помни имя своё

— Ты помнишь, как тебя зовут? — Меня зовут Джеймс Бьюкенен Барнс. А ты Стив… Стивен Грант Роджерс. Мой друг. Морозная синева во взгляде Баки сменяется тоскливой уставшей серостью. Он тревожно вздрагивает, когда тёплая ладонь Стива ложится на его щёку, как будто ожидая удара, но удара не следует. Шершавой подушечкой большого пальца Стив оглаживает его скулу, и Баки, судорожно выдохнув, льнёт к его руке. Стив никогда не делал ему больно — даже когда Баки сжимал на его шее металлическую руку, даже когда до хруста костей бил его в лицо, даже когда просил пристрелить его, забившись в угол комнаты. Он — пережиток прошлого, чудовище, рождённое во льдах и вскормленное свежей кровью. Он — то, что Стив однажды поклялся уничтожить, он — уродливая голова гидры, корчащаяся сама по себе на сожжённом, истерзанном теле. Зимний Солдат не способен на репликацию, он не представляет угрозы национальной безопасности, он не помнит даже малой части того, что творила с ним Гидра, а потому как свидетель — бесполезен. Он изжил самого себя как машина для убийств, а как человек умер ещё восемьдесят лет назад, когда больше не смог держать глаза открытыми от снега, превратившегося в лёд на ресницах. Стив целует его в макушку, во взмокший лоб, касается губами трепещущих ресниц, будто и сам боится, как бы они не рассыпались ледяной крошкой, прижимается к губам, собирая с них кровавую соль. Он, конечно, рад, что Баки вернулся — практически с того света, в какой уже раз за всё это время? Он, конечно, не обращает внимания на то, что на его рёбрах расцветают бутоны синяков от пропущенных ударов, прежде чем ему удалось его обездвижить, обезопасить в первую очередь от самого же себя. Баки порой желал, чтобы один из его приступов никогда не заканчивался, чтобы ему больше не приходилось возвращаться, а Стиву — ждать у его ног. Но он знает, что у него не хватит смелости не вернуться самому, как и у Стива — спустить курок. Поэтому он отчаянно вжимается губами в ответ, натягивает ремни, которыми были опутаны его руки, шепчет — сними, — и Стив отстёгивает его, вслепую дёргая за застёжки. Теперь это было их реальностью. В шаге от пропасти, всю жизнь по лезвию ножа, все поцелуи с привкусом крови, каждое утро с вопросом в глазах — ты помнишь, как тебя зовут? — и неозвученным облегчением во взгляде, что Баки до сих пор помнил себя и помнил Стива. — Как… Тебя зовут?.. — Баки… Ах… Баки Барнс… Он прогибается в спине, практически задыхается, когда Стив вдавливает его в кровать, гортань упирается в подушку, Баки хрипит, выпуская из лёгких последний воздух, и картинка перед глазами темнеет от недостатка кислорода. Пальцы Стива цепляются за его волосы, сжимают в кулаке так, что затылок прошивает сотней острых иголок. Боль отрезвляет, снова возвращает его из тумана прошлого, где он точно так же вжимал Стива в промятый диван в его бруклинской квартире, выцеловывая выступающие позвонки на бледной спине. Сожми он его чуть крепче, переломил бы хребет, чувствуя под губами сбившийся пульс слабого больного сердца. Стив теперь — лицо Америки, герой, каким всегда хотел быть, ему больше не нужно цепляться за прошлое, не нужно подделывать документы, чтобы попасть в армию и уехать на фронт, преследуя то ли мечту, то ли самого Баки. Он придавливает его к кровати широкой горячей грудью, сжимает металлическую руку, пытавшуюся убить его парой мгновений ранее, и Баки сквозь мутную пелену на глазах смотрит, как напрягаются мышцы на его предплечье, как они перекатываются под гладкой кожей без единого шрама. Стив — суперсолдат, в жизни которого не было места отметинам прошлого, сколько бы увечий ему не нанесли. Так почему он так отчаянно цеплялся за Баки? Почему раз за разом сдерживал его призраков, торговался с ними поцелуями у основания шеи, глубокими толчками бёдер, тяжёлым, хриплым и возбуждённым дыханием прямо в ухо? — Ты помнишь, кто я? — Стив… Стив… Пожалуйста… Это сложно назвать оргазмом — удовольствие мешается с болью в напряжённом плечевом суставе, отдаётся ноющим ощущением в сжатой челюсти. Во рту опять чувствуется привкус крови, уголки глаз становятся мокрыми от подступивших слёз, но всё тело вздрагивает, изливаясь на мятые простыни. Стив его даже не касается, Баки достаточно чувствовать его внутри, достаточно знать, что он почему-то всё ещё его не бросил, не оставил в тумане прошлых сожалений, предпочтя жизнь в настоящем. Почему он так цеплялся за Баки? Почему возвращал его из мёртвых, выцеловывая окаменевшие мышцы спины, пока сам изливался внутрь? Баки хочет отстраниться, спрятаться от проникающего в самые кости жара чужого тела, перевести дух, вернуться мыслями в одинокую криокамеру, где ему не нужно было жить в привычном смысле — и своей жизнью делать Стиву больно. — А если Зимний Солдат запомнит твоё имя? Что тогда? Как ты можешь доверять моим словам? — спрашивает Баки, сгорбившись на краю кровати. — Разве Зимнему Солдату не всё равно, кого убивать? — Стив касается губами шрама между его плотью и металлической рукой, выдыхает жарко и тяжело, словно ему не хватило, словно в их жизни существовал некий невидимый таймер, разделявший их жизнь на маленькие промежутки “до” и “после”, и Стив пытался взять от них всё. Он не даёт Баки отдышаться, целует в загривок, перехватывает поперёк живота, стоит ему податься вперёд в попытке уйти. Баки знает, что, оставшись наедине с самим собой, он застынет в кататоническом ступоре, и Стив знает тоже. И, в отличие от себя прошлого, он мог заставить Баки не уходить на войну — войну против нацистов, против Гидры, против себя самого. — Как тебя зовут? — спрашивает Стив, и ниточка слюны между его губами и членом лопается, словно тонкая хрустальная паутинка. — Меня… Стив… Ох… — Баки откидывается назад, бьётся головой об стену за спиной, смаргивая с глаз выступившие слёзы вперемешку с туманом. Ремни на подлокотниках жалостливо трещат, когда он напрягает предплечья в подсознательном желании то ли оттащить Стива за волосы, то ли вжать его в себя до упора, чтобы задыхался, чтобы кашлял, чтобы даже не думал больше к нему подходить. Но ремни не поддаются, а Стив сжимает пальцы у основания члена, и Баки шипит сквозь зубы проклятья. — Ты мне не ответил. — Да какая разница… Блядь, — издевательски медленно движение вверх и вниз тугим кольцом из пальцев. — Сука… — Как тебя зовут? — Стив прижимается к его голому бедру щекой, царапает кожу щетиной, которую ещё не успел сбрить, и Баки хнычет, как ребёнок, захлёбывается в злости, раздражении и пробирающем до самого костного мозга возбуждении. — Баки… Барнс… А ты Стив… Стив Роджерс. Мой… Стив не дожидается, когда Баки договорит: всё, что он хотел услышать, уже было сказано. Он обхватывает его губами, одним слитным движением опускается до основания, так, что Баки чувствует дрожь и жар его глотки, чувствует, как стекает слюна, как мышцы Стива сокращаются, сдерживая рвотный позыв. Подумать только, Баки верил, что так сможет привить к себе отвращение, но Стив сам с готовностью причинял себе боль. Может, в этом и кроется ответ на вопрос, которым Баки задаётся каждый божий день. Мороз из его души не вытравить ни солнечным светом, ни теплом чужого тела, в нём не осталось ничего, кроме сожалений и вспышек ярости, отпечатавшихся на подкорке мозга кодовыми словами. Он не способен чувствовать эмоции, кроме боли — чужой и своей, а если болит, значит, ещё живой. Заканчивается очередной промежуток между “до” и “после”, начинается новый, и так по кругу, пока кто-то из них не сдохнет от тоски. Это бы всё объяснило. Баки вздрагивает и прогибается в пояснице, изливаясь в горячую глотку, и не может оторвать от Стива глаз. Под кожей вздрагивает кадык, Стив облизывает опухшие раскрасневшиеся губы и встречается с ним взглядом. — Поцелуй меня, — просит Баки, и Стив с готовностью касается его губ, опираясь руками на бёдра. В какой-то момент от них обоих ничего не останется — боль и тоска выскребут их внутренности до стерильной чистоты, оставят лишь пустые оболочки. Баки не хочет, чтобы всё заканчивалось так, но Стив всегда стремился помогать другим даже в ущерб себе. Это не спасение, а саморазрушение, печальный закономерный исход, и Баки никак не может его предотвратить. Только сделать шаг в бездну вместе со Стивом, крепко держа его за руку. Этого ведь он хочет? Даже если Баки суждено вновь сорваться вниз, то в этот раз он будет с ним рядом до конца. Баки закрывает глаза, и лёгкие вновь наполняются знакомым холодом. Раз так, то ему нет смысла сопротивляться неизбежности. Промежутки “до” и “после” будут сменять друг за другом кадрами зажёванной киноленты на повторе, холод будет отступать и накатывать вновь, пока всему этому не придёт закономерный конец. — Ты помнишь, как тебя зовут? — Меня зовут Джеймс Бьюкенен Барнс. А ты — Стив Грант Роджерс, мой друг. И всё по-новой.