиены — не хотел умываться, утыкаясь под одеялом в маленький экран свитча и «Зельды» на нём. — Ты не можешь так проводить весь день, Джисок. У нас на носу новый альбом, мы уже не явились на репетицию. Что Квак проигнорировал. От него лишь исходили очередные клацания мини-джойстиков; лёжа к Хану спиной, он нагло его динамил. Последний же тяжело вздыхал, не зная, что делать с этой депрессивной тушкой. Будто бы решением всех проблем было внезапное появление Чонсу и их важные для Джи разговоры, но сейчас это было невыполнимо. Ничего не оставалось, как просто вытянуть Гаона самому. С тяжёлым грузом на душе Хёнджун встал со своей кровати и поплёлся к его внезапному несчастью. — Вставай. — Я не хочу. — Тебе нужно хотя бы умыться и по-хорошему поесть. — Нет. Джунхан выдохнул. Насилие, судя по всему, неизбежно. — Вставай, — с натягом проговаривал Хан, цепляясь за плечи и руки Квака, дабы стянуть его с кровати. — Оставь меня в покое-е-е… Жалостно выл Джисок в своей привычной манере. Он жмурил глаза и качал головой, пассивно сопротивляясь действиям Хёнджуна, что было, мягко говоря, тщетным. Так что в следующее мгновение корпус Джи с глухим стуком упал на пол. Хан стоял над ним, уперев руки в бока, и смотрел вниз на Квака с неимоверным скептицизмом, пока тот хныкал от боли. — Разбуди меня, когда закончится сентябрь… — последнее, что сказал пострадавший, театрально имитируя свою смерть. — А вот что, если к нам в скором времени заявится Чонсу в поисках тебя? — Хан решил давить на больное, и Джисок, на удивление, моментально отреагировал на родное имя. — А ты неумытый, непомытый и не поевший? Что он тебе скажет? Хёнджун рисковал, выговаривая это человеку с разбитым сердцем, ведь мог загнать его только в более глубокую пучину горя и депрессии, чем есть на данный момент. Однако… Джисок задумался. А потом вздохнул, поднимаясь с пола. Он ничего не сказал — просто отправился в ванную, на что наблюдавший за этим Джунхан смотрел с изумлением. Вот она, любовь какая… сильная штука: любое горе отодвинет на второй план. Наконец Квак пришёл в себя, хоть и частично. Он сделал всё, что от него требовалось Ханом, но всё ещё казался безжизненным и подавленным. И против этого у Хёнджуна не было ни одного антидота… Но была идея. Он ещё час назад написал Чонсу, рассказав ему о состоянии Джисока.

Ким Чонсу

Вы: > «Горе твоё луковое, даже от еды и гитары отказался.»

Ким Чонсу:

«Мы просто поругались.» <

«Я его никуда не бросал.» <

«:(» <

От осознания всего спектра ситуации и глупости Джисока хотелось биться лбом об стену до посинения… Влюблённых же не судят, да?..

Ким Чонсу:

«Я приеду за ним.» <

Оставалось только ждать. Хан ничего не говорил Джисоку про приезд старшего, хотя видел, как тот уже терял всякие надежды на то, что его вообще любят. Он просто знал, что Квак будет рад тому, что его опасения не оказались правдой, а сейчас нервировать его незачем. За раздумьями как раз и раздался стук в дверь. — Можешь открыть? Ключи в двери. Джисок покорно повиновался, нехотя вставая из-за стола. Его глаза выше пола так и не поднимались, но когда он открыл дверь, он внезапно замер. Конечно, он не ожидал увидеть Кима в проёме — Джунхан даже усмехнулся с его реакции. — Кто тебя там бросил, говоришь? — щурясь, выдал Чонсу. Квак ничего не ответил, только молча обнял возлюбленного. Дальше раздавался лишь смех и звуки поцелуев — казалось, так у них всё и решается: лишь через время и только самыми тёплыми жестами.

«Так что мораль была такова: время лечит.

А я…

Я тут уже был больше не нужен.»