All or nothing

      Они достигли точки невозврата.       Обнажённый Пугод спиной лежит на груди Модди, заворожённо глядя на то, как Санчез, держа его за бёдра, медленно вбирает в рот влажную от предъэякулята головку члена. Модди голову Пугода чуть приподнимает, к себе поворачивает, в губы целует отвлекающе.       Вечная борьба за власть.       По правде говоря, Пугод надеется, что это сон, и искренне желает больше не проснуться: слишком приятно ведёт Санчез по внутренней стороне бёдер, слишком правильно переплетаются их с Модди языки, слишком невозможно чувствуется, как ему помогают перевернуться ягодицами кверху, просят низко на ухо их приподнять, в пояснице прогнуться, за талию поддерживая.       Пугод точно сумасшедший, ведь кожу на шее Модди прикусывает неосторожно, пока Санчез по одному влажные пальцы в анальное отверстие вводит, растягивает неспешно, давая привыкнуть, как, наконец, простаты касается, выбивая из Пугода первый громкий стон.       Это не может происходить в действительности: он уверен, что сейчас лежит в кровати в башне на удалённом от материка острове, впервые за несколько дней усердной работы над магнитами дав себе время на сон.       Два голоса в унисон уточняют, готов ли он, и Пугод крепко задумывается, как, собственно, объединились друг друга на дух не переносящие люди.       Модди ему, ладони кладя на бёдра, приподняться помогает, на Пугода смотрит без намёка даже — тот без слов понимает, что нужно делать. Член Модди обхватывает, по длине проводит, смазку распределяя, помогает себе, чувство наполненности пьянящее предвкушая, усаживается сверху на него.       Модди выглядит удовлетворённо, про человека, за спиной Пугода расположившегося, судя по всему, забывает решительно, безраздельным вниманием наслаждаясь, подмахивает, в чувствительную точку попадая прицельно — знает ведь, спустя только лет, каждую деталь чужого тела.       Пугоду нравится: себе в этом признаётся практически без стеснения — об оном речи не идёт: алкоголь из головы любой намёк на совесть вымел. Тело подрагивает мелко, когда рядом с вышедшим почти до головки членом Модди знакомые пальцы вновь появляются. У Пугода зрачки расширяются от осознания неизбежного. Модди его за подбородок прихватывает, вынуждая в глаза смотреть, убеждает тихо: «Расслабься, всё будет хорошо». И верить хочется, Санчез его трижды переспрашивает о том, уверен ли Пугод, точно ли не хочет уйти.       Пугод последний вариант изначально не рассматривал.       С Модди у них, на самом деле, долгая история.       Спонтанное знакомство, содействие в попадании на Майншилд, основание Надзирателей, совместная жизнь, погибель во льдах, разлучившая, казалось, навсегда, нескончаемое противостояние, — дай Пугоду волю, и он найдёт тысячу и одно словосочетание, говоря о Модди. Ему часто на незатыкаемость в такие моменты указывали.       Санчез, конечно, в его жизни возник не в сравнение позже. Паренёк откуда-то из параллельного мира, появившийся очень кстати для самого же себя: Пугод был наслышан о том, что Санчезу нравился, что тот его практически в разряд кумиров возводил, и ненароком в долгом разрыве с Модди заинтересовался.       Почему они расстались, к слову, он для себя до сих пор не определил: и Модди стал себя отстранённо вести, и у Пугода времени на отношения становилось всё меньше, и устали они друг от друга невыносимо, не в силах метафорический огонёк разжигать скандалами, привычно бурным примирением завершающимися. Мучить друг друга, встречаясь только в постели, будучи до смерти уставшими, ложась по разные стороны кровати и засыпая мгновенно, не хотелось вовсе.       Нельзя сказать, что с Санчезом выходило сильно легче, однако разница ощущалась остро на первых порах: тот казался Пугоду не столь настойчивым и упрямым, с лишними вопросами не лез и нос, куда не просят, не совал. Казался более стабильным, пока не адаптировался в изменившейся обстановке окончательно. Пугоду не стоило забывать, каким человек, с которым он связался, был изначально.       А Модди наблюдал всё это время — внимательный, пронизывающий до костей взгляд ощущался каждой клеточкой тела. Пугоду его взор, что касания тяжёлых, мозолистых, даже грубых рук по телу. «Любимых и родных», — услужливо подкидывала недостающие эпитеты память.       И всё-таки казалось, что их история окончена, что с Санчезом, несмотря на многие прескверные особенности его характера и нежелание состоять в ГНДР с примешивающейся нелюбовью к государству, находиться стало обыденно.       К тому же, Пугод каждый раз вспоминал тот роковой суд с Модди в пустыне и все события, только подкреплявшие несостоятельность почти угасших чувств, к нему приведшие.       Только неразумное сердце, не научившееся забывать позитивные, тёплые моменты прошлого, само не понимало, к кому тянется больше.       Модди по его щеке пробегается кончиками пальцев, руку на неё кладёт, приблизиться заставляя, шепчет чуть уязвлённо, открыто:       — Я готов закрыть глаза на то, что ты делал с ним все эти месяцы. Только возвращайся ко мне, Пугод.       Больше, чем простые слова, меньше, чем искреннее признание. Его в дрожь бросает от осознания того, что и как именно Модди сказал — совсем уж не в его характере. Да только бежевые глаза, на мгновение, как мираж, возникшие, смотрели осуждающе. Санчез часто невзначай упоминал бывшие отношения Пугода, в чём читалась, вероятно, неуверенность — его до сих пор могут заменить.       Оттого вопрос «Так кого ты выберешь, если тебе предложат?», циничный, правды ради, даже по скромному мнению Пугода, Санчезом, очередную рюмку выпивающим, заданный после глубокого выдоха, пронзает насквозь.       Но Пугод даёт вполне однозначный ответ: «Никого. Либо двоих». В голове планы новой конструкции магнитов ухмылками неясными туманятся.       Ощущения от второго проникающего внутрь члена сложные: Пугод задыхается от переизбытка испытываемых чувств, когда Санчез к нему грудью прижимается, в плечо целует до алого следа, в волосы зарывается, когда Модди ягодицы сжимает сильнее, когда наперебой оба у него спрашивают: «Тебе хорошо?»       Пугод, наверное, воспоминания об этой ночи, если те с алкоголем организм не покинут, затолкнёт подальше, лишний раз не вспоминать стараясь. В сказки он не верит: как бы сильно Модди или Санчез его не хотели (так и хочется заменить на «любили»), признать друг друга в качестве равносильных партнёров гордость им бы не позволила.       У Пугода следы по всему телу, два запаха, смешавшихся на коже, слова чужие, воедино связывающиеся, дыхание в лицо и затылок.       Пугод из двух пар рук выбирается аккуратно, тихо, одежду по комнате собирает как можно быстрее, в зеркало на себя смотрит, жалея, если честно, что проснулся раньше.       Он бы хотел, чтобы его остановили, желал остаться. Насколько честно было бы делить сердце надвое?       Пугод не знает: на Грибной остров улетает, где уже собрание назначил, с участниками ГНДР оживлённо беседует, идеи выслушивает, последние новости обсуждает, воспоминания закрывая на замок.       Он бы хотел думать, что выбрал обоих, хотя на деле не выбрал ни одного из них.