Ничего сверх меры

      Синнер открыл глаза, и по ним сразу ударило ясное дневное солнце. Он тут же зажмурился, а потом замер. Почему солнце светило ночью?..       Несмело приоткрыв веки, профессор осмотрелся: он стоял на каменной дорожке посреди идеально зелёного газона – у облагороженных клумб, словно пчёлы, вились садовники в плетёных шляпах. Они… сажали розы? Малек сделал шаг по дорожке, косясь на рабочих, но те не обратили на него внимания, даже когда прошёл мимо них совсем близко.       – Что за…       Не договорив, Малек услышал позади себя странное копошение. Он обернулся и вскинул брови от искреннего удивления: перемахнув через высокий забор, прямиком из декоративных кустов, плотно прилегавших к ограде, вышел Микаэль. Парень воровато посмотрел в сторону садовников и, юркнув за дерево, стал оттряхиваться.       Оцепенев, Синнер не мог произнести ни слова: его взгляд бегал по Микаэлю и не узнавал. Микаэль… выглядел моложе. Знакомые черты под тенью развесистого дуба казались мягче, а на щеках не то от лазания через забор, не то от юности играл лёгкий румянец.       Одежда парня тоже отличалась – привычный глазу классический образ сменило панковое-пляжное нечто: бледные стройные ноги открывали чёрные шорты с необработанным краем, поверх вытянутой, но всё-таки чистенькой белой футболки была накинута клетчатая рубашка с оторванными рукавами, а на ногах красовались ботинки – громоздкие, поношенные и будто бы на пару размеров больше. В довершение всей этой феерии вкуса на груди парня блестел маленький серебряный крест, через который Микаэль как бы говорил, что я ещё послушный мальчик, а слоняюсь по кустам, потому что на мою душу позарился бес.       Но дольше всего Малек продержал взгляд на чужих волосах. Всё такие же, завораживающе белые, они были парню по плечи. Не длиннее.       Когда закончил оттряхивать свои шорты от пыли, Микаэль привалился спиной к дереву и, прикрыв веки, выдохнул. Синнер же, напротив, боялся сделать лишний вдох. То, что парень его не видел, он понял сразу, но пока не спешил заявлять о своём присутствии. Малек, опьянённый живостью образов, хотел понаблюдать за всем подольше, поэтому, убрав руки в карманы, осторожно сошёл с дорожки и пошёл к парню под дерево, чтобы посмотреть на всё его глазами.       Было видно, что Микаэль на что-то настраивался: он то и дело жевал потрескавшиеся губы и тяжело дышал, хотя после своих оригинальных физических нагрузок уже должен был отойти. Синнер навалился на тот же дуб плечом и внимательно следил за парнем. Микаэль был так близко: профессор видел, как дрожали ресницы на сомкнутых веках и играли желваки. Не сдержавшись, он протянул ладонь к чужим волосам – было очень непривычно видеть их такими. Эта длина отнимала у Микаэля возраст и, даже не беря в расчёт его одежду, придавала какого-то хулиганства. Малек видел перед собой ещё мальчишку, который только учился обращать всё вокруг себя во льды.       Однако его рука так и не достигла желаемого: Микаэль выглянул из-за дерева, уходя от прикосновения, и Малеку пришлось посмотреть туда же. Они оба увидели садовников, которые начали собирать свой инвентарь, а, когда стали уходить, Микаэль отпрянул от дерева, нырнул рукой в карман и, пошарив в нём, замер. Он проверил и второй карман, но, не преуспев в поисках, выругался.       – Дерьмо.       Приподняв бровь, Малек пронаблюдал за этими метаниями до конца. Что Микаэль искал? Поддавшись нерациональному в такой ситуации желанию оказать содействие, профессор обвёл взглядом место, где они прятались, но, увидев, что парень стремительно пошёл в сторону дорожки, сразу поспешил за ним. Нагнав его, Синнер поравнялся с Микаэлем плечами.       На солнце блестели туфли профессора и затоптанные носы ботинок Микаэля. Одинаково быстрым шагом они шли напрямик к большому двухэтажному дому с тёмно-синими стенами, углы которых были украшены белыми рустами. Однако Малек обратил на него внимание далеко не сразу – он всё никак не мог оторвать от Микаэля взгляд. Чужой профиль посуровел: парень двигался по дорожке уверенно и со знакомой бесстрастностью, но Малек чувствовал, как в чужом нутре бурлило беспокойство.       Взлетев по ступеням, к которым их вывела садовая дорога, Микаэль вышел к дому и, нагнувшись под окнами, крадучись, пошёл вдоль стен. Малек зачем-то тоже присел и стал не спеша продвигаться за парнем. Тот вёл их к задней двери: Синнер понял, что это была именно она, потому что во время перебежки успел увидеть широкую, вымощенную гравием подъездную дорожку, в центр которой была помещена круглая клумба – она же создавала круговое движение.       Наверняка все, кто когда-либо подъезжал к этому дому, чувствовали себя въезжающими в отель, ну или, судя по размаху, приглашёнными на аудиенцию к королю. Но сейчас же они с Микаэлем крались к двери, словно воры, совсем не подходя своим видом и поведением к этим величавым стенам. Малек не сдержал улыбки.       Микаэль, взявшись за дверную ручку, ещё раз покосился по сторонам, на что профессор хотел сказать ему расслабленное: «всё чисто», но терпеливо подождал, пока парень откроет дверь, бесшумно пройдёт внутрь и, сам того не ведая, впустит Малека.       Длинный светлый коридор с высокими потолками встретил их запахами чистоты, яичницы и тостов – ими тянуло откуда-то сбоку. Оттуда же доносился звон посуды. Звуки были совсем рядом – буквально за стенкой, – и Малек счёл, что видневшийся в конце коридора арочный проход как раз вёл к ним – в столовую или на кухню. Микаэль тоже посмотрел в сторону арки, но быстро свернул направо. Малек тут же пошёл за ним.       Поворот вёл в просторную комнату – судя по выглядывавшему камину, то была гостиная, но Микаэль не стал в неё заходить и шагнул на лестницу.       Он успел подняться только на одну ступеньку, а Малек и вовсе не торопился, как вдруг их обоих остановил чужой старческий голос:       – Молодой человек!       Синнер увидел, как Микаэль тут же замер: прикрыв веки, он обронил под нос полное отчаяния «сука» и мягко сошёл с лестницы. Со стороны гостиной к ним вышла пожилая женщина, одетая по всем стандартам уважаемого, но всё же обслуживающего персонала. Уперев руки в бока, она с недовольством уставилась на Микаэля, который отработанно выпрямил спину и спокойно обнял одно из запястий. Малек внутренне улыбнулся: эта привычка никуда не делась и по сей день. Убрав руки в карманы, он вальяжно шагнул к Микаэлю и остановился за его плечом. Теперь они оба смотрели на воинственную старушку: Микаэль – с холодной невозмутимостью, Малек – с лёгкой усмешкой.       – Миссис Кингсли, – приветственно кивнул ей Микаэль. – Доброе утро.       Парень прозвучал буднично: ничто в его голосе не выдало своеобразного пути, которым он добрался до дома. Однако, вопреки этому, на лице женщины появилось ещё больше недовольства.       – «Утро»? – фыркнула она. – Полчаса как минул обед! Твои родители уехали на воскресную службу без тебя.       От упоминания последнего Микаэль сразу напрягся. Синнер, увидев это, забылся и машинально дотронулся рукой до чужой лопатки, невесомо проведя по ней пальцами. Неизвестно, могло ли это подействовать, но после прикосновения, которого он даже не почувствовал, Микаэль вернулся к прежней невозмутимости.       – Они вернулись? – равнодушно спросил он.       Экономка хотела сказать что-то ещё, но, услышав чужой вопрос, смолкла и поджала морщинистый рот.       – Ещё нет. Однако твой отец просил передать тебе его крайнее недовольство тем, что ты пропускаешь службу.       Хмыкнув, Микаэль понятливо покивал.       – Не волнуйтесь, он ещё не раз упомянет это за ужином, – устало кинул он и взялся за перила. – Спасибо, что передали, миссис Кингсли.       Микаэль сделал шаг в сторону лестницы, но экономка его остановила, сказав без прежнего упрёка:       – Ты же знаешь, как для него это важно.       Она убрала руки с боков и шагнула в коридор. Малек, не пойми от чего, напрягся и, обойдя Микаэля, встал перед ним. Он навис над миссис Кингсли большой и распространяющей угрозу тенью, но та совершенно его не замечала и смотрела мимо. Сквозь.       – Через месяц ты уезжаешь в колледж, – смягчившись, продолжила женщина. – Твои родители волнуются: сегодня они молятся за тебя.       Окинув пожилую экономку подозрительным взглядом, Малек обернулся на Микаэля и сразу помрачнел, когда увидел на чужом лице вину. Микаэль жалел? Ну уж нет.       Синнер сделал к нему шаг, но тут же остановился, когда увидел, что Микаэль, глядя прямо на него, медленно помотал головой. Малек непонимающе нахмурился, но как только послал в парня немой вопрос, тот перестал его видеть. Взгляд Микаэля, утратив осознанность, погас и снова провалился в прошлое.       – Я помолюсь вместе с ними за ужином, – примирительно сказал парень миссис Кингсли.       На это Малек многозначительно хмыкнул и, пройдя к лестнице, сел на ступени. Подперев щёку рукой, он стал наблюдать за чужим диалогом со стороны, словно обиженный ребёнок, которого поставили в угол.       На лице миссис Кингсли появилась счастливая улыбка, а вместе с ней углубились её морщины: женщина взяла руки Микаэля, застывшего на месте как столб, и сжала в своих.       – Обязательно помолись, Микаэль. Обязательно.       Отрывисто кивнув, Микаэль терпеливо дождался, пока женщина уберёт от него руки, даст наставления, чтобы он поел, приговаривая ворчливое: «встал ни свет ни заря, пробегал всё утро голодный…», и уйдёт по своим делам, после чего шагнул на лестницу. Малек проводил женщину любопытным взглядом. Если увиденное им эффектное появление было не чем иным, как «утренней пробежкой», то он явно как-то неправильно жил.       За спиной послышались удаляющиеся шаги: Малек обернулся на Микаэля, поднимавшегося наверх. Парень прошёл мимо него, словно профессор – призрак. Впрочем, так оно и было. Призрак будущего.       Преодолев ступени за несколько широких шагов, Малек нашёл взглядом Микаэля, который уже успел скрыться за одной из дверей, и юркнул в комнату за ним. Ею оказалась спальня Микаэля: Синнер понял бы это, даже если бы она стала первым местом, где он «пробудился».       По стилю от всего дома она отличалась мало чем: строгие серые стены с белыми плинтусами, светлая мебель, выставленная, словно по божьему замыслу – в глаза уж слишком сильно бросались её идеальность и безжизненность. Тот, кто в ней жил, боялся сделать лишний шаг, ненароком выйти из света и бросить на себя тень. Малек так бы и подумал, не живи здесь Микаэль: теперь ко всему, что парня касалось, Синнер подходил основательно и не доверял глазам. На его счёт они уже обманывали – больше Малек такого не допустит.       Микаэль что-то искал в выдвижном ящике своей прикроватной тумбы, а Малек, прекратив осматриваться, решил измерить чужие покои прогулочным шагом. Он бросал взгляды по углам, где даже для приличия не скопилось одного кома пыли, по прибранному рабочему столу, на котором отдыхал серебристый ноутбук и, кроме нескольких тоненьких тетрадок, ничего больше.       Дойдя до окна, Малек хотел задвинуть шторы, чтобы приглушить «орущий» свет, но лишь с досадой проследил за тем, как ткань от его прикосновения даже не шелохнулась. Какая наглость – всё в чужой голове его не замечало. Найдя Микаэля взглядом, Синнер хитро улыбнулся. Ну, или почти всё.       Парень стоял у кровати к нему спиной: Малек увидел лишь то, как тот поднёс ко рту руку и слегка запрокинул голову. Сразу после Микаэль закинул что-то обратно в выдвижной ящик, но закрыть его не успел – отвлёкся на звонок. Пока парень доставал из кармана телефон, Малек прошёл к кровати и заглянул на дно ящика: там, ещё катаясь на своих округлых стенках, лежала баночка парацетамола. Вскинув бровь, Синнер повернулся к Микаэлю. Парень уже ответил на звонок.       – Привет, – со вздохом сказал Микаэль в трубку, убирая за ухо прядь волос. Малек проследил за этим движением с непонятной жадностью. – Всё в порядке. Да.       Парень с горечью усмехнулся и, не глядя на Малека, прошёл к кровати – тому пришлось отшагнуть в сторону. Микаэль сел на край своей постели и, прикрыв глаза, уронил лоб на ладонь.       – Мне повезло, – пробубнил он. – Они ещё не вернулись из церкви.       Малек, не сводя взгляда с парня, осторожно шагнул обратно к кровати и остался стоять над Микаэлем. Тот никак не отреагировал на его присутствие – не поднял взгляда и не напрягся, продолжил беседу как ни в чём не бывало. Тогда взгляд Синнера упал на телефон, прижатый к его уху. Он прислушался: ничего. Не смирившись с таким исходом, Малек сел сбоку от парня и наклонился к динамику.       Умом профессор понимал, что расслышать чужой разговор бы не смог, и оказался прав. Так – не смог. Он услышал его у себя в голове, словно кто-то настроил в ней нужную радиоволну. По ней передавали разговор Микаэля и Рафаила.       – Пиздец, – с облегчением вздохнул Абернети. – Я думал, что тебе хана.       Вяло усмехнувшись, Микаэль мотнул головой.       – Ну спасибо…       – Я серьёзно, – не сдавался Рафаил. – На этот случай я даже план продумал!       Микаэль оторвал руку от своего лба и, пододвинувшись, сел глубже на кровати. Забравшись на неё прямо в ботинках, он подтянул к груди колени и откинулся затылком на стену. Малек снова оказался рядом: скрестив ноги на кровати, он повернулся к парню всем корпусом.       – Да? – со слышимым скепсисом хмыкнул Микаэль. – И какой же?       – Если бы нас спалили, то я бы наплёл, что уговорил тебя прийти ко мне под предлогом сбора вещей в универ, – сказал Рафаил. – Но чтоб прям проканало, нам надо было состроить печальные лица. Типа мы очень сильно расстроены, что разъезжаемся.       Малек подумал про себя, какой же хреновый план, и увидел на лице Микаэля точно такие же мысли. Парень их озвучил:       – Ага. А вещи мы всю ночь собирали?       Рафаил фыркнул в трубку, будто услышал нечто возмутительное.       – Науму твои родители и не такое с рук спускали, не говоря уже об его отговорках – это ж тупизм, что он иногда плёл, а они ему – ни слова! У нас даже доказательства есть – вещи-то у меня собраны!       После упоминания брата Микаэль помрачнел. Повертев в руках крестик, он безжизненно согласился:       – Науму – да.       Идиот Абернети, конечно, ничего в голосе друга не услышал и, преспокойно перескочив с темы, продолжил болтать дальше. Синнеру захотелось парня задушить, но то, что в данный момент это было неосуществимо ни в одном из сценариев, профессор понимал отчётливо. Вместо этого замысла он зачем-то потянулся к чужому лицу, уже предвещая, что всё произойдёт как со шторой: ткань его не заметила, и Микаэль – тоже. Но Малек распахнул глаза, когда дотронулся до щеки Микаэля и почувствовал её. Синнер замер, и парень, как ему показалось, на миг замер тоже.       В трубку раздавался заносчивый голос Рафаила, а они оба застыли во времени, в воспоминании, у одного из них в голове – неважно. Малек ощутил под пальцами тёплую бархатную кожу, а Микаэль – он был в этом уверен – почувствовал его руку. И когда Синнер провёл по его щеке костяшками, а парень со вздохом прикрыл глаза – в этом убедился.       – Ты меня видишь, – начиная улыбаться, прошептал Малек.       Микаэль сразу дёрнул головой, прогоняя прикосновение, и вернулся к разговору с Абернети. Вернулся к своей роли. Малек, подсев к парню ближе, позволил ему это, и пока Микаэль говорил, стал выводить на чужой голой коленке круги. Жаль только, что кожу в этом месте Синнер не почувствовал.       За чужим разговором Малек уже не особо следил – обычная болтовня двух парней, один из которых впервые сбежал из дома, чтобы выкурить с другом косячок – ну а если уж совсем захотелось бунта, то и пройтись по папашиным заначкам. Однако когда разговор снова затронул учёбу, Синнер прислушался, но не из-за собственного интереса, а из-за чужой реакции: Микаэль выглядел напряжённым.       – Что ты решил? – спросил Рафаил. – Расскажешь им… сегодня?       Микаэль посмотрел куда-то в сторону, и Малек, отслеживая его взгляд, поднялся с кровати. Сверив, что парень по-прежнему смотрел на стол, он подошёл ближе и изучил столешницу. На ней было мало вещей – всё самое интересное наверняка попрятано по ящичкам, да расставлено по полочкам, – поэтому найти среди них одну выделяющуюся Синнеру не составило никакого труда.       Он не стал брать в руки конверт – обучен опытом – и осмотрел его так, со стороны. На нём стояла светло-синяя печать с гербом Миланского университета, изображавшим Минерву. Задумчиво постучав пальцами по столу рядом с конвертом и не почувствовав ими дерева, Синнер вернулся к Микаэлю.       – Да, – тем временем ответил Микаэль Рафаилу. Он отвёл взгляд от стола, когда от него отошёл Малек. – Нет смысла тянуть – они всё равно узнают.       Рафаил протяжно вздохнул в трубку.       – Микаэль…       – Всё нормально, – холодно осёк друга парень. – Мы уже достаточно об этом говорили. Не хочу и дальше мусолить эту тему.       Приободрившись, Абернети с хитрецой бросил:       – Тогда вернёмся к теме того, что ты всегда можешь поехать вместе со мной в Кембридж…       С кривой ухмылкой Микаэль закатил глаза.       – Ну да, как же, – прыснул он. – Если мне надоест жить, именно так я и поступлю.       Синнер вопросительно выгнул бровь, но Микаэль, чтоб его, изображал слепого просто мастерски. Он ждал подсказки хотя бы от Рафаила, но тот лишь солидарно промычал.       Разговор между парнями закончился на просьбе Рафаила, которая заключалась в том, чтобы после задуманного Микаэль ему «отчитался». Малек пристально проследил за тем, как парень отложил телефон в сторону, и продолжил смотреть на него после.       На комнату опустилось молчание, но у профессора накопилось слишком много вопросов. Не в силах больше сдерживаться, Синнер подался к чужому лицу.       – Н-у-у, – протянул он с ухмылкой. – И с чего бы мне начать?..       Вздохнув, Микаэль повернул к Малеку голову и одарил его холодным взглядом. Профессор же, не сдерживая своего восторга, широко улыбнулся. На него смотрел Микаэль – смотрел, чёрт возьми, прямо в своих мыслях, а Малек это всё видел!       – Ты попросил меня показать, а не вовлекать в процесс, – строго напомнил Микаэль.       Синнер пожал плечами, не прекращая улыбаться.       – Я закладывал в эту просьбу несколько смыслов.       Микаэль со скепсисом хмыкнул.       – Ну и что же ты ещё… в неё заложил?       Осчастливленная улыбка Малека скривилась и превратилась в хищный оскал. Микаэль, уронив на неё взгляд, понял, что спросил об этом зря.       Не желая подводить чужое осознание, Синнер обнял лицо Микаэля двумя ладонями и подцепил из-за ушей белые прядки – те упали обратно по бокам. Микаэль застыл, а Малек с нескрываемым восхищением пропустил чужие волосы сквозь пальцы.       – И как долго ты собирался прятать от меня такое сокровенное знание? – усмехнулся Синнер и, играясь с чужими волосами, кинул хитрый взгляд на парня. – Ты такой хорошенький.       Выйдя из оцепенения, Микаэль скривился, будто Малек сунул ему под нос слизняка.       – «Хорошенький»? – переспросил он.       От такой реакции Синнер не сдержался и рассмеялся: всё ещё держа в руках чужое лицо, он упал своим лбом на лоб Микаэля и под убийственный взгляд трясся от смеха.       Отказавшись это терпеть, Микаэль отпихнул его от себя:       – Да иди ты.       Но Малек снова оказался у лица Микаэля и, улыбаясь, с трепетностью его обнял. Микаэль вздохнул и отвёл взгляд в сторону.       – Извини, – без капли раскаяния сказал Синнер, – но это первое, что пришло мне в голову. Сейчас бы я так тебе не сказал.       Нахмурившись, Микаэль косо посмотрел на профессора.       – Сейчас? – не понял он.       Малек кивнул и заправил чужие волосы обратно за уши.       – Сейчас. Тому, кем ты являешься сейчас, – пояснил профессор, заглядывая в холодные глаза. – Я бы этого не сказал.       Хмурость Микаэля утратила окрас непонимания и приобрела настороженность, но Синнер прекрасно различил в ней любопытство.       – А как бы сказал? – погодя поинтересовался Микаэль равнодушным тоном.       Поиграв бровями, Малек отстранился от парня.       – Но мы же не в «сейчас», верно? – кинул он, ловя на себе хмурость оттенка «недовольство». – Окажемся там – обязательно скажу. Ну а пока ты…       Микаэль выставил вперёд руку, помотав головой.       – Не договаривай.       Малек снова засмеялся, а, когда же прекратил, упал на кровать и подложил под голову руку. Он посмотрел на Микаэля всё ещё улыбающимися глазами, пока парень глядел на него искоса с двойственным напряжением: он был недоволен выходками профессора, но было видно, что наблюдать его на «своей территории», в тайне ему доставляло удовольствие. Смутившись от пристального внимания, Микаэль отвёл взгляд, а Малек, тихо хмыкнув, не стал ничего говорить.       Осмотревшись, Синнер заметил, что на прикроватной тумбе с всё ещё выдвинутым ящиком лежала книга. Приподнявшись на одном локте, Малек посмотрел на неё сверху вниз и, увидев обложку, расплылся в улыбке.       – Какая из, Феб? – повернув голову к Микаэлю, поинтересовался профессор.       Вернув на Малека взгляд, Микаэль непонимающе нахмурился.       – О чём ты?       Синнер кивнул на книгу.       – Какая из речей показалась тебе более вдохновляющей?       Парень, проследив за чужим кивком, увидел книгу, и на его лице неожиданно отразился испуг. Забегав глазами, Микаэль стал выглядеть так, будто был готов прямо сейчас податься вперёд, схватить книгу и спрятать её подальше от чужих глаз. Эта реакция, которая отпечаталась лишь на лице парня, Малека заинтриговала: не вмешиваясь, он выжидающе наблюдал за Микаэлем, который вскоре вернул на него своё внимание, и к тому моменту на нём не осталось следов прежнего замешательства.       – Я не дочитал, – сухо ответил парень.       Малек, конечно, в такую невыдающуюся ложь не поверил, но не стал этого показывать. Он кратко кивнул и снова лёг на кровати. Под возмущённое «Эй!» Синнер закинул свои ноги на чужие скрещенные колени и, смотря в белый потолок, залитый слабым солнечным светом, буднично сказал:       – Я обращался к этому диалогу Платона лишь единожды, в начале своей учёбы. Это были первые годы моей жизни в Англии, и я, голодный до знаний «большого мира» пацан, хватался за всякое, в том числе и за философские исследования. Ведь, чтобы научиться жить среди множества людей, нужно сначала попытаться их понять, верно? В ходе изучения этих работ я стал понимать, вот только другое: многие вещи, о которых рассуждали древние, мне лично оказывались не особо интересны, но чужая точка зрения – ещё как.       Микаэль, не зная, куда убрать свои руки, пока на его коленях лежали чужие ноги, слушал Малека с нахмуренными бровями. Однако профессор не обращал на него никакого внимания и ни на что не подвигал, и Микаэль, слегка расслабившись, неуверенно положил свои руки поверх его голеней.       – Так и… – начал Микаэль, покосившись в сторону Малека. – Чья-то точка зрения оказалась тебе близка?       Синнер хмыкнул.       – О, нет, вовсе нет, – с блеклой улыбкой он помотал головой. – Я не поклоняюсь Эроту. Однако когда Сократ втянул Агафона в спор, кое-что мне всё-таки приглянулось.       – Что же?       – Пересказ разговора Сократа с одной мантинеянкой, – ответил Малек. – Диотима, так, кажется, он её назвал. Так вот, эта дамочка была уверена, что Эрот – никакой не бог. Он – нечто среднее между богами и смертными. «Гений» – вот как она его назвала. Человеческим прозвищем.       Микаэль задумчиво посмотрел на Синнера, чей взгляд был лениво прикрыт за полуопущенными веками. Вздохнув, он посмотрел перед собой и передал точные слова Диотимы на древнегреческом:       – «Быть истолкователями и посредниками между людьми и богами, передавая богам молитвы и жертвы людей, а людям – наказы богов и вознаграждения за жертвы. Пребывая посредине, они заполняют промежуток между теми и другими, так что Вселенная связана внутренней связью», – закончив, Микаэль посмотрел на Малека, который приподнялся на локтях и смотрел на него ничуть не удивлённо, а как-то поощрительно. Микаэль чужому всезнайству тоже не удивился. – Счёл себя одним из таких?       Синнер загадочно улыбнулся.       – Скажем так, я понял, что есть к чему стремиться.       Понятливо кивнув, Микаэль уже собирался отвести от профессора взгляд, как тот с лёгкой издёвкой спросил:       – А что же искал в чужих диалогах о любви мой Феб?       Микаэль отстранённо посмотрел на книгу. Он совсем забыл о том, что она тоже составляла часть этого воспоминания.       Ещё до старших классов Микаэль прекратил читать древнегреческую литературу, но в тот момент своей жизни только она могла дать ему ответ, ведь на мучивший его вопрос ответы современного мира его не устраивали. Они казались слишком идеальными, «подстроенными» и сформулированными излишне мягко и тактично, несовместимо с реальным миром, хотя проблема была весьма настоящей и пугающей. Обращаясь к иным источникам, парень чувствовал себя так, будто ему сообщали, что у него рак, но сразу спешили добавить, что ничего страшного в этом нет, ведь мир не стоит на месте и с этим спокойно можно жить. Пережить. Принять.       Присутствие этой книги именно в этот момент вызывало у Микаэля истерический смешок, который он едва не выдал, но, к счастью, сумел остаться бесстрастным. Наверное, глядящий на него Малек – как и всегда – имел об этом совершенно противоположное представление, но, когда дело касалось его самого, Микаэль старался не лезть в чужую голову, хотя в любой другой момент он был готов взять её тараном.       Так и не решившись ответить на чужой вопрос словами, Микаэль снял с себя ноги Малека и поднялся с кровати. Синнер проводил его пытливым взглядом, а потом удивлённо вскинул брови, когда Микаэль взял книгу, раскрыл её на одной из заложенных страниц и молча отдал её ему в руки. Переглянувшись с Малеком, парень отошёл к окну и, убрав руки за спину, без интереса стал изучать вид из своей комнаты – в последний раз он видел его семь лет назад. На Синнера, который полноценно сел на кровати, он больше не смотрел.       Микаэль не посмотрел на профессора даже через время, когда тот прочёл указанный фрагмент: на страницах и в памяти парня остались выделенные карандашом строчки. Глупая привычка. Микаэль ощутил на себе чужой обжигающий взгляд, но никто из них так и не заговорил. Малек спокойно отложил книгу, а Микаэль – прикрыл веки, запечатывая в себе чувства стыда и собственной ничтожности.       Когда парень закрыл глаза, за окном резко стемнело, а в комнате сам собой зажёгся свет. Малек, заметив это, тут же встал с кровати, шагнул к Микаэлю, но остановился и обернулся на дверь. В неё постучали.       Не поворачиваясь, Микаэль безжизненно кинул:       – Да?       – Ужин готов, – послышался голос миссис Кингсли.       – Уже спускаюсь.       Когда Микаэль отошёл от окна, на нём неожиданно появились кипенно-белая рубашка и строгие брюки – всё мальчишечье и бунтарское с него исчезло. Увидев в чужом настрое нехорошую смиренность, Малек перехватил уходящего парня за запястье. Микаэль окинул его руку безразличным взглядом, а потом посмотрел напряжённому Синнеру в глаза.       – Не знаю, что произойдёт, но ты не обязан переживать это снова.       Микаэль нахмурился и одарил профессора неприкрытым скепсисом. Малек и сам не верил, что сказал то, что сказал. Он противоречил сам себе, и Микаэль это понял.       Вырвав свою руку, парень холодно кинул:       – Ты хотел смотреть – так смотри.       Микаэль дошёл до двери, но остановился, когда услышал позади себя спешный шаг. Он едва повернулся на Малека и без всякого упрёка добавил:       – Разберись с тем, что за тебя говорит, или признай.       Микаэль ушёл, оставив дверь открытой, а Малека – стоять в центре спальни с потерянным видом. Прежде чем пойти за ним, Синнер бросил взгляд на книгу, которая вновь лежала на тумбе, будто её никто не трогал. Малек резко от неё отвернулся, забегав взглядом по порогу. Когда Микаэль ушёл, свет в комнате погас, но профессор почувствовал, что с его уходом потухло и что-то в нём самом.       Спускаясь по лестнице, Малек услышал тихий разговор. По сравнению с мёртвым вторым этажом, внизу везде горел свет – никакого полумрака, будто вместо чужого дома Синнер оказался на небесах. Это начало его раздражать: он чувствовал себя в этих стенах ожившей тенью, которую прожигали безжалостные солнечные лучи со всех сторон. Нигде не спрятаться от этого света. Малек не прислушивался, но если бы стал, то пение ангелов, доносящееся с чердака, вряд ли бы его удивило. Жуть какая.       Ощущения повели Малека к арочному проходу, который «днём» они с Микаэлем тщательно избегали, но всё равно попались, а теперь оба шли туда, как на место казни, добровольно. Синнер пронаблюдал за этим со стороны: мимо него своим уверенным шагом и с ровной спиной прошёл Микаэль и, не колеблясь, завернул в арку. Парень не обратил на него внимания, но не намеренно – Малеку показалось, что он его по правде не увидел. На секунду профессора кольнула обида: Микаэль вытеснил его из своих воспоминаний и оставил в наблюдателях.       Синнер остановился в арочном проходе и окинул взглядом просторную столовую: посередине стоял длинный белый стол, укрытый бледно-голубой скатертью и явно рассчитанный на десяток гостей, но сейчас за ним стояли только четыре стула. Пока заняты были только два из них. Во главе стола сидел мужчина с блондинистым волосом – к гадалке не ходи, отец Микаэля. Малек уже, признаться, видел его в газетных сводках и в других источниках, когда… наводил справки.       Ещё тогда сходство Уинтеров его поразило: мужчины буквально являлись друг для друга отражением. Наверное, подумал Малек, следя за тем, как старший Уинтер всячески игнорировал прибытие своего сына, это обстоятельство Микаэля бесило. Малека бы стало: он понятия не имел, как выглядел его отец, но вряд ли бы смирился с тем, что где-то по земле ходила его копия. Всё же к лучшему, что этого человека не стало – со слов матери, которой Синнер был склонен верить. Вот к ней у него нареканий никаких нет: иногда ему даже нравилось видеть в себе её черты. Впрочем, это было давно – ещё до того, как Малек перестал узнавать собственное отражение.       Однако все эти сравнительные мысли спугнулись его же словами, которые как нельзя кстати ему вспомнились. «Я – не ты, Микаэль». Задетый своим же сознанием Малек напряг желваки и отвёл взгляд от старшего Уинтера.       В свою очередь, Микаэль тоже избегал взглядом своего отца, но у него были на то свои причины и весьма весомые. В реальности он был мёртв. Несмотря на это прискорбное обстоятельство, свою роль парень исполнял так, будто в данную секунду не играл, а включил запись и показывал её Малеку: Микаэль подошёл к своей матери, положил руки на хрупкие плечи и поцеловал её в макушку. Женщина кротко улыбнулась и благодарно сжала руку сына, после чего позволила ему отстраниться. Пока Микаэль проходил за своё место, Малек успел поймать, как переменился женский взгляд: встретившись им с мужем, она потупила глаза в тарелку.       Все заняли свои места за накрытым столом, но один стул по-прежнему пустовал. Малек счёл, что это требовало его вмешательства: да, на этом пире не улавливался тот симпосий, к которому он привык – даже отдалённо нет, но намечалось что-то поинтереснее. Знакомство с родителями.       Расстегнув пуговицу пиджака, Синнер неспешно прошёл к столу и взялся за спинку стула. Он поздно подумал о том, что не имел здесь никакого влияния, но крайне удивился, когда стул поддался его воле и отодвинулся. Малек сразу вскинул взгляд на Микаэля, который сидел, как и своя мать, с потупленным взглядом. Улыбнувшись, Синнер сел напротив парня и, не пододвигаясь к столу, закинул ногу на ногу.       Второй скатертью на стол опустилось гнетущее молчание. Перед Уинтерами стояли блюда, с хорошей сервировкой и аппетитно приготовленные, – они являлись причиной этого семейного сборища, но никто на них даже не посмотрел. Женщина и Микаэль уронили глаза на фарфор с серебряной окантовкой, словно дожидаясь дозволения их поднять, но тот, кто мог его им дать, сидел и мрачно смотрел перед собой. Его лицо, почти нетронутое морщинами, было непроницаемо, оттого и вселяло страх: даже Малеку, занявшему беспечную позу, свойственную наблюдателю и незваному, но кем-то определённо желанному гостю, стало не по себе.       Наконец, произошло шевеление. Хозяин стола выпрямил и без того ровную спину и, не смотря на Микаэля, строго и одновременно равнодушно проговорил:       – Мне думалось, что ты уже достаточно взрослый, чтобы запомнить простые правила приличия за столом.       Профессор вскинул взгляд на Микаэля, который от чужих слов едва заметно вздрогнул, а потом весь сжался, словно желая стать маленьким и незаметным. Не поднимая головы, он недрогнувшей рукой заправил волосы за воротник рубашки. Старший Уинтер это увидел и окинул парня холодным взглядом.       – Я как-то не так выражаюсь?       Тут же расправив поникшие плечи, Микаэль посмотрел на мужчину.       – Прошу прощения, отец. Я… я вовремя не предпринял меры по устранению этой ошибки. Мне нужно отлучиться, чтобы её исправить.       Мужчина отвёл от парня взгляд, словно в один момент потерял к нему интерес.       – Спроси разрешения у своей матери.       Кивнув, Микаэль повернулся к женщине, брови которой на секунду исказило сочувствие.       – Если ты позволишь, я должен ненадолго отойти, – глядя матери в глаза, тихо сказал Микаэль.       Женщина потянулась рукой к сыну и, примирительно похлопав по столу, улыбнулась.       – Конечно, милый, – кивнула она. – Иди.       Микаэль поблагодарил её и уже собирался вставать, как его остановил всё ещё леденящий, но вместе с этим и жутко спокойный голос:       – Ты задерживаешь ужин, Микаэль, но, кажется, это тебя совершенно не волнует.       Замерев, парень забегал взглядом по отцу, который по-прежнему на него не смотрел, и по итогу потупил его обратно в стол.       – Я сожалею, что приношу неудобства. Прошу меня простить.       – Извинись перед матерью.       Микаэль и женщина вскинулись на мужчину.       – Что? – переспросил парень.       – Кристофер…       Старший Уинтер одарил взглядом сначала свою жену, потом – сына и остановил его на последнем.       – Извинись, – с нажимом повторил мужчина, – перед своей матерью. За свой внешний вид в том числе.       Микаэль застыл с приоткрытыми губами и с неверием смотрел на отца, который уже от него отвернулся. Его распахнутые глаза казались сейчас огромными – с ними Микаэль стал выглядеть ещё меньше. Теперь ему не было даже восемнадцати: это был двенадцатилетний мальчик, который не понимал, в чём его вина. Такое понять сложно и взрослым – то, что твоя вина не заключается в чём-то конкретном. Она в том, что ты просто существуешь.       Синнер утратил всю свою расслабленность: он уже не вспомнит, в какой момент его поза перестала быть такой беспечной, и когда кулаки успели сжаться под столом. Он не сводил с безэмоционального мужчины потемневшего взгляда, потому что смотреть на Микаэля был не в силах. Малеку… было стыдно, что он ничего не мог сделать, ни на что повлиять. Он снова оказался бесполезным. Никем. Помехой.       Микаэль тоже не смотрел на профессора – его обуяли точно такие же чувства, вот только были они о нём самом. Однако он проглотил обиду и, вскинув подбородок, повернулся к своей матери, чей лик был белее укрытого скатертью стола, и заученной фразой проговорил:       – Прошу меня простить за то, что своей невнимательностью и неподобающим внешним видом я задержал ужин.       Женщина подалась к парню через угол стола.       – Сынок, ты…       Но Микаэль, заглянув матери в глаза с молчаливой мольбой, перебил её. Его желваки заиграли, и он упрямо повторил:       – Прошу. Меня. Простить.       Хлопнув ресницами, мать Микаэля посмотрела на него в ответ, а потом прикрыла веки и вздохнула. Она кивнула.       – Всё в порядке, – без прежней обеспокоенности сказала женщина. – Исправляйся и не заставляй нас ждать дольше.       Микаэль отрывисто кивнул, не испытывая судьбу, встал из-за стола и быстрым шагом скрылся в коридоре. Малек, закинув локоть за спинку стула, тут же обернулся на парня, но его след как испарился. Профессор хотел было встать и пойти за ним, но Микаэль вернулся через считанные секунды. Увидев его, Синнер почувствовал, как сжалось сердце. За стол Микаэль вернулся с убранными в низкий хвост волосами: они были настолько стянуты, что, казалось, их не стало вовсе.       Дождавшись, пока Микаэль сядет, хозяин стола поставил локти на стол, сложил руки в замок и прикрыл глаза. Его жена повторила за ним, а после, чуть помедлив, так сделал и Микаэль. Все трое, склонив голову перед своими сцепленными пальцами, замерли. Вместе с ними замер и Малек: он не мог отвести от Микаэля взгляд. Его сердце душила тревога.       Стены столовой тронула молитва старшего Уинтера: его голос не утратил холодной властности, даже когда срывал с губ благодарность.       – Благослови, Господи, этот дом и всех, кто в нём. Даруй свою благодать нашему столу и сделай нас благодарными за дары, которые мы сейчас примем. Помоги нам помнить о тех, кто служит нам, и о тех, кто живёт в меньшем достатке. Через Христа, Господа нашего. Аминь.       – Аминь, – преисполненная торжественности повторила женщина.       – Аминь, – еле слышно сказал Микаэль.       Хмыкнув от лицемерности слов, Малек откинулся на спинку стула и нервно покачал ногой под столом.       Дальше началась чуть ли не любимая Синнером часть: он наблюдал светские разговоры во всей красе. Одновременно скребя ножами и вилками по тарелкам, родители Микаэля вели непринуждённую беседу о финансовых рынках и о вещах, им сопутствующих. По столовой разлетались такие скучнейшие слова, как «акции», «инвесторы», «проценты», и Малек, точно подросток, которого мир взрослых порядком подзаебал, стал рассматривать висевшую над потолком люстру. Чудная вещица, правда, как и всё здесь, ужасно слепила глаза.       Несколько раз к ним в столовую заходила уже знакомая профессору миссис Кингсли и подливала «взрослым» вина – на столе то в свободном доступе по какой-то причине не стояло. Всю их беседу Микаэль сидел тихо, не смел вмешиваться и издавать лишних звуков: он буквально сросся со светлым убранством. Если бы парень мог, то до кучи занавесился бы волосами, чтобы от призрака его было не отличить.       Смотреть на него Малеку было больно, и эта боль казалась какой-то необычной, новой. Она не имела ничего общего с физическим дискомфортом, хотя Малек его чувствовал, и не относилась к нему самому, но, несмотря на это, он воспринимал её как свою. И всё же не так ярко, как её ощущал Микаэль, по безжизненному лицу которого было невозможно сказать, что он испытывал к происходящему хоть что-то.       Вся атмосфера лощёной аристократии испарилась, как только старший Уинтер нашёл взглядом своего сына и, поднося бокал с вином к губам, бросил как бы вскользь:       – Ты пропустил воскресную службу, Микаэль.       Парень прекратил бесцельно возить вилкой по тарелке, осторожно сложил приборы в положение, означавшее прекращение трапезы, и упокоил руки на коленях.       – Да, – спокойно кивнул он. – Простите, что так вышло. Я решил возобновить тренировки перед отъездом. Встал пораньше, чтобы добежать до стадиона, но не рассчитал время.       Женщина, не предвещая ничего хорошего, кинула на сына и мужа встревоженный взгляд, но мужчина внезапно усмехнулся прямо в бокал. Отпив из него, он с лёгким пренебрежением бросил:       – Не припомню, чтобы у тебя была спортивная стипендия.       Микаэль согласился:       – Верно, её нет.       – В таком случае я не вижу весомого мотива в твоём решении, – отстранённо сказал мужчина, ставя бокал на стол. – Тренировки и прочие «идейные кружки», не относящиеся к учёбе прямо, спокойно могут быть перенесены. Тем более тебе заранее было известно о том, что мы с матерью хотели видеть тебя сегодня в церкви.       Поймав на себе многозначительный взгляд, женщина тут же поддержала чужие слова:       – Микаэль, твой отец прав, – мягко, но всё равно холодно сказала она. – Твоё безразличие к нашим словам несколько разочаровывает.       – И твой скорый отъезд не даёт тебе права их игнорировать, – строго закончил за женой мужчина. Он посмотрел на сына сверху вниз, и, когда снова взялся за бокал, его речь звучала с прежней сдержанностью: – Кстати, об отъезде…       На этих словах Малек, всё это время наблюдавший за разгорающейся беседой, как за матчем по теннису, заметил, что Микаэль побледнел на глазах. Обеспокоенно подавшись вперёд, Синнер постарался привлечь его внимание, но Микаэль продолжил смотреть в тарелку немигающим взглядом. Казалось, он к чему-то готовился: было заметно, как руки под столом теребили салфетку.       – Мне на днях звонил декан Брукс, – сказал мужчина.       Женщина приободрилась.       – Правда? – улыбнулась она. – Очень приятно слышать! Не правда ли, Микаэль?       Микаэль безжизненно промычал, и та продолжила, поинтересовавшись у мужа:       – Как он поживает?       Не убирая из рук бокал, мужчина улыбнулся краешком губ. Малек, увидев это, захотел подойти и стереть эту ебучую надменную улыбку с чужого лица, но потом вспомнил, что это за него уже делают трупные черви. Стало поспокойнее.       – К счастью, он и его семья в добром здравии, – ответил мужчина. – Передавал, что с нетерпением ждёт прибытия Микаэля.       Просияв, женщина кивнула.       – Как и все мы, – она с улыбкой обратилась к парню: – Микаэль, ты уже начал собирать вещи? Дебора рассказывала, что Рафаил подготовил чемоданы уже после первого экзамена.       Мать Микаэля с теплотой посмеялась, но её смех тут же затих, когда парень, не смотря ни на одного из родителей, решительно сказал:       – Я поступил в Милан.       Все за столом, включая Малека, замерли. Женщина, держа бокал в руке, со вскинутыми бровями посмотрела на сына, а потом кинула смятённый взгляд на мужа, чьё лицо забрала нехорошая тень.       Моргнув, с надламывающейся осторожностью она переспросила:       – Что ты сказал, сынок?       Подняв голову, Микаэль одарил женщину пронизывающим взглядом, отчего та слегка отпрянула.       – Я не поеду в Лондонский университет и не буду изучать экономику.       Оборвав сына на полуслове, мужчина преспокойно отпил из бокала и поинтересовался:       – Тогда что же, позволь узнать, ты собрался изучать?       Микаэль повернул голову на отца.       – Изобразительное искусство, – бесстрастно заявил парень.       Мужская рука замерла, так и не донеся бокал до стола. Старший Уинтер метнул уничтожающий взгляд на Микаэля, который выдержал его со всей стойкостью. На лице парня читалось принятие, с каким осуждённые обычно шли на смерть.       Повисшая тишина ударила по ушам профессора, и Малек, сам за собой не заметив, вжался в стул и, как ранее вёл себя Микаэль, старался ничем не привлечь внимание призраков. Назревало нечто нехорошее. В комнате запахло грозой, но Малек не слышал за окнами никаких громовых раскатов. Сегодня был ясный день, но лето в Англии переменчиво – всякое могло случиться. Однако Синнер понимал, что эта гроза – иная и произойдёт обязательно. Потому что это было прошлое. Она уже случилась.       Молчание сохранялось продолжительное время: за него в столовую успела зайти экономка, забрать грязные тарелки и одну нетронутую, Микаэля. Словно не замечая угнетённой атмосферы, она поинтересовалась у матери Микаэля, когда подавать чай, и та, выйдя из оцепенения, с улыбкой попросила приготовить его немедля. В горле пересохло – Малек её понимал. Микаэль по-прежнему на него не смотрел – делал вид, что не видел вовсе.       Со стола пропал ужин, и его место заняли чайные чашки, от которых исходил пар: женщина потянулась к своей дрожащей рукой и отпила прямо так, кипятка. Микаэль же невозмутимо налил в свой чай молока из принесённого экономкой молочника и, подув, поднёс чашку вместе с блюдцем к губам. Именно в этот момент прозвучал первый громовой раскат.       – Твой брат мёртв, Микаэль. Смирись с этим и прекрати загонять в могилу и себя.       Чашка с блюдцем в чужих руках не дрогнули, как и не дрогнули чужие ресницы, оберегавшие полные ужаса глаза. Микаэль отпил чай и, оставив в руках чашку, опустил блюдце на стол.       Не поднимая потемневшего взгляда, парень потребовал ледяным тоном:       – Повтори.       Три пары по-разному ошарашенных глаз устремились на Микаэля. Малек затаил дыхание. Нет, он ошибся: то был не гром, а, как и полагается законами, – молния. Гром опустился на их стол словами Микаэля.       – Что ты сказал? – посуровел старший Уинтер.       Медленно повернув к отцу голову, Микаэль проговорил:       – Я попросил тебя, отец, повторить, что ты сказал о Науме.       На мужском лице заиграли желваки, а женщина сложила руки перед собой в молитвенном жесте и закрыла глаза, отгородившись от происходящего. Малек бы не удивился, если бы та и впрямь молилась.       – Для этой семьи твой брат мёртв, Микаэль, – сквозь зубы высказал мужчина. – Своим выбором он причинил всем нам глубокую скорбь.       Микаэль стукнул дном чашки по фарфоровому блюдцу и посмотрел на отца с ледяной ненавистью.       – Как ты только смеешь говорить о нём такие вещи…       Не дослушивая, старший Уинтер резко взмахнул рукой, отчего и Микаэль, и Малек на миг зажмурились.       – Гляди! – пробасил мужчина. – Ты видишь это? Видишь пустое место? Вот, что твой брат оставил после себя, – пустоту!       Старший Уинтер указывал на стул, который сейчас занимал Малек. Микаэль перевёл на него взгляд и столкнулся им с Синнером. Брови профессора изломало беспокойство: он приоткрыл рот и подался к столу ближе, ближе к нему, но Микаэль быстро увёл свой взгляд. С губ Малека сорвался неосторожный вздох, а сердце пропустило удар.       – О какой скорби ты говоришь, отец? – вслед за мужчиной воскликнул парень. – Вы о нём даже не говорите. Не говорите! Где эта скорбь? Где она?!       Мужчина стукнул по столу, и вся посуда, на нём стоявшая, жалобно звякнула. Микаэль, вздрогнув вместе с ней, тут же осёкся и с ужасом уставился на отца, который наставил на него палец.       – Заткни свой рот, – процедил мужчина. – Ты уже достаточно расстроил свою мать. Или тебе этого мало? Посмотри, – он взмахнул рукой на женщину, которая уронила лоб на ладонь и, зажмурив глаза, мотала головой, словно прогоняя от себя весь шум. – Посмотри, что ты с ней сделал.       Микаэль посмотрел на мать распахнутыми глазами, и его брови исказило глубокое сожаление. Но отец безжалостно продолжил:       – Не смей осуждать чужую скорбь – если мы её не показываем, не значит, что мы не горюем по твоему брату, Микаэль. Если мы не отрезаем себе волосы и не носим все эти… педиковатые вещи, не значит, что мы забыли. Не все такие безрассудные, как ты.       Мужчина смял в руках салфетку и, заметив это, отбросил её на стол. Под серым пиджаком его грудь тяжело вздымалась, а ноздри раздувались, словно у быка. Из его вида пропали выдержка и холодная отчуждённость – теперь за столом сидел обыкновенный человек, отец, который потерял одного сына и боялся потерять второго. Как правильно выразить этот страх, он не знал, но срок получения этих знаний уже минул и для него, и для Микаэля. Страх превратился в слепое презрение и ноющую боль.       Когда раненному животному наступают на хвост, в нём просыпается его природный зверь, который затмевает собой всю видимую слабость. Её не становится вовсе.       Придя в себя, мужчина поднял помутневший взгляд на Микаэля, который сидел, поджав губы, и смотрел в одну точку на скатерти.       – Выброси из своей головы всю дурь, которую нафантазировал, Микаэль. Ты не вернёшь своего брата, если будешь носить его причёску и драное тряпьё. Я целый год закрывал глаза на твоё поведение, но сейчас оно перешло все границы. Ты едешь в Лондонский университет, и это не обсуждается. Не смей позорить нас перед людьми. Все на тебя рассчитывают.       Мужчина встал из-за стола, тем самым показывая, что разговор окончен. Однако Микаэль, не отнимая взгляда от скатерти, глухо сказал:       – Нет.       Остановившись, мужчина посмотрел на сына с неприкрытым удивлением.       – Нет? – переспросил он.       Микаэль поднял на него глаза и помотал головой.       – Нет. Я еду в Милан.       Мужчины сцепились взглядами, один из которых был разъярён, а другой, напротив, – излишне спокоен. Но объединяло их одно: они оба выражали ненависть.       Старший Уинтер сел обратно за стол.       – Вот как, – кивнул он и поджал губы в деланной задумчивости. – Значит, помимо дурного вкуса ты перенял у своего брата ещё и гнилые пристрастия?       Микаэль прищурился.       – О чём ты говоришь, отец?       – «Изобразительное искусство»… – ядовито выплюнул мужчина. – Выбор женщин и гомосеков.       Микаэль дёрнулся, как от пощёчины, но его отец, этого не заметив, продолжил:       – Неразборчивость твоего брата привела к плачевным последствиям, но ты, видя их, не сделал никаких выводов. Скажи, Микаэль, ты и правда готов пустить свою жизнь под откос только из-за чужого выбора?       – Науму не нравились мужчины, – заиграв желваками, бросил Микаэль.       От его слов отец скривился, будто слышать подобное сочетание слов приносило ему физическую боль. Расправив плечи, он с презрением высказался:       – В вашей школе, Микаэль, о твоём брате ходили разные слухи. Мы с твоей матерью не доверяем пустословам, но у нас и без чужих разговоров было достаточно оснований…       – Эти слухи обо мне.       Мужчина резко смолк, а Малек, до этого выпавший из происходящего обратно в чужие тоннели, неверяще уставился на Микаэля. Парень же смотрел только на своего отца, брови которого начали медленно сводиться к переносице.       – Они обо мне, ясно? – повторил Микаэль. – Это обо мне говорят, обо мне шепчутся. И знаешь, что, отец? Они правы. Науму не нравились мужчины – он просто взял удар на себя, как делал всегда. Они нравятся мне.       Малек почувствовал, что ему выстрелили прямиком в лоб. От этого фантомного выстрела он запрокинул голову и медленно прикрыл подрагивающие веки. Под ними выжженным клеймом проступили ранее прочитанные строки:       «Итак, каждый из нас – это половинка человека, рассечённого на две камбалоподобные части, и поэтому каждый ищет всегда соответствующую ему половину <…> Женщины же, представляющие собой половинку прежней женщины, к мужчинам не очень расположены, их больше привлекают женщины, и лесбиянки принадлежат именно к этой породе. Зато мужчин, представляющих собой половинку прежнего мужчины, влечёт ко всему мужскому: уже в детстве, будучи дольками существа мужского пола, они любят мужчин, и им нравится лежать и обниматься с мужчинами. Это самые лучшие из мальчиков и из юношей, ибо они от природы самые мужественные. Некоторые, правда, называют их бесстыдными, но это заблуждение: ведут они себя так не по своему бесстыдству, а по своей смелости, мужественности и храбрости, из пристрастия к собственному подобию.       Когда кому-либо, будь то любитель юношей или всякий другой, случается встретить как раз свою половину, обоих охватывает такое удивительное чувство привязанности, близости и любви, что они поистине не хотят разлучаться даже на короткое время. И люди, которые проводят вместе всю жизнь, не могут даже сказать, чего они, собственно, хотят друг от друга. Ведь нельзя же утверждать, что только ради удовлетворения похоти столь ревностно стремятся они быть вместе. Ясно, что душа каждого хочет чего-то другого; чего именно, она не может сказать и лишь догадывается о своих желаниях, лишь туманно намекает на них.       И если бы перед ними, когда они лежат вместе, предстал Гефест со своими орудиями и спросил их: “Чего же, люди, вы хотите один от другого?” – а потом, видя, что им трудно ответить, спросил их снова: “Может быть, вы хотите как можно дольше быть вместе и не разлучаться друг с другом ни днём, ни ночью? Если ваше желание именно таково, я готов сплавить вас и срастить воедино, и тогда из двух человек станет один, и, покуда вы живы, вы будете жить одной общей жизнью, а когда вы умрёте, в Лиде будет один мертвец вместо двух, ибо умрёте вы общей смертью. Подумайте только, этого ли вы жаждете и будете ли вы довольны, если достигнете этого?”.       Случись так, мы уверены, что каждый не только не отказался бы от подобного предложения и не выразил никакого другого желания, но счёл бы, что услыхал именно то, о чём давно мечтал, одержимый стремлением слиться и сплавиться с возлюбленным в единое существо. Причина этому та, что такова была изначальная наша природа и мы составляли нечто целостное».       Слова Микаэля, брошенные в порыве многолетней обиды, скорби и гнева, не стали для него красивым витком в его личной истории – он сказал их не с гордостью, а с отчаянием. Признался отцу в лицо, потому что для него это была высшая степень самоуничижения. Он не мог сделать себе ещё больнее – это потолок.       А Малек… А Малек – идиот. Вот он кто. И он прекрасно это понял. Синнер понял вообще всё.       Когда профессор открыл глаза, время будто бы замедлилось. Он окинул отстранённым взглядом, как глава семейства, сорвавшись, начал вскакивать из-за стола, как, пряча лицо в ладонях, ссутулилась чужая мать. Только они с Микаэлем остались недвижимы, но не потому, что застыли во времени – они неотрывно смотрели друг на друга по собственному желанию.       Поймав краем глаза, как за мужским выпадом занёсся его же кулак, Малек взмахнул рукой, и время остановилось насовсем. Посторонние фигуры обратились в камень.       – Довольно, – холодно сказал Малек и сам поднялся из-за стола. Микаэль проследил исподлобья за тем, как профессор сложил руки за спину и зашагал вдоль столовой. – Скажи мне словами, что было дальше.       Приподняв брови, Микаэль прыснул.       – Что, стало тошно?       На укол Синнер не отреагировал и кинул:       – Не хочу беспомощно смотреть на то, как тебе разбивают лицо.       Однако Микаэль, преисполненный прошлым и настоящим ядом, не сдался.       – Ну а если бы мог влиять, думаешь, сделал бы хоть что-то?       Резко остановившись, Малек метнул в парня укоризненный взгляд. Тот нахмурился и защитно вскинул подбородок.       – Твой отец должен быть благодарен за то, что на тот свет его забрал бог, а не моя рука.       Микаэль неверяще посмотрел на Малека и, прикрыв веки, помотал головой.       – Рассказывай, – строго бросил профессор. – Что ты сделал после удара?       – А ты как думаешь? – выплюнул Микаэль ему в спину.       – Думаю, что ты ничего не сделал, – честно признался Малек. – Ты позволил этому случиться и стерпел последствия.       С желчью хмыкнув, Микаэль часто закивал.       – Ну конечно. Ты ведь таким меня и видишь – тем, кто всегда молчит и… Эй, что ты творишь?!       Распахнув глаза от недоумения, Микаэль задрал голову на Малека, который забрался прямиком на стол и, опустившись на корточки, одним движением стянул с его волос резинку. Он отшвырнул её в сторону и, понизив голос, проговорил:       – Ты сказал мне, что знаешь меру.       Моргнув, Микаэль встряхнул головой. Его волосы снова разметались по плечам.       – Что… Это тут причём?       – Ты нихрена не знаешь, Микаэль, – не дождался ответа Синнер и поднялся обратно на ноги. Он возвысился над парнем, словно колосс: глядя на него снизу вверх, Микаэль испытал именно такие чувства. Ужас, величие, преклонение. Отвращение. – Ты сообщил о знании границ своей меры, даже выразил готовность от них избавиться, но после спросил разрешения меня поцеловать.       Микаэль подавился воздухом, а к его щекам прилила краска:       – Ты сейчас издеваешься надо мной?       Убрав руки в карманы, Малек спокойно помотал головой.       – Нет, Микаэль. Я предельно серьёзен. Тебе не зря было сказано, что все твои желания без чёткого знания – ничто. Ты много чего хочешь, но не можешь этого достичь, потому что твои границы – малы. Они сковывают тебя. За ними ты теряешься, а не защищаешься.       Неверяще осмотрев Малека с ног до головы, Микаэль устало хмыкнул и, резко оттолкнувшись от пола, встал из-за стола.       – Нет, Малек, – бросил он, уходя к выходу. – Я не поведусь на это дерьмо.       Вдруг передумав, Микаэль резко затормозил, обернулся на Синнера, который наблюдал за его уходом со стола с абсолютным спокойствием, и взмахнул рукой.       – Не надо проецировать на меня свою неуверенность. Ты не знаешь, чего хочешь, не я. Но с этим я тебе помогать не стану, слышишь? В отличие от тебя, я всегда знал, чего хочу.       Раздражённо заиграв желваками, Синнер бросил:       – Что, правда? Ну и чего же ты хочешь?       Увидев, что после прямого вопроса Микаэль стушевался, Малек понятливо хмыкнул. Он прошёл до края стола и, шагнув на стул, спрыгнул обратно на пол. Медленно, как хищник, профессор стал подходить к напрягшемуся парню, а, когда оказался у его лица, Микаэль встретил его ледяным взглядом и вскинутым подбородком.       – Если ответишь мне всего на один вопрос, я признаю твою правоту и извинюсь, – сказал Малек, и, заметив на чужом лице зреющее недовольство, вскинул руку. – Почему ты не разбил свою маску?       К такому вопросу Микаэль не был готов и глупо хлопнул глазами.       – Причём тут маска?       Синнер не изменился в лице, сохранив пугающе-серьёзное выражение.       – Это твой окончательный ответ, Микаэль?       – Что? – возмутился парень. – Нет!       – Тогда я жду.       Микаэль забегал взглядом по профессору, а потом, фыркнув, отошёл на шаг. Зарывшись пальцами в свои короткие волосы, он начал повторять себе под нос, какой же это один большой бред и что не станет принимать в нём участие. Малек пронаблюдал за этой сценой с флегматичным видом – Микаэль может бороться сколько угодно, его борьба и так ведётся годами. Они прямо сейчас стояли на поле давно прошедшей битвы, которую парень начал, чтобы дать отпор, но в итоге в очередной раз убедился в том, что он – ошибка.       Синнер не испытывал к этому никакого сочувствия – он не проявлял его к себе самому. А сейчас Синнер видел в Микаэле себя. Он знал эту борьбу, о чём она велась и что стояло на кону. В своё время Малек одержал в ней разгромную победу, но заплатил большую цену – он постарается сделать так, чтобы Микаэль понёс минимальный ущерб, даже если сейчас тот считает, что Малек делает всё наоборот.       Наконец затихнув, Микаэль вскинул на профессора тяжёлый взгляд. Синнер рассмотрел в этом готовность и приглашающе кивнул.       – Я не разбил маску, потому что у меня не было причин этого делать, – резюмировал Микаэль.       Малек усмехнулся и с лживой досадой протянул:       – Что ж, мой Феб, признания и извинений от меня не жди…       Микаэль поджал губы и шагнул обратно к арке.       – Да пошёл ты, Малек, – выплюнул он.       Схватив его за запястье, Синнер остановил парня и мягко подвёл его к себе. Микаэль дёрнул рукой, когда только почувствовал на себе чужие пальцы, и дёрнул ещё раз, когда всё же остановился напротив профессора. Тот отпустил его руку и заглянул ему в глаза.       – Ты ошибаешься, – мягко сказал Малек. – У тебя найдётся достаточно причин, чтобы разбить маску. Ты просто побоялся начинать этот поиск, ведь знал, к чему он может привести. К этому.       Малек вяло указал рукой на пространство, в котором они находились, и Микаэль вздохнул.       – Я не боялся, – сдавшись, признался он. – У меня не было на него сил.       Синнер несогласно помотал головой.       – Я с первого дня говорю тебе, что ты и сам не подозреваешь, на что способен, как и не знаешь, какая сила в тебе таится. Думаешь, пустая лесть – это мой стиль? Вспомни вечер в моей квартире.       Микаэль застыл. По его испуганным глазам и вспыхнувшим щекам Малек понял, что спокойно вспоминать произошедшее парень не мог. И Синнер его понимал. Тот вечер изменил многое. Он изменил что-то в нём.       – Как… – сглотнув, нахмурился Микаэль. – Как это связано?       – Напрямую, – с готовностью ответил Малек. – Ты проявил лишь часть от своей истинной силы.       Вскинув брови, Микаэль с удручённым смешком переспросил:       – «Силы»? Мои слёзы – это сила?       Синнер снисходительно улыбнулся.       – Ну а что же ещё? – он склонил голову набок. – Или ты из тех, кто воспринимает слёзы за слабость? Не разочаровывай меня. Хотя, пожалуй, после увиденного я прощу тебе любое невежество.       – Просто заткнись, Малек, – сквозь зубы проговорил Микаэль. Его щеки заалели сильнее.       – Извини.       Встретив чужую широкую улыбку, Микаэль покачал головой. Малек, как было велено в своеобразной форме, перешёл к сути.       – У силы, как и у меры, есть свои границы, – сказал профессор. – И они все разные – каждая закрывает тебя от чего-то конкретного: от боли, слабостей, гнева… Не получится постичь все сразу, как и не получится избавиться. Но боль ты преодолел, с этим я тебя поздравляю.       Микаэль с горечью усмехнулся.       – Почему же мне так хреново?       Синнер несильно ткнул его в грудь, и парень непонимающе на него вскинулся.       – Это гнев, Микаэль. Невыпущенный наружу гнев. Ты копил в себе его так долго, что и сам уже забыл, сколько его у тебя на самом деле, – Малек сделал на Микаэля шаг, а тот попятился. – Но я вижу твой гнев. И его много, Микаэль. Очень много.       Не в силах смотреть в чужие глаза, парень отвернулся, но Малек осторожно взял его за подбородок, возвращая на себя взгляд. Он ласково погладил чужую кожу большим пальцем и, чуть помедлив, очертил им линию нижней губы. Под его рукой Микаэль напряжённо замер.       – Зачем ты его копишь? – смотря на чужие губы, тихо поинтересовался Малек. – Он тебя греет?       Микаэль слабо помотал головой.       – Нет.       – Нет, – согласился Малек, поднимая взгляд к чужим глазам. Микаэль смотрел на него как заворожённый, ловил каждое слово, и наверняка не подозревал, как сейчас красив. Синнер улыбнулся одним уголком губ то ли от увиденного, то ли от последней мысли. – Твой гнев холодный. Он замораживает твоё тепло, а значит, и тебя самого. Избавься от него, Феб.       Посмотрев на него с блеснувшей надеждой, Микаэль прошептал:       – Но как?       Малек с заверением кивнул и, не отпуская подбородок Микаэля, отошёл в сторону. Парень тут же повернул к нему голову, но Синнер мягко направил её вперёд, на открывшийся вид. На замерший в воспоминании стол и изуродованные гневом и печалью чужие фигуры. По лицу Микаэля пробежало осознание.       Убрав руку от чужого лица, Синнер подался ближе и проговорил Микаэлю на ухо:       – Разбить одной маски не достаточно. Тебе было бы этого мало. Нужно нанести удар по чему-то весомому. По причине твоего гнева.       Микаэль резко повернулся к Малеку и застыл. Они оказались нос к носу – близко настолько, что Синнер почувствовал губами чужой взволнованный вздох. Сразу после он их облизнул и посмотрел Микаэлю в глаза.       – Снеси эту стену. Пусть падёт тебе под ноги.       Впитав в себя чужое обжигающее внимание, Микаэль медленно отвёл взгляд в сторону стола. Малек посмотрел туда же, а, когда увидел, что парень шагнул вперёд, у него перехватило дыхание.       Приблизившись к столу, Микаэль вдруг остановился и посмотрел на стену, к которой была приставлена декоративная тумба. На ней стояла высокая статуэтка ангела света, поднимавшего горящий факел. Микаэль прошёл к тумбе и взял с неё фигуру, а потом вместе с ней вернулся обратно к столу. Синнер застыл в предвкушении, которое искрами отдавало в кончики пальцев.       Микаэль окинул взглядом обеденный стол, за которым каждый день, на протяжении восемнадцати лет, встречал утро и провожал вечера. Когда к ним приходили гости, миссис Кингсли расставляла у стола дополнительные стулья, но в обычные дни их было четыре. Всегда четыре, кроме последнего года: Микаэль не сказал Малеку о том, что стула, который он занял, уже давно не стояло за этим столом. Его убрали, когда все в доме поняли, что Наум не вернётся. Но Микаэль не прекращал видеть его перед собой.       В блестящих блюдцах и чашечках, в вазе, в которой стояли свежие цветы, срезанные в саду, и в выглаженной скатерти Микаэль не нашёл ничего ценного – это были просто посуда и тряпка. Он не привязался к ним, не успел, потому что каждую неделю чашки меняли рисунки, а скатерть – узоры. Горошек, цветочек, кружева, лён. Бесконечная вереница выпендрёжного дерьма.       Каждый завтрак, ужин, любое праздничное застолье. Будни, которые скрашивал трёп Наума, отец, который метал в них грозные взгляды, но молчал до последнего, чтобы нанести удар в самый неожиданный момент. Праздник, подвыпивший смех взрослых, чопорные лица, медленно краснеющие под градусом, повышенные тона из-за подсевшего слуха. Всё это Микаэля душило, – душила ложь, ненужный долг, хлипкие обязанности. Держаться. Держаться. Быть тем, кем его хотели видеть, на кого рассчитывали. Достойным гордости, тёплого слова. Любви.       Сжав основание статуэтки, Микаэль мотнул головой. Это всё – полнейшая глупость. Для кого он старался? Что пытался доказать? Ему было нечего доказывать, а фальшь-стена, за которой скрывался, оказалась отсыревшей картонкой – она изгнила быстрее, чем Микаэль успел из неё выйти. Если бы он правда хотел стать угодным, почувствовать кусочек от той любви, которая на самом деле предназначалась несуществующему человеку – человеку, которым он так и не смог стать – то врал бы лучше. Довёл бы ложь до конца, поехал на учёбу по договорённости, отучился в Лондонском университете и занялся семейным делом. Как по книжке.       Не заяви Микаэль за последним ужином о себе, никто бы о нём узнал. Никогда. Он бы сам не узнал – потопил бы это знание там же, где потопил пугающее своей правдой осознание, что его никогда не полюбят. Но, может, не кинь Микаэль в сердцах то признание, отец хоть раз бы его обнял. Теперь уж он не обнимет его ни при каких обстоятельствах. Отец мёртв.       Свой первый удар Микаэль не запомнил. Он услышал звук разбившейся посуды – тот ударил ему по ушам, и вместе с этим опустил на глаза пелену. Микаэль сорвался, он озверел: размашистыми ударами парень сметал со стола всю посуду, разливая по чистой скатерти чай и сливки, кроша кубики сахара и сваливая набок фигурную фазу. Бутоны белых роз печально упали на стол, и Микаэль смял их вскинутым факелом, зажатым в руках ангела, а когда те превратились в лепёшку, он с рёвом кинулся на соседние предметы.       Микаэль бил посуду и мебель под остекленевшие взгляды своих родителей. Отец так и остался стоять над пустым стулом с занесённым кулаком, а мать застыла с поднесёнными к лицу руками. Она всегда так поступала – закрывала глаза на правду. Микаэль тоже так делал, очень долгое время. Но теперь, сука, он прозрел.       За спиной раздался чужой смех, полный чистейшего восторга и безумия: не прекращая оставлять на столе вмятины, Микаэль с животным оскалом обернулся себе за спину. Синнер, держа руки в карманах, запрокидывал голову и сотрясал стены своим громким хохотом, а потом сгибался под ним пополам и брался за живот.       В порыве ярости Микаэль пнул от себя стул, который раньше занимал Наум, и тот упал прямиком под ноги Малека. Не прекращая смеяться, Синнер схватил его за спинку и, подхватив с собой, вдруг побежал к столу. Под заплывший взгляд Микаэля он запрыгнул на стол и, хохоча не своим голосом, замахнулся стулом и впечатал его в столешницу. А потом замахнулся ещё раз. И ещё.       В сторону летели ножки, а какие части поддавались труднее – Микаэль добивал их с пола статуэткой. Синнер подобрал со стола десертный нож и вонзил его в мягкое сиденье, вспарывая бархат. Наружу вывалился жёлтый поролон, и Микаэль, залезая в разрез, потрошил стул своими руками. Волосы лезли в рот, но он отмахивался от них, как от надоедливой мошкары.       Задорно хохоча, Малек прыгал на столе – на нём, как от землетрясения, подскакивали осколки, а Микаэль продолжал уничтожать мебель. Когда стул ему наскучил, он пошёл по остальной столовой. Он бил стёкла, стены, отпихивал от себя мелкую мебель. Ничто в этой комнате не избежало его удара. Микаэль сорвал голос, но продолжал утробно выть, а Малек перестал слышать от собственного неутихающего смеха. Он запрыгнул на люстру и раскачался на ней, как на качелях, а Микаэль метал вилки в картину. Не целясь, промахиваясь – приборы летали по столовой, а Малек, качаясь на люстре, с хохотом пытался отбить их ногой. Это было сумасшествие. Это было избавление.       Это было просто прекрасно.       Выдохшись, Микаэль откинул от себя тяжёлую статую, и та с грохотом оставила в стене глубокую вмятину. Он тяжело дышал и скользил невидящим взглядом по развороченной столовой. Повсюду осколки, обломки, мусор, разбросанные и чудом уцелевшие предметы. Светлые обои – все в царапинах от вилок и ножей, в окнах зияли дыры, а гардины, державшие тяжёлые шторы, попадали на пол. Под потолком вбок накренилась люстра: Малек, почувствовав это, спрыгнул обратно на стол и потянул её на себя, выдирая светильник вместе с проводами. Прокрутившись, словно метальщик диска, он с животным воплем швырнул её в разбитое окно – печально звякнул хрусталь. Парни встретились взглядами.       Грудь у обоих высоко вздымалась, а волосы на висках взмокли от пота. Широко распахнутые глаза Малека стали абсолютно чёрными и искрились безумием, а оскал растянул его губы. Микаэль смотрел на него исподлобья: из его ноздрей едва не валил пар. Они застыли друг напротив друга не дольше, чем на минуту, но мимо обоих прошла целая жизнь. Но не своя, не конкретная. Общая. Их общая жизнь.       Стерев со лба пот закатанным рукавом рубашки, Микаэль оторвался от пола и стремительным шагом настиг стола – он забрался на него одним прыжком, словно дикий кот, и оказался рядом с Синнером. Увидев парня вот так, перед собой, растрёпанным, ещё не остывшим и безумно красивым, Малек засиял ещё ярче.       – Феб, ты просто…       Малек резко смолк: ничего не сказав, Микаэль сделал ему подсечку, а когда выбил из-под его ног опору, повалил на спину. Синнер ударился затылком об стол, но боли не почувствовал. Не дав опомниться, Микаэль сжал его горло и навис над ним чудовищно-прекрасным созданием. Одной рукой – той самой, которой его держал – он протащил Малека по всему столу, прямо по осколкам и щепе, и остановился, когда чужая голова свесилась с края. Микаэль оседлал бёдра профессора и, схватившись за волосы на затылке, поднял на себя его голову. Малек восторженно, будто пережил весёлый аттракцион, улыбался.       Приблизившись к лицу Синнера, Микаэль сжал его челюсть, искажая широкую улыбку, и с хрипом выплюнул:       – Я поцелую тебя.       Малек расхохотался, а потом резко схватил Микаэля за шиворот и потянул на себя.       – Блять, ты обязан.       Распахнув глаза, Микаэль обнаружил себя подмятым под Малека: тот нависал над ним, а жар его дыхания опалял ему лицо. Глаза с огромными зрачками смотрели прямо на него, но не видели – в них всё ещё отражался свет разваленной столовой. Они встретились взглядами всего на секунду, и Микаэль, отпихивая профессора в грудь, заставил его сесть на кровати, а тот с готовностью затащил парня на свои бёдра. Сжав руки на его боках, Малек тут же разозлился, что не почувствовал ими горячей кожи, и залез под рубашку. Обнимая чужое раскрасневшееся лицо подрагивающими пальцами, Микаэль прильнул к нему грудью, а Синнер, вскинув взгляд, что-то нечленораздельно прорычал и подался вперёд. Микаэль наклонился к нему навстречу, как вдруг резко застыл. Увидев чужие распахнутые глаза, Малек замер следом.       Ничего не спрашивая, профессор обернулся. На пороге, наполовину скрывшись в полумраке коридора, стояла Одри. Одной рукой она держалась за дверную ручку, а второй – за косяк, будто вот-вот хотела уйти, но сделать это ей что-то мешало. Они, все втроём, уставились друг на друга.       Микаэль отмер первым: он поспешил встать с чужих бёдер, но Малек, внезапно, ему не дал. Профессор сжал пальцы на его спине и, не поворачиваясь, тихо, на греческом, спросил:       – Ты всё ещё хочешь увидеть вакханок в горах?       Микаэль заторможенно посмотрел на Синнера, который развернулся к нему со слабой ухмылкой. Больше ничего не говоря, Малек сам вынудил парня с него подняться и встал с кровати.       Продолжая пугающе улыбаться, Синнер подошёл к застывшей Одри медленным шагом. Он осторожно оторвал её руку от косяка, а потом – успокаивающе сжал в своей. Когда девушка хлопнула глазами, Малек вывел её на свет. Она шла за ним, не отводя взгляда и не смея вырвать руку. В её глазах застыла белена.       Замерев на кровати, как Малек его и оставил – лёжа на приподнятых локтях, Микаэль напряжённо проследил за тем, как профессор подвёл Одри к центру комнаты. Они оба остановились напротив него.       Обняв сзади девушку за плечи, Малек медленно спустил руки вниз, ведя ими по предплечьям, тонким запястьям и, наконец, поднимая одну из ладоней. Приоткрыв рот, Одри зачарованно повернула к Малеку голову, а тот, в свою очередь, держал в своей руке её руку и рассматривал девичьи пальцы, как дорогой товар.       – Скажи, Феб, – обратился Синнер к Микаэлю на греческом, не отнимая взгляда от чужой руки, – тебе нравится моя менада?       Рукой, которая лежала на чужом плече, Малек взял Одри за подбородок и надавил большим пальцем на её нижнюю губу, тем самым заставляя девушку закрыть рот. Синнер подался к ней ближе.       – Не правда ли она прекрасна? – он склонил голову набок, прислушиваясь к тихому вздоху. – Лучше. Она – совершенна.       Синнер оттянул пальцем чужую губу и провёл языком по её внутренней части, словно по бумаге для самокруток. У Микаэля, вжавшегося в постель, перехватило дыхание. От желанной близости Одри прикрыла веки и вздрогнула, когда на её губе сомкнулись чужие острые зубы.       Отстранившись, Малек облизнулся и, всё ещё не смотря на Микаэля, отпустил чужую ладонь – та сразу обмякла и упала вниз. Он зашёл за спину Одри и смахнул её волосы со спины на одно плечо.       – А знаешь, почему она совершенна? – прошептал Малек в ухо Одри, но спрашивая у Микаэля. Он увидел, как на её шее проступили мурашки, и выпрямился, встречаясь с диким взглядом Микаэля. Парень был в полнейшем ужасе, но не мог отвести от него глаз. Синнер ухмыльнулся. – Верность, Феб. Она делает людей совершенными. Единомышленниками, ведь в них остаётся только одна мысль – та, которую ты им продиктуешь.       Малек, ещё раз глянув на Микаэля, наклонился и резко вцепился зубами в чужую шею. Одри снова вздрогнула, а потом, прикрыв веки, откинула голову назад, полностью открываясь под чужие звериные ласки.       Микаэль не мог ни пошевелиться, ни перестать смотреть и тупо лежал на кровати, глядя на то, как язык Синнера оставлял влажный след на чужой коже. Малек облизывал Одри жадно: казалось, будь его воля, он бы облизал девушку с ног до головы, будто та сделана из карамели. Кадык Микаэля дрогнул под тяжёлым глотком. Под голодным глотком. Однако слюны во рту парень не почувствовал, – та словно пошла в ход вместо слюны Малека, остывая на девичьей шее.       Одри, полностью отдавшись в чужие руки, зарылась в волосы Малека, а тот собственнически сжимал её грудь через тонкую кофту, оглаживая соски на ощупь. Микаэль же сжимал кулаки на покрывале и беспокойно ёрзал. Становилось тяжело дышать, а к низу живота упала тёплая волна.       Малек, оторвавшись от чужой шеи, бросил взгляд на Микаэля, побагровевшего то ли от возбуждения, то ли от гнева, то ли от всего сразу, и провёл обнажёнными зубами по худому плечу, скрывая улыбку. Он выпрямился и, не переставая держать Одри за грудь, подтолкнул девушку к кровати, но у самого края остановил её и остановился сам.       Всего на секунду Малеку показалось, что Микаэль сейчас подастся вперёд и прыгнет на него зверем, чтобы задушить уже по-настоящему, но парень остался недвижим. Его грудь неспокойно поднималась, край рубашки торчал из-за брюк, а его бесконечные, стройные ноги были слегка разведены. Малек остановил на них взгляд и не заметил, как сместил свою руку Одри на шею. Он понял это только тогда, когда девушка тихо, будто стесняясь, прохрипела, и ослабил хватку. В извиняющемся жесте Малек погладил девушку по щеке, а потом, наклонившись, и сам прильнул к ней своей.       Взяв Одри за подбородок так, что её губы сложились в трубочку, Малек посмотрел Микаэлю в глаза.       – Боги щедры, – проговорил он с лёгкой полуулыбкой, притираясь щекой к щеке Одри. – Они любят делать подарки друг другу. И нет для бога подарка лучше, чем венец творения другого бога.       На затуманенное сознание Микаэля, пробираясь сквозь жар гнева, похоти и чего-то ещё, что было в его организме и пустило по телу новую волну, стало опускаться осознание. Его брови отяжелели и медленно сползли к переносице, но, так её и не настигнув, поднялись на лоб. Малек одним рывком развернул Одри к себе лицом, впечатался в её губы и повалил их обоих на кровать. Они упали прямо к разведённым ногам Микаэля, который тут же отполз к изголовью, и жадно и мокро целовались.       Душивший жар сменился холодом, и парень застыл в нерушимом наблюдении за тем, как прямо перед ним, со стонами, рваным дыханием и влажными звуками Малек целовал Одри. Пожирал, осушал, словно хрупкую одноручную ойнохою, а та отдавалась ему всецело. Не оставляла себе и капли.       Девушка развела ноги, позволяя Синнеру лечь на себя сверху, и его руки начали гулять по её бёдрам, обтянутым тёмно-бордовыми колготками. В его растрёпанные, слипшиеся от воска волосы зарылись чужие пальцы: они хватали пряди, оттягивали их, а потом спутывали между собой.       Но в какой-то момент это всё резко прекратилось: Малек отпрянул от девушки, чья грудь ещё подавалась к нему навстречу, пока он грубо не толкнул её назад. Синнер встал на колени и стянул с себя пиджак, отбрасывая его в сторону. Он остался в одной чёрной футболке, облегавшей его стройный и подтянутый стан. И Одри, и Микаэль замерли в немом восхищении. Малек же, прекрасно заметив на себе жадное внимание двух разных пар глаз – совсем безумной и ещё допускающей до себя сомнения, – ухмыльнулся и провёл языком по верхнему ряду зубов – ненамеренно, от раскрывшегося вида. Он опустился на один локоть обратно к Одри, и та сразу же потянулась к его лицу ладонями.       Девушка уже хотела вовлечь профессора в новый поцелуй, но тот просто навис над ней и смотрел в её бегающие глаза цепким взглядом.       – Ответь мне, менада, – прошептал он. – Ты верна мне?       Сглотнув, Одри часто-часто закивала.       – Да, – выдохнула она, продолжая обнимать своими ладонями чужое лицо.       Малек глубоко кивнул.       – И твоя верность нерушима?       – Моя верность нерушима.       Кивнув снова, Синнер внезапно вскинул взгляд на Микаэля. Тот наблюдал за ними с приоткрытыми губами: на нижней блестела его слюна. Парень её покусывал? Малек прищурился.       – Раз так, – не глядя на Одри, проговорил Синнер, – то я прошу оказать честь и моему другу.       С губ Микаэля сошёл прерывистый вздох, когда же на губах Малека растянулась ухмылка. Ни о чём не спрашивая, Одри стала выбираться из-под него, но он остановил её одной рукой.       – Погоди, – мягко сказал Малек и, наклонившись, убрал с лица девушки мешающую прядь за ухо. – Передай ему кое-что.       Синнер аккуратно поддел чужой подбородок и оставил на губах Одри поцелуй. Тот был совсем не похож на предыдущий: он оказался нежным и глубоким, без всякой спешки и липкой похоти. Наблюдая за этим, Микаэль перестал дышать. Он понял – то был не поцелуй. Это был разговор, и он расслышал каждое слово.       Отпустив Одри, Малек выпрямился и снова встал на колени. Он кивнул ей, и девушка повернулась к Микаэлю, который медленно перевёл свой взгляд с Малека на неё. Словно кошка, Одри остановилась на четвереньках между ног парня и, выгнувшись в спине, поднесла к его лицу руку. Синнер, вызволив из кармана брюк смятую пачку, выбил для себя одну сигарету и в момент, когда совал её между зубов, посмотрел исподлобья на то, как Одри заправляла Микаэлю волосы за уши. Она передавала дословно. Удовлетворённо щёлкнув зажигалкой, Малек поджёг сигарету.       Сквозь выдыхаемый дым он наблюдал за тем, как Одри медленно приближалась к чужому лицу. А Микаэль просто застыл, следя за ней со слегка потерянным видом, но та, не обращая на это внимания, прикрыла веки и коснулась его губ своими. Подняв подбородок, Малек улыбнулся прямо с зажатой сигаретой, но тут же замер, когда увидел, что Микаэль смотрел. Смотрел на него, пока Одри мягко перебирала его губы своими.       Они целовались словно школьники, пробующие заняться сексом впервые: только-только всё познавали, себя, чужое тело и выплескивавшиеся наружу гормоны. В них не было никакой страсти – она ещё стеснительно дремала. Но вот когда Микаэль встретился с его прищуренным взглядом, который частично закрыл сигаретный дым, то Малек увидел вспыхнувший огонь. Азарт, вызов. Микаэль его принял.       Не переставая смотреть ему в глаза, Микаэль зарылся в волосы Одри, и от этого жеста девушка осмелела: осев на пятки, она опустилась боком на чужую грудь и обняла Микаэля за шею. От этой инициативы веки парня сами собой прикрылись, и Микаэль остался с Одри. Когда с него пропал чужой взгляд, на секунду Малек почувствовал ревностный укол.       Теперь Одри и Микаэль целовались так, будто делали это уже очень много раз – в каждом движении их губ и гуляющих по чужому телу рук читалась уверенность. Удовольствие. Синнер, глубоко затянувшись, не переставал на это смотреть и почувствовал, как от увиденного к паху прильнула жаркая волна. Она усилилась, когда Одри, не отрываясь от чужих губ, стала расстёгивать на Микаэле рубашку. Малек замер в предвкушении.       Словно бархатная кулиса, отделяющая зрителя от сценических декораций, рубашка Микаэля стала раскрываться, и вскоре двум разным, но одинаково восхищённым взглядам предстала фарфоровая кожа и стройный, красивый торс. Покончив с последней пуговицей, Одри жадно развела рубашку в стороны, и Малеку захотелось оттолкнуть её, чтобы та не мешала смотреть, но когда же девушка собственнически огладила чужие мышцы руками, то он захотел её убить. А Микаэль, словно голодный до прикосновений, потянул Одри обратно на себя, и та с готовностью упала в поцелуй.       Малека разрывали возбуждение и нерациональный гнев. Ему хотелось оторвать их друг от друга, оставить только себя и его, но продолжал смотреть на собственное подношение, зажившее в руках другого бога своей жизнью. Микаэлю оно пришлось по вкусу, и Синнер был этому очень рад. Однако это всё ещё его дар. Это он его вручает, а когда хочет – отнимает.       Смяв недокуренную сигарету прямо в кулаке, Синнер отбросил окурок на пол и приблизился к паре. Нависшую над ними тень Микаэль заметил первым: с неохотой оторвавшись от чужих губ, он посмотрел на Малека снизу вверх масленым взглядом. Синнер ощутил, что член в его штанах дёрнулся только от вида Микаэля: раскрасневшегося, с искусанными, опухшими губами, которые потеряли чёткие черты. Одри же, не став ждать этих отвлёкшихся губ, стекла поцелуями Микаэлю на шею, и тот, лениво наклонив голову, позволял ей это, а сам смотрел на Малека. Его рука тихонько поглаживала Одри по спине, а на губах зрела усмешка. Микаэль насмехался над Синнером, чьё лицо говорило за него самого.       Ну, хорошо.       Малек пихнул Микаэля в колено, заставляя парня подтянуть его к себе, и опустился на освободившееся место. Рядом с ними. Одри, заметив его присутствие, привстала с чужой груди и осоловелым взглядом посмотрела на профессора. Тот не стал терять время и сделал свой ход сразу: Малек собственнически взял Одри за затылок и, пока на её губах был свеж вкус чужой кожи, жадно впечатался в её рот своим. Он вылизал его дочиста, перед тем как отправить девушку обратно к Микаэлю. Пускай снимет всё с её языка, раз такой понятливый.       Слюна мигрировала из одного рта в другой, и с каждым новым вздохом, сорвавшимся стоном и взглядом из-под полуприкрытых век, весь первоначальный смысл игры утрачивался. Малек забыл про ходы, отбросил от себя тактики и растворился в происходящем. Температура росла, запах чужих тел и запах его собственного, возвращавшийся к нему с губами Одри, кружил голову. И Синнер не выдержал.       Снова встав на колени, Малек вздёрнул Одри за волосы и поставил её перед Микаэлем на четвереньки. Он опустился на девушку грудью, взял её руку в свою и положил поверх чужого паха. Микаэль тут же вскинул на него взгляд, но Синнер остался к нему слеп: не сводя взгляда с их с Одри рук, лежавших на оттопыренной ширинке, Малек заставил чужую ладонь провести по очертаниям чужого члена. Услышав задушевный вздох парня, Синнер надавил на чужую руку сильнее, вынуждая Одри водить ею активнее.       Пару раз жадность сдавливала ему горло, перекрывая доступ кислороду в мозг, и Малек, поднимая чужую ладонь, прислонял к ней свою, желая почувствовать жар плоти через кожу. Конечно, у него ничего не вышло – это было очевидно, но Синнер всё равно злился и направлял эту ярость обратно в руку Одри. По его прихоти девушка дрочила Микаэлю сквозь брюки, а парень прикусывал щёку.       Нет, Малеку мало. Он хотел слышать.       Наплевав на установки, выставленные в собственной голове, Малек отпихнул руку Одри и, перевесившись через её плечо, дрожащими пальцами потянулся к пуговице на чужих брюках. Увидев на себе его руки, Микаэль замер и распахнутыми глазами смотрел за тем, как Малек, ругаясь и шипя себе под нос, не мог справиться с его ширинкой. Тогда парень накрыл его руки своими: Синнер тут же захотел их отнять, но дальше Микаэль не зашёл и, чуть приподнявшись, сам расстегнул свою ширинку. И всё.       Малек поднял на него заторможенный взгляд и едва не простонал от чужого вида: Микаэль, откинувшись затылком на изголовье кровати, лежал с разведёнными ногами, расстёгнутой ширинкой и смотрел на него заплывшим взглядом, который так и говорил: «Это всё для тебя». От восторга Малеку хотелось заорать – свой крик он подавил во рту Одри, которая уже вовсю гуляла руками по бёдрам Микаэля.       Оторвавшись от её губ с влажным звуком, Синнер направил руку Одри к члену Микаэля, пресёк её начавшиеся поддразнивания через ткань и сам оттянул резинку чужого белья. Пока делал это, ребро его ладони случайно прошлось по горячей ткани, и Синнер запрокинул голову. Он вслепую заставил Одри взять в руку член парня и отстранился.       Оказавшись позади девушки, Малек посмотрел на Микаэля сверху вниз. Тот уже совсем перестал следить за дыханием: его голая грудь то высоко вздымалась, то переставала шевелиться вовсе, когда Одри ласкала пальцами его головку.       Микаэль, разомкнув веки, встретился с поплывшим взглядом Синнера, который, не переставая на него смотреть, взял волосы Одри и перетянул их в хвост своим кулаком. За него он потянул девушку, и та покорно поднялась к нему. Одри прижалась к Малеку спиной, отпустив из рук член Микаэля – тот тяжело упал ему на живот.       Не говоря ни слова, Малек повернул голову Одри на себя и мокро её поцеловал. Девушка с удовольствием начала ему отвечать, но Синнер дёрнул головой и заставил её вернуться обратно на четвереньки. Намотанные на руку волосы, словно повод, Малек протянул Микаэлю.       Склонив голову, Синнер посмотрел на парня исподлобья и, словно полемарх, отдающий приказ своему лучшему стратегу, произнёс на древнегреческом:       – Возьми её, Феб, – Малек настойчиво поднёс к нему чужие волосы. – Возьми её тело так, будто это моё тело.       Под рукой, двигавшейся на его члене, Микаэль замер и прекратил что-либо чувствовать, кроме чужого прожигающего взгляда. Как принял девичьи волосы, он не помнил – намотал их на кулак вслепую, ведь его глаза были заняты Малеком, который стянул с себя футболку. Перекат обнажённых мышц вызвал в нём короткое замыкание: Микаэль дёрнул рукой, забыв, что на неё были намотаны чужие волосы, но, когда осознал, уже не остановился. Он насадил чужой рот на себя и запрокинул голову, утопая в ощущениях влажного и горячего нутра. Где-то спереди звякнула чужая молния. С треском порвались колготки.

***

      Микаэль вылетел из комнаты, едва не врезавшись в дверь напротив, и не стал заботиться о том, чтобы застегнуть рубашку. Его ослабшие ноги подкосились, и он вынужденно навалился на стену, но тут же отпрянул от неё и закрыл рот ладонью. В том проступила кислая слюна, а рвота уже стояла в горле. Не видя ничего перед собой, Микаэль стал дёргать каждую дверь на этаже в поисках ванной, но, как назло, все ближайшие двери вели в другие спальни и старый кабинет деда Абернети.       Искать дальше времени не было, и Микаэль побежал к лестнице, на первый этаж. В поплывшем взоре отражались цветастые обои, канделябры и всполохи их свеч, приглушённые плафонами. Кто-то включил свет или ему это мерещилось? Не оборачиваясь, Микаэль молился, чтобы успеть добежать до туалета и проблеваться там. Не здесь. Не в этом ёбаном коридоре – только не так.       Уже завернув к лестнице, Микаэль замер, и то, что бултыхалось у него внутри, ударилось о стенки и обвалилось обратно. Стоя в коридоре, Давид прижимал Рафаила к стене. Парни страстно целовались.       Микаэлю тут же захотелось рвануть обратно, пренебречь собственными принципами, гордостью, если та ещё у него осталась, скрыться за первой попавшейся дверью и опустошить желудок там, но он не мог сдвинуться с места. Когда Давид, шумно оторвавшись от губ парня, стал покрывать его тонкую шею поцелуями, Рафаил запрокинул голову и встретился с взглядом Микаэля. В глазах друга отразился ужас, а к Микаэлю подступила тошнота с двойной силой. Он рванул к лестнице прямо через парней.       Еле успев поднять стульчак, Микаэль опустился перед унитазом. По собственным ощущениям, его выворачивало вечность, но становилось ещё хуже, когда истощённое сознание подбрасывало ему образы.       …Малека, берущего Одри сзади, пока та насаживалась ртом на его член. Малека, который запрокидывал голову и совершал размашистые толчки. Малека, чьи руки сжимали чужие ягодицы докрасна, а глаза – смотрели на него.       Микаэль блевал уже сквозь слёзы, ведь ему казалось, что был уже полностью пуст, но позывы всё не прекращались. Голова гудела и безжалостно кружилась: он вцепился в края унитаза и, ненавидя себя, надрывался и молился, чтобы это закончилось быстрее.       Волосы свешивались в унитаз вместе с ним – у Микаэля не осталось сил даже на то, чтобы заправить их за ворот. Но когда их вес внезапно исчез с его плеча, Микаэль оторвался от руки, обнимавшей унитаз, и обернулся. Рядом с ним на корточках сидел Кассиэль и держал его волосы. Увидев парня, Микаэль страдальчески простонал и отвернулся.       – Прошу, просто уйди, – промямлил он в свою руку и снова дёрнулся, когда почувствовал очередной позыв.       – Ага, чтобы ты уснул и задохнулся в своей блевотине? – прыснул Кас, перехватывая его волосы крепче. – Давай уже.       И Микаэль перестал бороться.       Когда всё закончилось, парни остались сидеть на холодном кафельном полу. Привалившись к борту ванны, Кас курил, к счастью, обычные сигареты, иначе Микаэля бы вывернуло снова. Сам парень сидел у противоположной стены, свесив голову между коленей. Ему не хотелось её поднимать и смотреть на Каса, хотя знал, что последнее, что парень сделает – это осудит. Парадоксально, учитывая его область. Микаэль сейчас и сам бы пошёл под суд, желательно под Страшный, чтобы наверняка. Но он буравил стеклянным взглядом светлый пол, боясь закрыть глаза и вновь увидеть всё.       Пока произошедшее ощущалось им температурным сном, и Микаэль хотел, чтобы всё так и осталось: если он поверит в это всерьёз, то не знает, сможет ли жить как прежде. Хотя, кого Микаэль обманывал? Всё уже изменилось.       Парень тяжело вздохнул, чем привлёк внимание Кассиэля, ведь для него Микаэль сидел так и не шевелился добрые полчаса.       – В поряде?       Микаэль невнятно промычал.       – Ничего, – хмыкнул Аякс. – Истина не даётся легко.       Слегка подняв голову, Микаэль одарил парня убийственным взглядом, но, к его удивлению, Кассиэль был в своих словах абсолютно серьёзен и встретил его недовольство хмурым выражением. Микаэль вздохнул снова и запрокинул голову к стене. Смотря в потолок, он сдался и прикрыл веки.       – Слабо сказано.       Перед глазами снова закружились образы чужих обнажённых тел, вспомнились запахи и звуки двух разных стонов. Микаэль досмотрел всё до конца.