Клетка для воробья.

             Творог стоял на столе, как обвинение.       Творог стоял на столе уже три минуты между ними двумя. Белоснежная и липкая кучка в пластиковой мисочке. Вот дерьмо.       Спраут чувствовал, как сжимаются его челюсти и на лице проявляются желваки. Глупо. Это выглядело глупо. Но ещё глупее было позволить этому тщедушному художнику превратиться в тень. В пустоту.       Тень или же пустота не представляет ценности. А раз психолог что-то в нём нашла, значит, ценность в этом есть. И эта ценность теперь была на его территории. В его власти. Значит, он, Спраут, обязан был её поддерживать в рабочем состоянии.       Хотя бы для того, чтобы потом самому решить, сломать его или нет.       Спраут три минуты назад отшвырнул порцию творога через стол так, чтобы она приземлилась прямо перед тарелкой Космо. Теперь не мог оторвать взгляда. Ни слова, а только взгляд. Просто акт менеджмента.       «Зачем?» — этот вопрос гвоздём засел в его виске. Чтобы Космо не развалился. Он же не ест ничего, ходячий скелет. Испортится — кому он будет нужен тогда?       Но это была ложь. Правда была в том, что Спраут просто не выносил вида его пустой тарелки. Это было как непрочитанное сообщение, как несделанное дело — раздражающая, назойливая недоработка. И он, как идиот, эту недоработку исправлял.              Космо не трогал творог.        Сидел, сгорбившись, и смотрел куда-то в стол. Его пальцы, бледные и тонкие, теребили край нового чёртового скетчбука.              Ярость, тупая и горячая, подкатила к горлу. Не на кудрявого юношу. На себя. Вот он стоит, как дурак, и наблюдает. Ждет, когда он поест. Что с ним не так? Надо было просто встать и дать по морде за то, что место занял. И всё. А теперь...       А теперь он был в ловушке собственного, непонятного ему самим решения. Он взял его на крючок. И что дальше? Приказывать есть? Унижать, пока не начнёт? Старые методы вдруг казались грубыми и бесполезными, как кувалда для ремонта часов. А новых у него не было.       Спраут резко отвернулся, впиваясь взглядом в грязное окно. Пусть хоть сдохнет с голоду. Не его проблемы.

***

      Тот день с творожным инцидентом он хотел вычеркнуть. Забыть. Выкинуть из памяти. Кислотному было настолько сильно плохо, что всё чёртово время в детдоме, как в тумане, пролежал в комнате.       Но он же замышлял свой великолепный план, который помог бы поставить этого наглого сверстника на место. Но почему до сих ничего не сделал?       Прощупал почву Космо, он знал, что тот ненавидит лишнее внимание, ненавидит, когда его полотенце кидают на мокрый пол душевой, ненавидит запах сигарет, с которыми назло игрался кислотный. Ненавидит Спраута.       Тот, в свою очередь, знал все его слабости и мелкие, но сильные черты. Но он ничего не сделал с этим паршивцем...       Всю ночь не спал в поисках ответа на вопрос, но, оказывается, ответ крылся еще глубже.       

***

      На следующий день во дворе его «непроблема» едва не стала проблемой чужой.       Два верзилы из соседнего корпуса, те, что всегда норовили пошалить на чужой территории, приперли Космо к забору. На других всегда покушаются, хотя Спраута шарахаются. Один из них уже тянулся к скетчбуку, торчавшему из кармана штанов.       Предводитель двинулся с лавочки, даже не осознавая, зачем. Ноги понесли его сами.       —Пшли отсюда, — его голос прозвучал ровно, без злости. Пусто.       Те обернулись, оценили. Его репутация работала быстрее кулаков. Они нехотя отступили, буркнув что-то невнятное. Спраут даже не посмотрел на Космо. Он повернулся к кудрявому спиной и пошёл прочь, бросив через плечо:       —Не свети тут ценным хламом, дурень.       Фраза вышла правильной, нужной, уничижительной. Но внутри всё скрутило в тугой, болезненный узел. Он снова вмешался. Снова сделал что-то. Но это что-то было не нападением, а... чем? Защитой? От кого? От таких же, как он сам? Это было лицемерно и двулико до тошноты.       Он сжал кулаки в карманах. Контроль. Просто контроль. Моя территория, мои правила. И он на моей территории. Вот и всё.       Но это была слабая отмазка, и он это знал.

***

      Вечером в спальне он украдкой наблюдал, как Космо, забравшись на кровать, открывает тот самый скетчбук. Не рисует. Просто проводит пальцами по гладкой обложке, потом прижимает к груди и закрывает глаза. На его лице было выражение, которого бледный юноша никогда не видел и потому ненавидел больше всего — тихое, незащищённое облегчение.       «О чём он думает?» — эта мысль жгла изнутри, как кислота. Что он там видит, в этих своих каракулях? Почему эта бумажка для него важнее... важнее всего?       Он хотел вырвать её, разорвать, растоптать.       Чтобы стереть это выражение с его лица. Чтобы вернуть всё как было: страх, ненависть, ясность. Но он не двигался. Потому что вместе с яростью пришло другое — острое, щемящее любопытство. А что, если он порвёт, а там... а там окажется что-то, после чего кудрявый посмотрит на него не со страхом, а с тем же самым, что было в глазах у психолога? С сожалением?       Он не вынесет этого. Лучше уж ненависть.       Он отвернулся, чувствуя, как по телу разливается знакомая, беспомощная злость. На Космо. На скетчбук. На психолога. На весь мир. И больше всего — на самого себя. За эту слабость. За этот паралич. За то, что он, Спраут, который всегда знал, что делать, теперь просто сидел и сгнивал изнутри от непонятного чувства.

***

      Взрыв случился в коридоре после отбоя. Кислотный шёл из туалета, и в голове у него, как заезженная пластинка, крутилось: «Надо что-то делать. Надо что-то делать. Надо...»       И тут он увидел его.       Космо стоял у двери в спальню, загородив узкий проход. Он не спал. Он смотрел прямо на него. Не отворачивался, не прижимался к стене. Просто стоял.       Это был мельчайший жест. Ни слова. Ни вызова. Но для Спраута, чьи нервы были натянуты до предела, это стало последней каплей.       Вся накопившаяся ярость, всё бессилие, вся ненависть к себе за эту неделю немого абсурда прорвалась.       Он даже не помнил, как оказался вплотную к нему. Как схватил его за ворот рубашки и с размаху вмял в стену. Звук удара спиной о бетон был глухим и сочным. В глазах Космо мелькнул испуг, но тут же погас, сменившись тем же пустым, усталым ожиданием.       — Ты что, совсем ахуел?! — прошипел налетевший юноша, и его голос хрипел от невысказанного. — Дорогу не видишь?       Кудрявый молчал. Просто смотрел. И в этом молчании было столько презрения ко всей его, Спраута, скачущей силы, что у того в висках застучало.       Его кулак сжался сам собой. Он занёс его, чувствуя, как по мышцам плеча бежит сладкая, знакомая волна готовности к удару. Вот сейчас. Сейчас всё вернётся на круги своя. Он сотрет это лицо. Он заставит его бояться по-настоящему.       Но его взгляд упал на шею Космо, на резко выступившую ключицу, на синяк, уже проступающий на бледной коже от удара о стену.        И в голове, поверх ярости, прозвучал отделяющимся эхом чей-то спокойный женский голос: «Что бы ты нарисовал, если бы захотел?»       И следом — его же собственный, тупой ответ: «Я не умею рисовать».       Спраут не умел. Он умел только это. Ломать. Давить. Контролировать через страх.       И что? Что это даст? Он снова увидит этот взгляд психолога? Нет, хуже. Он увидит ничего. Пустоту. Тень. Как тогда, при первой встрече, он поставил его на место и увидит в нем убийственный страх. И эта пустота будет страшнее любой ненависти. Потому что она будет означать, что он, Спраут, ничего не стоит. Ни как враг, ни как... как то, чем он пытался быть последние дни.       Его рука дрогнула. Кулак разжался. Сила, которую он копил для удара, растворилась, оставив после себя только тошнотворную, всепоглощающую слабость.       Он отшвырнул Космо от стены, не с силой, а с каким-то отвращением — к нему, к себе, ко всей этой ситуации.       —Чтоб больше не становился у меня на пути, — тихо выдохнул он, и это прозвучало жалко, как оправдание.       Он развернулся и зашагал прочь по коридору, не оглядываясь. Спина горела от стыда. В ушах стоял звон.       Он не ударил. Он отступил. Сам того не желая, сделал выбор — и этот выбор был не в пользу силы. Он выбрал терпеть эту свою непонятную одержимость. Терпеть его присутствие, его взгляды, его чёртов скетчбук.       Дверь в спальню захлопнулась за ним. В темноте он сел на свою кровать и уставился в стену. В горле стоял ком. Он проиграл. Не Космо. Себе.       «Я не знаю, что с тобой делать, — пронеслось в его разбитой голове. — Но ты теперь мой ресурс. Даже если я ненавижу эту мысль. Даже если от неё тошнит.»       Кислотный лёг и закрыл глаза, впервые за много лет чувствуя себя не хищником, а загнанным в угол зверем. Или же хрупкой птицей, сравнимой с воробьём. И самым ужасным было то, что клетку для себя он построил собственными руками.