Камера... мотор... СНЯТО!

Щелчок блокировки телефона, сухой, резкий, как сломанная кость, мгновенно расколол, разбил вдребезги то приторное, выхолощенное, отполированное до блеска веселье, которое они всего мгновение назад транслировали, словно куклы на веревочках, в бездонную, ненасытную бездну чужих экранов. Их бросило, вышвырнуло из этой лжи в оглушительную, почти стерильную в своей внезапности тишину гостиничного номера, которая тут же сомкнулась над ними, словно вода. Эта тишина была густой, пропитанной въевшимся в дешевый ковролин запахом затхлой пыли, остывающей, пахнущей горелым пластмассой телефона и терпкими, липкими парами дешевого вина, осевшими на языке Умути горьковатым, кислым, неприятным осадком. Хару, чье тело еще хранило, помнило неестественное напряжение от безжалостного, раздевающего прицела камеры, не успел даже выдохнуть, сбросить эту маску, его мышцы еще не успели обрести привычную, расслабленную, ленивую тяжесть, когда Умути, в одно мгновение потерявший всю ту нарочитую, отточенную до совершенства для объектива плавность, превратившись в нечто более грубое, хищное, неуклюжее и опасно-пьяное, резко подался вперед. Его глаза, ставшие от выпитого алкоголя влажными, блестящими и неприятно горящими, поймали тусклый, мерцающий блик ночника, пока он, с какой-то нетрезвой кошачьей грацией переползал через импровизированную, символическую границу двух небрежно сдвинутых матрасов — этого их общего, теперь уже неделимого, тесного плацдарма — и, не давая Хару опомниться, собраться с мыслями, оседлал его бедра, расставляя колени по обе стороны от его таза. Он придавил Хару всем весом своего тела, своим сухим, пьяным теплом, ощущаемым даже сквозь два тонких слоя хлопковой ткани, к этому мягкому, податливому, пружинящему ложу, и Хару инстинктивно, почти бездумно, подчиняясь заученному рефлексу, положил ладони на его талию, кончиками пальцев ощущая, как напряглись твердые, рельефные мышцы под его, блять, до невозможности пошлой, слишком обтягивающей майкой. — Ха-а-ару, — протянул, промурлыкал Умути, и это имя, растянутое, искаженное, пропитанное винными парами, прозвучало в вязком, неподвижном воздухе комнаты почти как угроза, как сладкое, липкое, опасное обещание, от которого у Хару засосало под ложечкой. Его ладони, горячие и слегка влажные, уперлись Хару в грудь, одновременно отталкивая и прижимаясь еще теснее, в странном, двойственном жесте, и прежде чем Хару успел хотя бы сформулировать мысль, не то что ответ, Умути рухнул на него всей своей пьяной тяжестью. Его губы, мокрые, мягкие и нетерпеливо-жадные, врезались, впечатались в рот Хару, не прося, не соблазняя, а властно требуя ответа, капитуляции; его язык, наглый и скользкий, тут же протолкнулся внутрь, нахраписто, почти грубо омывая зубы и небо Хару привкусом того самого терпкого, дешевого вина, которое они пили перед камерой. Это был не поцелуй-приглашение, не нежная прелюдия, а поцелуй-утверждение, поцелуй-захват, беспорядочный, захлебывающийся, почти злой в своей пьяной, бесстыдной откровенности, в котором их слюна, обильная и теплая, смешивалась в один вязкий, горячий, немного горьковатый коктейль, заполняя рот, мешая дышать. Умути, не отрываясь ни на секунду, начал двигаться, ерзать, его пах, прижатый к паху Хару, начал медленно, но неотвратимо, с садистской настойчивостью тереться о тот твердеющий бугорок, что уже начал предательски, бесстыдно выпирать под тонкой, мятой тканью штанов. Он отстранился так же внезапно, как и напал, оставив на подбородке Хару блестящую, медленно остывающую дорожку их общей слюны, и запрокинул голову, издав тот самый пьяный, булькающий, раздражающий смешок, который Хару ненавидел и обожал одновременно, до дрожи, до боли в груди. — Ахахха, как же... как же так... — прошептал Умути, и его горячее, пахнущее вином дыхание опалило кожу щеки Хару, вызывая мурашки. — Макнэ Хару... наш тихий, скромный, маленький Хару... у нас топ в постели, да? Представь как ивол бы удивились, ахахах... Он снова прижался, теперь уже щекой к щеке, его колючая щетина царапнула нежную кожу, а слова, низкие и хриплые, вибрировали, отдаваясь прямо в череп, лишая возможности думать. — А лидер... крутой, неприступный лидер Умути... — он сделал паузу, шумно вдыхая запах кожи Хару, запах его шампуня, его тепла, — ...сильный, ответственный, всегда держащий все под контролем лидер... жалкий боттом... Он снова захихикал, и это тихое, безумное хихиканье перешло в тихий, сдавленный стон, когда он целенаправленно, с нажимом качнул бедрами, вжимаясь всем своим весом, своим уже тоже напрягшимся пахом в уже не просто твердый, а отчаянно напрягшийся, пульсирующий, требующий член Хару, заставляя того судорожно, сквозь стиснутые зубы выдохнуть. — Но как же... — Умути замолчал, его голос внезапно упал до хриплого, интимного, почти трезвого шепота, и он снова впился в искусанные, припухшие губы Хару, на этот раз глубже, отчаяннее, с силой всасывая его нижнюю губу, прикусывая ее до легкой боли, — ...как же этому лидеру, блять, с этим макнэ хорошо... Как же невыносимо хорошо... Слова Умути, липкие, тягучие от вина и собственного возбуждения, растворились в душном, спертом, неподвижном воздухе комнаты, повиснув между ними на томительное, тяжелое мгновение, прежде чем он снова обрушился на рот Хару, на этот раз с совершенно иной, почти отчаянной, звериной жадностью. Этот поцелуй уже не был игрой пьяного соблазнителя; он превратился в акт чистого, животного, не знающего границ обладания, в котором их языки сплетались в тугой, горячий, скользкий узел, борясь за доминирование, за каждый глоток воздуха, которого им обоим катастрофически, до головокружения не хватало. Слюна, обильная и теплая, стекала по подбородку Умути, капая на шею Хару, оставляя там остывающие, щекочущие, раздражающие следы, но ни один из них, кажется, не обращал на это ни малейшего внимания, полностью поглощенные этим влажным, беспорядочным, почти удушающим, первобытным процессом. Хару, до этого момента остававшийся почти пугающе пассивным, лишь молча принимая этот пьяный, хаотичный натиск, наконец ответил; его ладони, до этого лишь вяло удерживающие талию, сжались с неожиданной силой, пальцы впились в упругую плоть под тонкой майкой, безжалостно сминая ее. Его другая рука скользнула ниже, по изгибу спины, к темной ложбинке, где начинались ягодицы, и с грубой, почти карающей, собственнической силой сжала одну из них, заставив Умути сдавленно, захлебываясь, застонать прямо ему в рот. Этот стон, вибрирующий, глубокий, полный невольного подчинения, стал для Хару спусковым крючком, последней каплей, и он, одним резким, рваным рывком перехватив инициативу, перевернулся, вдавливая ошеломленное тело Умути в мягкую, податливую поверхность сдвинутых матрасов, нависая над ним свинцовой, неумолимой, пугающей тяжестью. Теперь уже Умути был тем, кто задыхался, прижатый, распятый на кровати, его руки беспомощно раскинулись, словно крылья подбитой птицы, пока Хару, чьи глаза, потемневшие до абсолютной, непроницаемой, пугающей черноты, медленно, внимательно, словно изучая карту, исследовал его лицо — раскрасневшееся, мокрое от их поцелуев, с полуоткрытым ртом, жадно ловящим воздух, и с внезапно проступившим в глубине расширенных зрачков выражением, похожим на страх. ​ Хару, наконец оторвавшись, словно вынырнув из мутного омута, от искусанных, припухших, мокрых и пахнущих вином губ Умути, не дал ему ни единого шанса, ни единой драгоценной секунды, чтобы втянуть в горящие, спёртые от алкоголя и возбуждения легкие спасительный, отрезвляющий глоток прохладного, застоявшегося воздуха комнаты. Вместо этого его рот тут же, с какой-то внезапно проснувшейся, хищной, выверенной до миллиметра и абсолютно безжалостной точностью, опустился ниже, скользнув по влажной коже. Он впился губами в тонкую, пульсирующую под кожей жилку на беззащитной шее, в ту темную, манящую впадинку у острой ключицы, где кожа пахла особенно сильно: потом, вином и тем самым, едва уловимым, но сводящим Хару с ума, до помутнения рассудка, до дрожи в пальцах, уникальным запахом самого Умути — запахом его кожи, его тепла, его сути. И он, уже не пытаясь сдерживать тот внезапный, ледяной голод, что скрутил его внутренности тугим узлом, с силой втянул нежную кожу, оставляя засос, кусая, почти прокусывая, и тут же, словно извиняясь, зализывая языком наливающийся багровым, болезненный след, который завтра, в свете безжалостного дня, придется тщательно прятать под самым высоким, глухим воротником. Его руки, до этого лишь пассивно сжимавшие упругие ягодицы сквозь тонкую, почти неощутимую ткань домашних штанов, теперь обрели совершенно новую, лихорадочную, почти безумную цель; они заскользили вверх по разгоряченному, влажному телу, подцепили липкий от пота край дурацкой майки Умути, безжалостно, одним рваным движением задирая ее вверх, и этот жест, резкий, почти грубый в своей нетерпеливой, голодной поспешности, обнажил бледную, резко контрастирующую с покрасневшей шеей полоску живота, мягкие, еще не успевшие напрячься мышцы пресса и два тугих, потемневших от прилившей, горячей крови соска, которые тут же предательски, инстинктивно сморщились, затвердели от внезапного контакта с прохладным, тяжелым, неподвижным воздухом комнаты. Умути, ощутив, как его тело беззащитно, унизительно выставляют напоказ, инстинктивно дернулся, его бедра неуклюже приподнялись навстречу давлению паха Хару, а пьяные, непослушные, словно чужие пальцы беспомощно запутались в собственной одежде, в тщетной попытке то ли помочь, то ли помешать этому внезапному, агрессивному оголению. Но Хару уже отбросил эту ненужную, мокрую от пота тряпку в сторону, к изголовью кровати, словно мусор, и в следующее же мгновение его горячий, мокрый, требовательный язык коснулся одного из напряженных, торчащих сосков, сперва дразняще, мучительно медленно обводя его по кругу, оставляя влажный, остывающий след, а затем с неожиданной силой втягивая его в рот, прикусывая, почти раздавливая острыми зубами, вырывая у ошеломленного Умути первый настоящий, уже не пьяный, а абсолютно животный, сорвавшийся, прорвавшийся с самого дна горла стон, который был больше похож на хрип загнанного, раненого зверя. Руки Хару не остались в покое ни на секунду, они жили своей, отдельной, голодной жизнью; они уже скользнули к поясу широких домашних штанов Умути, к этой последней, хлипкой, почти символической преграде, и его пальцы... лихорадочно возились с мягкой тесемкой, пытаясь вслепую, почти на ощупь справиться с предательским, затянувшимся узлом, в то время как его рот, его язык, его зубы продолжали терзать, мучить, исследовать его грудь, спускаясь все ниже, к ложбинке живота. Узел наконец поддался, и пальцы Хару с той самой безжалостной, почти голодной, не терпящей промедления поспешностью рванули рыхлую, мягкую ткань штанов вниз, сдирая их по вспотевшим, уже мелко, неконтролируемо дрожащим бедрам Умути, полностью обнажая его бледную, беззащитную кожу ниже пояса. Напряженный, уже влажный у основания, пульсирующий пах и тугие, непроизвольно сжавшиеся от унижения и возбуждения ягодицы. Он не издал ни звука, лишь глухо зарычал в горле, но его ладонь тут же сомкнулась, словно тиски, на бедре Умути, пальцы впились в мягкую, податливую плоть с такой неумолимой, собственнической, клеймящей силой, что под кожей, завтра утром, несомненно, останутся темные, уродливые, но такие правильные отметины — знаки его власти. Он впечатал бедро Умути в матрас, прижимая его всем своим весом к своему собственному, раскаленному, набухшему до боли и невыносимо ноющему члену, что яростно бился, терся о грубую, жесткую, почти наждачную ткань джинсов, требуя выхода, разрядки, которой Хару ему пока не давал, наслаждаясь этим предвкушением, этой пыткой. И Умути, восприняв это стальное, непреклонное давление члена Хару под собой не как унизительное принуждение, а как единственную твердую точку опоры, единственный маяк в этом пьяном, плывущем, тошнотворном шторме, сам подался вперед, инстинктивно ища большего контакта, большего трения. Его обнаженное, липкое от пота тело, прижатое к одетому, неподвижному телу Хару, начало не танец, не прелюдию, а этот отчаянный, почти животный, бесстыдный поиск трения, спасения в физическом контакте. Он двигался рвано, неуклюже, подчиняясь лишь инстинкту, притираясь своим разгоряченным, скользким от пота и предэякулята пахом к обжигающему даже сквозь плотную джинсу, каменному стояку Хару, который не дрогнул ни на миллиметр, лишь давил в ответ, молчаливо и жестоко. Его движения были пьяными, неумелыми, лишенными всякой грации, но абсолютно первобытными, ужасающими в своей откровенной, неприкрытой нужде, и эта слепая, отчаянная потребность высечь огонь, найти забвение, смешанная с алкогольным помутнением рассудка, превратила его в чистое, оголенное, скулящее желание, лишенное всякой гордости. Запах в комнате сгустился, стал почти невыносимым, превратившись в тяжелую, удушающую смесь застарелого пота, прокисшего, дешевого вина и нового, острого, почти металлического, кисловатого запаха их общего, грязного возбуждения. Его стоны, бывшие мгновение назад пьяным, бессмысленным смехом, превращались в короткие, сдавленные, горловые хрипы, которые он вжимал, вдавливал в плечо Хару, беспомощно кусая, жуя зубами грубую ткань его футболки, словно пытаясь заглушить собственное унижение. Он отчаянно гнался, гнался как загнанный зверь за этой единственной, спасительной, ослепляющей судорогой, чувствуя каждой клеткой, как пальцы Хару на его бедре сжимаются медленно, неумолимо, почти до невыносимой, пронзающей боли, удерживая его на месте, не давая сбежать, позволяя этой пьяной, унизительной агонии дойти до своего неизбежного, грязного пика. И он забился под ним, затрепыхался, словно пойманная рыба на суше, с последним, долгим, захлебывающимся, почти плачущим всхлипом, его тело судорожно выгнулось невероятной дугой, отрывая поясницу от податливой, теплой поверхности матраса, мышцы под мокрой кожей окаменели, превратившись в тугие, вибрирующие, готовые лопнуть жгуты. Живот болезненно, резко сократился, и он кончил — обильно, горячо, толчками, заливая свой собственный живот и внутреннюю поверхность бедер густым, белесым, пахнущим остро и резко семенем, которое тут же оставило липкое, быстро остывающее, унизительное пятно на грубой джинсовой ткани, плотно обтягивающей все еще каменный пах Хару. Его тело, потерявшее последний заряд, последнюю искру, тут же обмякло, безвольно распластавшись, словно мешок с костями, под свинцовой, неумолимой, неподвижной тяжестью Хару, тяжело рухнув обратно на кровать, выбив остатки воздуха из легких. На секунду, на удар сердца, в комнате воцарилась абсолютная, оглушающая, мертвая тишина, нарушаемая лишь рваным, прерывистым, почти предсмертным дыханием Умути, но Хару, этот молчаливый наблюдатель, не дал ему раствориться в этом липком, постыдном забытьи. Он рывком схватил его за подбородок, пальцами почти болезненно, до синяков сжимая челюсть, заставляя поднять тяжелую голову, встретиться с его темным взглядом, и впился в его распухший, все еще влажный рот последним, глубоким, почти злым, карающим поцелуем, в котором их зубы жестко столкнулись, а языки сплелись в медленной, тяжелой, почти ленивой, но полной власти борьбе. Это был вкус их общей слюны, пота, въевшейся в язык винной кислоты и отчетливого, металлического, горьковатого привкуса только что пережитой, унизительной разрядки; и дрожь, пробежавшая по обессиленному телу Умути, была уже не от возбуждения, а от чистого, животного, почти сокрушительного, выжигающего изнутри истощения.