Серый кардинал

Весь мир лежал на плечах, обтянутых плотной тканью пиджака «Versace», и разрывал качественный материал прямо швам, выдёргивая нитки одну за одной. Белов искренне считал, будто его бригада — отлаженный механизм, работающий бесперебойно, как «Rado» на запястье, вот только часы были сделаны под чутким руководством въедливых швейцарцев, в отличие от структуры Саши, которую выстроил один советский паренёк. Он оказался не готов к тому, что даже спустя три года ему всё равно придётся безвылазно сидеть в офисе, из раза в раз обмозговывать примитивные проблемы, которые вполне могли решить без него, а после отдавать приказы. Это чем-то напоминало армейскую службу, с той лишь разницей, что здесь никто не учил наизусть устав и не стоял на тумбе. Хотя, если бы Белый знал несколько лет назад, как он будет сидеть в своём кресле, нервно посматривая на стрелку часов, перевалившую за три ночи, курить и устало потирать переносицу, самолично написал бы от руки огромный талмуд. Пожалуй, Белов был готов заняться этим прямо сейчас. — Саш, там пацаны приехали, — несмело просунув голову в щель приоткрытой двери, практически виновато сказал Макс. — Говорят, этот додик только с тобой разговаривать согласен. — А на хер пойти он не согласен? — Белый дёрнул щекой, рявкнув фразу так, будто именно Карельских канифолил ему мозги и не отдавал бабки. — Я… — чуть опустив голову, Макс искал подсказку в паркетных досках, выложенных «ёлочкой», бегая глазами от одного прямоугольника к другому. И, судя по тому, каким надломленным звучал его голос, парень ничего не находил. — Его привезли? — Белов подхватил на столе раскрытую пачку сигарет. В последние пару часов он даже не закрывал крышку, заранее зная, что откроет её слишком скоро. Карельских кивнул, безуспешно ища подсказки. В последнее время многие вот так общались с Сашей: старались не смотреть в глаза, игнорировали явно нестабильное состояние, стойко выдерживали запах перегара. Белый же, в свою очередь, делал вид, будто так и должно быть. — Приведи его, пообщаемся, — зажав в губах сигарету, практически беззвучно произнёс Белов, а после подкурился. Макс исчез быстрее, чем обуглилась обёрнутая вокруг табака бумага на полный круг. В этом было какое-то особенное удовольствие статуса Саши. В том, как люди испарялись, получая распоряжение, и потом спешили исполнить то беспрекословно. Пожалуй, Белый был готов простить многое за вот такое безропотное повиновение. Он подавил зевок, стараясь не представлять себе крик жены, когда заявится домой. Белов бы мог сейчас воспроизвести точную ноту, которую обычно брала Оля, стоило только дражайшему супругу переступить порог их квартиры. Как правило, в её, безусловно, пламенной речи вмещались обвинения в измене, пьянстве, наплевательском отношении к жене и сыну. Последнее — сущий бред. Единственный по-настоящему интересующий Сашу человек — Ванька. Со всем остальным он, в принципе, был согласен. Белый понятия не имел, когда их с Олей брак превратился в огарки былого, в нечто слабо тлеющее. Как сигарета, табак в которой давно прогорел, белыми хлопьями рассыпался по стеклянному дну пепельницы, а заядлый курильщик ещё пытался вытащить уже буквально из фильтра хоть какой-то дым. Ничего не было. Казалось, уже даже перестала потрескивать бумага. Наверное, во всяком случае он это определил, как начало сегодняшнего пиздеца, всё испортилось, пока жена укачивала заболевающего с температурой сына, прячась в лачуге, а сам Саша в это время прикидывал, кто организовал на него покушение под окнами маминой квартиры. Да, пожалуй, в тот момент их брак дал очевидную трещину. Белый не мог винить в сквозящей через каждое слово жены злости никого. Он даже не был готов винить самого себя. Просто… просто как-то разом навалилось столько, что мужчина хотел встать в чистом поле и заорать до хрипоты. Это блядское покушение, стрелка с Лукой, смерть мамы, поставка оружия в Чечню. Никто не железный, Саша точно таким не был. Он удивлялся, как до сих пор его скелет не рассыпался по частям. Морально Белый ощущал каждую кость, упирающуюся в кожу и норовящую прорваться наружу. — Саш, можно? — осторожно, практически бесшумно заглянув в кабинет, спросил Макс. — Заводи, — Белов выдохнул, в последний раз подавил зевок, потушил окурок и сложил ладони в замок на столе. Костяшки белели. Он чертовки устал. Карельских раскрыл сильнее дверь, натурально втолкнув в кабинет молодого человека. На вид ему было около двадцати пяти, правую скулу украшали кровавые разводы, один рукав пиджака немного свисал из-за разорванных в районе плеча ниток, но парень всё равно деловито расправил спину и прошёл внутрь так, словно выглядел с иголочки. Его тёмные волосы, растрёпанные и свисающие на глаза сосульками, не добавляли лоска. — Макс, за дверью подожди, — ровным тоном с откровенным налётом власти произнёс Саша и посмотрел в глаза ночному посетителю. — Я так понимаю, ты хотел со мной пообщаться. — Меня зовут Марк Мейер, — он кивнул, и это выглядело бы комично, располагай настроение Белого к юмору. Слишком много официоза для человека, у которого губа продолжала сочиться кровью. — Я присяду? — Пожалуйста, — кивком указал на кресло Белов. — Ты должен мне двести косарей зелёных. Говорят, отдавать не хочешь. Гнилая какая-то тема выходит, Марк. — Сложно отдать деньги, которых нет, Александр Николаевич, — молодой человек опустился в кресло, стараясь не шипеть сквозь зубы от боли. — Я попросил у ваших… подчинённых встречи, потому что мне кажется, что смогу… — Ближе к делу, — рявкнул Саша, коротко взглянув на наручные часы. — Ты занял бабки, прогорел, это я понял. — Я финансист, — Марк шумно выдохнул, вздёрнул очевидно ноющее плечо и продолжил. — Я отличный финансист, Александр Николаевич. Белый расхохотался так, будто ничего более смешного ему в жизни не доводилось слышать натурально никогда. На секунду ему даже показалось, что происходящее — развод от пацанов, которые вряд ли бы стали шутить вот так тупо. — Отличный финансист, говоришь? — сквозь хохот спросил Белов, а Мейер стоически выдерживал откровенную издёвку прямо в лицо. — Напоминаю: ты занял деньги и просрал их. — Если бы всё зависело исключительно от меня, я бы вернул всю сумму ещё месяц назад. — Марк с силой сжал челюсти, словно Саше удалось сковырнуть внутри нечто очень хрупкое, бестелесное. Какую-то ту часть уверенности в себе, на которой выстраивалось всё остальное. — Некоторые схемы идеальны по расчётам, но когда доходит до де… — Скажи, Марк, — перебив молодого человека на полуслове, шипяще заговорил Белый, — в какой момент ты решил, что мне это всё интересно? — Александр Николаевич, как я уже сказал, сейчас у меня нет той суммы, которую я вам задолжал. — Глаза у этого парня горели странным, до чёртиков въедливым огнём. В нём не было азарта или возможного риска. Нет. Так выглядят люди, которые точно знают, о чём говорят. — Собственно, я попросил встречи с вами, потому что у меня есть предложение: я увеличиваю ваш доход вдвое, а вы прощаете мне долг. Белов выждал секунд пятнадцать, не больше, чтобы с чистой совестью вновь рассмеяться. Пачка, оказавшаяся в его ладони, вытряхивала из себя сигареты. Рука Саши не могла остановиться, продолжая движение плеча, которое, в свою очередь, вторило гуляющей грудной клетке. Стены кабинета покрывались наледью смеха, заполняли комнату этой издёвкой под завязку. — То есть ты думаешь, я допущу к своим делам какого-то левого человечка? — Смеясь, Саша подкурился и едва не задохнулся дымом. Марку удалось невозможное — заставить хохотать Белого, в последние месяцы больше напоминавшего царевну Несмеяну. — А к жене моей в постель лечь не хочешь? — Я понимаю, что вы человек серьёзный, — Мейер стоически выносил буквально звуковые плевки в лицо, — но моё предложение — тоже не шутка. Я один из немногих, кто проворачивал тему с авизовками и не попался. — С кем работал? — вмиг посерьёзнев, спросил Белов, а после затянулся скорее по инерции. — Из последнего — Лисовский, — Марк деловито приподнял подбородок. — Вся идея с рекламой на телеке — моя, можете у него самого узнать. — Это уж обязательно. Саше была знакома эта фамилия. «Премьер СВ» не знал только дебил. То и дело по столице ползли слухи о серьёзных делах, творящихся в здании телецентра Останкино, и абсолютно к каждой «мутной теме» был причастен Лисовский. Кто-то говорил, якобы Лис практически нагибал Листьева и продавливал крутить рекламу через свою фирму. Другие утверждали, мол, своими ушами слышали, как Влад выгнал монополиста из кабинета, а тот хлопнул дверью так, что аж стены задрожали. Каждая из подобных сплетен крутилась на языках московских бригадиров, чтобы после раствориться в воздухе вместе с новой порцией недостоверных бредней. Никто на самом деле не знал, кто такой Сергей Лисовский. Но на всякий случай его уважали. — Что конкретно ты предлагаешь? — Белый дёрнул щекой, словно в нервном тике, и машинально опять посмотрел на часы. Почти четыре. Ещё час, и Оля разорётся на всю Котельническую. — Насколько я понял, у вас есть выходы на поставку разного рода товаров из зарубежа, — нервно уцепившись пальцами за лацкан пиджака, Марк старался говорить уверенно. — Осведомлённый ты, я смотрю, — хмыкнул Саша. — Ну, я же должен был понимать, у кого беру кредит, — на голубом глазу признался молодой человек. — Сейчас в стране бум автомобилей, все возят немцев из Польши или Германии. — Каждый второй теперь не тряпки таскает, а тачки перегоняет. — Белый прищурился и затушил сигарету. Он любил это ощущение: когда люди давали ему информацию, доверяли что-то такое, о чём у них самих «болела голова». Впрочем, рассказ Мейера больше походил на исповедь перед кончиной, нежели посвящение в тайный орден. — Да, и в этом как раз моё предложение: если организовать централизованную продажу, поставить свой авторынок и свои цены, мелким перекупам просто не тягаться. С каждым словом Марка на лице Саши всё отчётливее проступала улыбка. Он понимал. Понимал, какие размахи предлагал парень, чей левый глаз завтра нальётся кровью от полопавшихся во время ударов сосудов. Мейер буквально стал антилопой в глазах Белого. Той самой, которая била копытом, а из-под него летели золотые монеты. Когда-то примерно по той же схеме работал Парамон, на которого начинали заниматься рэкетом Кос с Пчёлой. Да, имелись отличия: Парамон просто отдавал на растерзание кооператорам и челночникам места Рижского, но вот суть… суть оставалась прежней. Подмять под себя огромный пласт прибыли, текущей в Россию, контролировать громадную схему — это всё выглядело, как поплавок для именно такой большой рыбы, коей мнил себя Александр Николаевич Белов. — И ты понимаешь, как это сделать? — Саша вальяжно откинулся в кресле, одним плечом упираясь в обивку чуть сильнее, и его поза контрастировала с Марком настолько, что выглядела карикатурной. Ему не нужны были дополнительные показатели власти. Кабинет, в котором шёл разговор, орал об этом громче любой позы. — В общих чертах, пока я не смогу понять, с каким размахом вы ведёте дела, — без попытки звучать увереннее, чем оно было в действительности, ответил Мейер. В воздухе витало то, что называют кружащими демонами. Ты не видишь этих рогатых, они не касаются тебя когтистыми лапами, но вот взмахи крыльев на своих лопатках ощущаешь отчётливо. Белов слегка повёл головой, разминая шею, избавляясь от истеричного хохота прямо в ухо. Один из тех демонов явно посмеивался над этой бредовой, но до ужаса привлекательной идеей. Пожалуй, окажись сейчас в кабинете хотя бы один ангел, он бы образумил Белого, однако в наэлектризованном помещении плясали исключительно дьяволы. — Завтра жду здесь к… — Саша устало взглянул на наручные часы, минутная стрелка которых расплывалась перед глазами, — двенадцати. — Хорошо, Александр Николаевич. — Поднимаясь на ноги, Марк явно не ожидал увидеть перед собой протянутую руку, что улавливалось по его резко распахнувшимся глазам. Мейер робко, практически неуверенно пожал потной ладонью абсолютно сухую пятерню Белова. — Помяли тебя мои ребята, я смотрю, — ухмыльнулся на одну сторону Белый. Марк как-то неловко переминался с ноги на ногу и придумывал, что бы ответить такое не слишком жалкое, но при этом достаточно вежливое. Судя по тому, как дёрнулся его корпус в попытке сбросить сочувствие, парень так и не придумал оптимальную линию поведения. Он вышел за дверь, вместе с хлопком подгоняя демонов закружить Белого в вихре предчувствия больших денег. Саша отчаянно боролся с этим волнительным клокотанием внутри каждый раз, вставая на пороге выгодной сделки, потому что в нём сидело куда больше ребяческого, чем был готов позволить себе главарь столичной бригады. Словно внутри молодого мужчины с увесистыми золотыми часами на запястье и в дорогом пиджаке, под слоем наросших за годы проблем искренне смеялся в синих спортивных штанах паренёк, едва вернувшийся из армии. Именно он предвкушал пачки денег в сейфе кабинета, а не Александр Николаевич. Состоятельному мужчине было не в почёте радостно потирать руки, усмехаться над тем, как удачно ему не вернули бабки, запрокидывать голову и тихонько напевать себе под нос мелодию без конкретного ритма. Этим занимался юнец, берущий в рассрочку мастифа, прячущийся на даче посторонних людей, умело перебирающий струны расстроенной гитары. Саня Белый, живущий на восьмом этаже бок о бок с мамой, сейчас вскочил на ноги, прошёлся по своему кабинету и воодушевлённо присвистнул.

***

Саша бы не удивился, если бы по возвращении однажды домой сильно за полночь обнаружилось, что Оля сменила в квартире замки. В принципе, он был к этому готов так же, как подготавливался к её громкому шёпоту ещё в коридоре, чтобы ненароком не разбудить сына. С рождением Ваньки все их ссоры звучали так, будто чем тише они будут разговаривать, тем громогласнее станет скандал. Специально медлительно проворачивая в замке ключ, Белов позволял супруге встать с кровати, или где она там недовольно кривила лицо, выйти в коридор, важно вперить руки в бока и ждать. Он знал: ей требовалось какое-то время, чтобы принять подобную стойку, а потому давал фору каждый раз. Белый открыл дверь, та не скрипнула, что было бы вполне уместно, а перед его глазами появилась фигура жены с руками в боках, угловатость которых выгодно подчёркивал тусклый свет лампы из подъезда. Казалось, на лице Оли виднелась усталость. Она появилась не из-за количества дел, которые девушка успевала освоить за день, не из-за непоседливого сына. Нет. Оля устала от их ссор, однако по-обыкновению устраивала их на регулярной основе. Чувство вины редко приходило к Саше, особенно в последнее время, и уж точно его никогда не вызывала жена. Сын — другое дело. Когда Белов замечал новую царапину у него на ноге, видел очередную машинку, которую Ване купила мама, всё разом наваливалось на Белого грузом поверх пиджака. Приходилось стряхивать это чувство за откупами. Человек, у которого за спиной прицеп, не мог взлететь, а Белый собирался с каждым годом подниматься всё выше. — Белов, ты в курсе который час? — сквозь зубы процедила Оля. Полгода назад она звучала на этом вопросе куда более грозно. Полгода назад она ещё не чеканила слова на автомате. Полгода назад за этим стояли чувства. — Да, у меня есть часы. — Он не был уверен, что Оля услышала ответ за лязганием дверного замка и цепочки на щеколде. — Я работал, как лошадь, Оль. — Ты вечно работаешь! — Девушка скрылась в темноте закрывшейся двери, оставаясь недовольным пыхтением между узких стен коридора Сталинской высотки. — Ты обещал, что сегодня приедешь в нормальное время, что мы… — А приехал как обычно, — огрызнулся Белов, скинул ботинки, повесил пальто на вешалку по мышечной памяти и прошёл сразу в комнату к сыну, зная, что там располагалось единственное в квартире место, куда их с супругой ссоры не проникали, словно на пороге была рассыпана соль. Ванька мирно посапывал, забавно морщил вздёрнутый нос и глубже зарывался в одеяло. Это выглядело так наивно, по-детски, что становилось очаровательным. Сколько всего он видел там, в мире снов? Сколько из позиции его роста, совсем ещё крошечного, казалось огромным и необъятным? Каким он будет, когда вырастет и перегонит родителей? Саше искренне хотелось увидеть ту последнюю зарубку на дверном косяке кухни, которые делала Оля стабильно раз в месяц. Белов пропустил последние пять или шесть. — Спокойной ночи, родной, — поцеловав сына в пухлую щёчку, прошептал Белый. Ванька нахмурился сильнее, тыльной стороной ладони вытер след поцелуя и перевернулся на другой бок. Интересно, что в этот момент произошло в его сновидении? Паркетные доски, по которым бегали десятки людей до того, как коммунальная квартира превратилась в подарок от пацанов на свадьбу, скрипели при каждом шаге Саши. Звук из ужастика — не иначе. Сколько же всего изменилось с тех пор, когда возле входной двери тот мудак подложил бомбу… Как минимум, изменились отношения с Олей и появился Ванька. Кардинально всё изменилось, блять. Жена отвернулась к окну, тихонько, но при этом демонстративно всхлипывая. Раньше её слёзы шевелили отдельные механизмы внутри Белова, смазывали и заставляли крутиться те шестерёнки, которые в офисе оставались исключительно в статичном положении. Белый довольно успешно отделял человеческое от бизнеса, а потому его кабинет больше напоминал морг, чем походил на кладезь жизненных сил. Холодный расчёт не терпел ничего личного. — Оль, я накосячил, признаю, — опустившись на постель прямо в брюках, чего супруга терпеть не могла, негромко заговорил Саша и стал осторожно поглаживать оголённое плечо Оли. Теперь она не просто всхлипывала, начала отчётливо рыдать. — Надо было решить вопросы, я не мог вырваться. — Зачем мы тебе, Саш? — Она вдруг приподнялась на локте, резко повернулась, и пара прядей волнистых волос прилипли к её мокрому лицу. Девушка с силой откинула их за спину, как если бы именно они мешали говорить, а не першение в горле. — Зачем тебе семья, если ты приходишь только чтобы переночевать? — Оль, я… — надавливая, сдерживаясь от продолжения конфликта смягчающим тоном, цедил Белый, однако все его попытки сгладить углы перебил очередной вопрос, взращённый обидой. — Если тебе так важна твоя работа, давай мы оставим тебя и не будем мешаться? — сглотнув, выпалила Оля. — Херню не мели! — Саша выплюнул это так же жёстко, как привык делать на работе, когда Кос или Пчёла заигрывались в главарей мафии. Отрезвляюще. И ровно так же это нихуя не сработало. — Тебе не нужна ни я, ни сын! — Белов отдёрнул руку от её предплечья, словно ошпарился. Он ни за что бы не признался в правоте этой фразы, однако весь кошмар состоял в том, что Белый где-то глубоко внутри понимал: эта девушка в некоторой степени имела право думать подобным образом. В той степени, где крылось отвратительное понимание, насколько близко она оказалась к истине. Саша боялся, что однажды Оли с Ванькой может не стать в его жизни. Он страшился этого инстинктивно, на животном уровне, начал взаправду опасаться подобного исхода после похорон мамы. Ни при какие обстоятельствах Белов не хотел ещё раз сталкиваться лицом к лицу с той частью своей жизни, где гроб опускался в холодную землю на двух длинных тросах. Этот страх отростками расползался по телу, когда с фотографии на столе офиса мама улыбалась ему, чуть прикрываясь шляпой от солнца. Она сделала эту фотку в Анталии, куда Белый отправил её погреться на Новый год. Вот только вряд ли Оля говорила именно об этом. Речь шла о другом, Саша точно это понимал, и вместе с тем запрещал себе понимать, скидывая брюки, пиджак и рубашку прямо на пол возле кровати. Она говорила ему о том, насколько мало времени Белов проводил с семьёй, в принципе имея под этим довольно весомые основания. Саша ведь действительно старался как можно реже попадаться на глаза сыну, ибо обычно был или бухой, или уставший. Или всё вместе. Чаще вместе. Тихий всхлип, практически такой же беззвучный, как движение ног по простыне, когда Оля подтянула их выше и практически согнулась в позе эмбриона, привлекло внимание Белого. Он не знал, насколько больно ей сейчас было и было ли вообще, но она так искренне жалась, стараясь укутать себя в объятия, что её боль становилась красноречивой в гробовой тишине спальни. Рука Белова сама потянулась к жене, по привычке, на уровне отработанных, отлаженных действий от плечевого сустава и до мышц-разгибателей в пальцах. Белый отдёрнул ладонь, стоило той почувствовать жар тела Оли. Что-то около сантиметра расстояния. — Прости меня, — на выдохе сказал Саша, без попытки звучать не сломленным. — Всё навалилось в последнее время. Я не знаю, что тебе сказать, Оль. Просто прости. — Знаешь, что самое ужасное, Саш? — она говорила практически в одеяло, будто тканью могла успеть поймать какие-то неприятные фразы, не доломать и без того разбитые отношения. — Я ведь знала, что так однажды будет. Ещё тогда, на даче, когда мы с бабушкой проснулись от жутких выстрелов по дому Царёвых. Я уже тогда понимала, что когда-нибудь случится страшное. — Зачем ты вышла за меня замуж? — Он запрокинул голову, рассматривая потолок. Глаза привыкли к темноте спальни, и теперь лепнина вокруг люстры не была сплошным ободком, а расслаивалась на отдельные завитки. — Потому что я очень сильно тебя любила, — произнесла Оля, с каждым словом звуча всё тише. — А сейчас? Он не понял: то ли она сильнее свернулась в клубок, то ли пожала плечами. Белый решил, что первое, однако его мозг вопил — второе. Это было бы правильно. Не знать, любила ли Оля того Сашу, которым он стал в последние годы. Какой бы противной не была эта правильность, она подходила их ситуации куда больше, чем её распластавшаяся по простыне боль, впитывающаяся в простынь соразмерно тому, как слёзы девушки расходились мокрыми кругами на ткани наволочки подушки. — Тебе нужно было выйти замуж за какого-нибудь одногруппника, — не дождавшись ответа, признался в одном из самых больших страхов Белов. — Елизавета Андреевна была бы счастлива. — Я не хотела выходить замуж за кого-то, лишь бы бабушка была счастлива, — рыкнув, Оля вздохнула с обречённостью. Их брак был словно наперекор всем и всему. Родственникам со стороны некогда невесты Суриковой, обстоятельствам, классовому неравенству, если угодно. Как будто бы их собственная семья строилась на том, чтобы Саша доказал себе: он мог быть с по-настоящему приличной девушкой, а Оля изо всех сил старалась доказать жизни, что хорошая девочка могла полюбить хулигана и направить его на путь истинный. А теперь, три года совместной жизни спустя, судьба неожиданно раскрыла им самый главный секрет, который успешно прятала за мелкими неурядицами: любовь не излечивала. Она не способна подпортить идеальную девушку до уровня дворового парня, не в силах подтянуть простого юношу к высоте одухотворённой барышни. Любовь свела их для какой-то цели, подставила рядом, будто на время, дабы они смогли смешать свои такие разные жизни, а после показала, как дело обстояло на самом деле. Саша считал той целью сопящего в соседней комнате сына. Именно этой их миссией обязан быть Ваня, иначе пришлось бы признавать крайне неудобную правду: никакой миссии вовсе не существовало. Всегда приятнее думать, будто вы выполнили задачу, чем признавать самому себе, что любовь просто прошла. Взяла и испарилась, как однажды вспыхнула в пропахшем тяжёлым еловым запахом дачном посёлке. — Спокойной ночи, маленькая моя, — прошептал Белый, оставил на затылке жены поцелуй, и она сжалась с новой силой.

***

Белов подавил зевок, вздёрнул плечами, и вновь посмотрел на мельтешащего Пчёлу. Тот жевал свою жвачку уже минут сорок. Серьёзно. Она потеряла вкус кругов десять назад, каждый из которого Витя расхаживал по кабинету и кидал недовольный взгляд исподлобья на всех друзей без исключения. Самый неприятный он адресовал, естественно, Саше, вот только тому до этого не было никакого дела. — Не, Сань, — наверное, утомившись от кружащего Пчёлкина, заговорил Холмогоров, обращая внимание Белова к себе, — я тоже не понимаю. Объясни ещё раз. Это было смешно. Он объяснил уже трижды. Заменяя отдельные слова синонимами, перестраивая фразы в разные конструкции, говоря и на деловом, и на простом языках. Белый по глазам друга видел: тот всё понял ещё на первом этапе разговора. — Макс пробил информацию по этому Марку, — потянувшись к пачке сигарет, заговорил Саша практически вымученно. — Он действительно работал с Лисовским какое-то время и Патаркацишвили. Те схемы, которые этот паренёк проворачивал, нам и не снились даже. — Сань, я тебе это уже говорил как-то: лучше синица в руках, чем перо в одном месте, — едва ли не перебивая, с возмущением произнёс Кос. — Если бы я тогда тебя послушал, мы бы сейчас здесь не сидели. — Белый обвёл зажатой в руке пачкой «Camel» кабинет, напоминая, как друг в своё время произнёс эти слова аккурат перед приездом к Артурчику Лапшину. — Я сказал: этот Марк посмотрит некоторые документы, обмозгует, что может выгореть. Лисовский его рекомендовал как отличного финансиста. — Не дохера финансистов получается? — Пчёла дёрнул щекой, и было даже странно, что он не подавился своей жвачкой. — Вот оно что, — расплывшись в масляной улыбке, Саша зажал в губах сигарету, взял валяющуюся на столе зажигалку и подкурился. — Чё, Пчёлкин, конкурента почувствовал? Он почти поперхнулся дымом, расхохотавшись. Желваки, ходящие на лице Вити, были лучшим ответом. Резко остановившись у стола, друг вцепился в край дерева до побелевших костяшек, и слава Богу, что Пчёла это сделал, иначе от нового витка по кабинету его вестибулярный аппарат просто бы отказал. — Ты вводишь какого-то левого человека на моё место, — засунув жвачку за щёку, шипяще начал Пчёлкин, — а я должен тут до потолка от радости скакать? — Еще раз повторяю: Макс его проверил, — отбил Саша, продолжая вальяжно курить, будто его не раздражал подобный тон беседы. — И я буду вводить тех людей, которые готовы приносить бабки, не докладывая тебе о каждом своём шаге. Они выдерживали взгляд друг друга, отстранившись от ситуации в целом, словно в этой плоскости лежало нечто очень личное. Взаимные обвинения, недовольства, накопленные годами. Раньше Белый старательно не замечал рвения Пчёлы «встать у руля», тот же в свою очередь деланно игнорировал роль второй скрипки. Саша коротко посмотрел за спину Вити на Космоса, по качающейся голове которого читалось принятие, пускай и несогласие с решением главного в их четвёрке. Следом глаза Белого метнулись к практически скучающей позе Фила. Он намеренно листал глупый журнал и не пытался спорить, заранее понимая, насколько это бесполезно. Белов бросил тяжёлый, буквально неподъёмный взгляд на Пчёлкина, и какое-то время друг держался, не уступал, не моргал, но это всегда заканчивалось одинаково — недовольным выдохом Вити, в котором без труда улавливалась капитуляция. Это было преимуществом Белого: он Моцарт, а не Сальери. Последнее слово всегда за ним. — Как знаешь, — с силой оттолкнувшись от стола, Пчёла развернулся и вышел из кабинета, демонстративно хлопнув дверью напоследок.