Давай поиграем?

      Осень — это самое идеальное время для Хеллоуина, не так ли? Уютно тепло от жёлтых листьев днём и жутко по ночам от скрежета закорюченных, будто пальцы, веток в окно. Всюду скалятся приветливые рыжие тыквы, а колючий ветер треплет не менее колючий шарф, и особенно по утрам. Дома украшены всем невообразимо красивым: скелетами, паутиной с паучками, приведениями, героями страшных фильмов и ведьмами с метёлками. По вечерам включается иллюминация, а глаза разнообразных фигурок во дворах подсвечиваются красным и зелёным. Но Бомгю не боится подобных вещей, ведь он сам любитель украсить дом ко Дню всех святых. И даже соревнуется с соседями по уникальности своих композиций. Он не прощаясь, уже ведь взрослый мальчик, выбегает из своего дома, и оглянувшись на приветливо и тепло светящиеся желтыми огнями окна, уходит за калитку. И отключает телефон, потому что мелкий засранец Кай обязательно будет мешать своим бесконечным потоком сообщений, а Тэхён наоборот волноваться, он его лучший друг, но всё же. Странные они, оба, но и Бомгю тоже в каком-то смысле не лучше. В воздухе витает аромат печёных яблок, сырых листьев и карамели. Всюду толпы людей, все в костюмах, есть и не страшные персонажи — Шреки, принцессы, ковбои, да супергерои, но тут и там мелькают и классические ведьмы, зомби, приведения, и черти. А он сам решил одеться так, как всегда хотелось, потому что 21 век на дворе, какие могут быть рамки для омег? Красная Шапочка прекрасный выбор, когда хочется красиво, побыстрее и не отходя от темы праздника. Уж кто-кто, а она точно нечести не боится. Бомгю оглядывается по сторонам, людям до него нет абсолютно никакого дела, и наконец распахивает алую накидку с капюшоном, отстёгивает у неё подол, иначе смысл было наряжаться как шлюшка. Поправляет пышную красную юбочку, что едва прикрывает ягодицы и из-под которой торчат слои газовой белой ткани, и что всё равно задирается от холодного, уже почти-почти ноябрьского ветра, да подтягивает тонкими пальцами белые чулочки с кружевом по кайме. А после, пригладив руками свою мальвинку, вытащив из неё светлые мелированые пряди, получше укладывает чёрные волосы до плеч, и радостный стучит небольшими каблуками лакированных сапог по асфальту вперёд, в ледяную ночь. Бомгю с умилением смотрит на бегающую маленькую нечесть и тех кто от неё защитит, кивает соседям, что как и он решили повеселиться, хоть уже и не дети, и заглядывает в очередной двор, болтая из стороны в сторону своей корзинкой в виде тыквы. Тут лентяи оставили конфеты прямо у двери на веранде. Бомгю выбирает те, что нравятся и скачет по ступенькам обратно, порыв ветра развевает его короткую теперь алую накидку, снова забирается под юбку, и кажется, будто это когтистые ледяные пальцы проходятся по нежной коже ягодиц. Он оглядывается. Из-за тяжёлых, чёрно-серых туч выкарабкивается красная Луна с тёмными пятнами. А в далёком лесу протяжно, громко и пугающе воет волк, его тут же подхватывают другие, сливаясь в сплошную непонятную какофонию. Но Бомгю не страшно, у них тихий и спокойный маленький городок, в котором все друг друга знают. И хоть он переехал сюда с родителями и братом совсем недавно, они очень хорошо прижились. На десяток лет точно. Тут бывают пропажи людей и дикие звери тоже нападают, но сейчас на улице много народу, играет музыка, во всех домах свет, шевелятся различные манекены, а движения авто даже нет, все спокойно ходят по проезжей части. Он и сам скрипнув низенькой калиткой, спешит на другую сторону улицы. Там приветливые Мейсоны раздают шоколадное печенье прямо в миленьких упаковках с ленточками, и ему тоже достаётся одна. Бомгю обходит другие дома, вместе с остальными любителям сладкого получает вкусняшки и не очень, делает пару селфи на фоне особо страшных композиций и постоянно чувствует, что то на талию, утянутую серым корсетом с вышитыми черепушками, то на бёдра, ложатся когтистые ладони. Но рядом при этом, конечно, никого нет. От этого он уже слегка ведёт плечами и сглатывает чаще. А потеряв счёт времени, наевшись конфет из своей корзинки, понимает, что людей на улице становится всё меньше и меньше, да и домов где он не был, не остаётся, кроме одного. Вдоль проезжей части словно чуть менее ярко горят фонари, вся музыка остаётся позади, лишь один звук вокруг — стук его небольших каблуков. Но этот дом, что стоит в отдалении ото всех, красиво украшен, просто превосходно, изумительно! Из земли во дворе лезет огромный скелет, всюду натыканы летучие мыши, композиции из тыкв, рыжих, выкрашенных в золото и серебро… На крыше развеваются приведения из марли и пододеяльников. А вся большая веранда затянута паутиной, белой и чёрной. Сквозь которую хитро следят красноглазые черепушки, и переливается бирюзово-фиолетовым искусственный большой котелок, в котором кукла ведьмы в полный рост, что-то мешает ложкой, да время от времени хохочет механическим голосом. На подоконниках расселись и разлеглись искусственные чёрные коты, а парочка зелёных зомби в бинтах даже лезут в окно. Когда он осторожно поднимаясь по ступеням нажимает на круглый звонок, от движения руки маленький колокольчик в виде сердечка на его белом чокере звенит. И дверь тут же распахивается, а на её пороге его встречает тёмный взгляд и прекрасное лицо светловолосого молодого альфы. Тот в одной лишь расстёгнутой серой худи, что открывает вид на его прокаченную грудь, шесть кубиков пресса, а потёртые широкие джинсы на бёдрах дают увидеть подтянутый низ живота.       — Привет, — его низкий, мягкий и спокойный голос звучит в опустившейся тишине на улице просто до мурашек жутко. Ветер завывает и кружит листья во дворе, те летят под босые ноги хозяину дома.       — Здравствуйте. Сладость или гадость? — Бомгю натягивает улыбку и выставляет вперёд руки с почти полной корзинкой-тыквой.       — Конечно, гадость. Что можешь предложить? — ухмыляется одной стороной рта альфа и проходится языком по своим пухлым алым губам. Он смотрит сверху вниз и совсем не моргает, прислонившись на одну сторону дверного проёма.       — Стащу тыкву, — смеётся Бомгю, а ветер как назло не прекращается и развивает его юбку. Он тут же старается прикрыть себя руками, опустить её, но видит, как скользят взглядом по его ногам хитрые лисьи огромные глаза. Из дома же начинает тянуть корицей, кофе и теплом.       — Какой кошмар, я столько сил потратил, пока всё это расставлял, так дело не пойдёт, — слегка качает головой альфа и отстраняется от дверного косяка.       — Вы сами? — удивлённо шепчет Бомгю, снова оглядывая двор, пряди волос тоже лезут ему в лицо от ветра, что словно подталкивает внутрь. Кажется, приближается дождь, становится уже пронизывающе зябко.       — Ну, а кто же. Ахах, ну что ж, заходи, дам тебе конфеток. Как тебя зовут? — и пока он отвлекается, его уже в спину подталкивают войти.       — Бомгю.       — Ёнджун. Очень приятно познакомиться, Бо-м-гю…— тянет каждую букву альфа и захлопывает дверь, тут же исчезая в одной из комнат. Бомгю спокойно переступает порог, оказываясь в уюте и мягком свете. Везде зажжены ночники, торшеры и свечи, перила лестницы наверх обмотаны гирляндой из осенних листьев с ягодами, всюду с потолка свисают паучки с трепыхающимися лапками, по углам дверных проёмов паутина. И конечно везде: на полу и полках, на столах и комодах, бумажные, плюшевые, настоящие, керамические — фонарики Джека. А на небольшой бежевой банкетке внезапно… лежит рюкзак его брата… Он сам ему подарил месяц назад, потому что задрот Субин таскает с собой в школу дохрена учебников. Но важно другое… он весь в крови.       — Это…       — Ммм, да… мальчишка был очень вкусный, — раздаётся за спиной. Бомгю взвизгивает и подпрыгнув оборачивается.       — Что?!       — Ахах, шучу, шучу. Я им ещё не ужинал, — отмахивается альфа и протягивает ему прозрачную глубокую миску с конфетами. Там всё, что так обожает Бомгю, но желание есть это пропало.       — Что вы несёте?! — он пятится назад, до белизны в пальцах сжимая свою корзинку.       — Это шутка, просто шутка. Хочешь выпить? — подмигивает альфа и уложив ему ладонь на спину между лопаток, подталкивает к гостиной, ловко снимая на ходу накидку. Под тонкой блузкой, что надета под корсетом, кожей, Бомгю чувствует, что рука у того просто ледяная.       — Я не особо люблю…— он пытается отвернуться, но смех над ухом почему-то заставляет остолбенеть и пройти наконец вглубь дома.       — Не любишь или ещё нельзя? — чуть поворачивает к нему голову Ёнджун, отойдя к высокому бару с прозрачными дверцами, который тут же включает подсветку, как одна открывается.       — Можно! Я давно совершеннолетний! — Бомгю так и продолжает неловко стоять посреди комнаты со своей корзинкой, закусив губу, и переминаясь с ноги на ногу, замечая, что один чулок сполз, начиная его подтягивать.       — Виски, бренди, коньяк? — смотрит на него Ёнджун.       — На ваш вкус, — и договорить не успевает толком, как сразу протягивают идеально прозрачный тяжёлый бокал с большим кубиком льда и янтарной жидкостью. Альфа любезно отодвигает перед ним стул, и пока Бомгю садится, кажется, что тот проходится пальцами по его ягодицам, но ладони альфы спокойно лежат на высокой спинке. Лакированный деревянный стол украшен композицией из листьев и тыквы с глазами, внутри которой зажжена свеча.       — Знаешь, почему она называется Джек? — кивает на тыкву Ёнджун и отпивает, усевшись рядом.       — Знаю, — надувает губы Бомгю, но отпивает следом, и тут же морщит нос, кряхтит, кашляет, но делает ещё глоток.       — Тогда расскажи…— Ёнджун не моргает, не дышит, только пристально смотрит ему прямо в глаза и слегка болтает жидкостью в своём стакане. В доме тихо, лишь ветер устраивает беспорядок на улице, и слышен отголосками. В бокале стучит лёд об стенки, а омега переводит взгляд с корзинки в тёмные глаза.       — Кузнеца Джека не хотели брать ни в Ад, ни в Рай за обман дьявола и отправили бесконечно скитаться по свету. И чтобы осветить себе путь, он положил в пустую тыкву-фонарь уголёк, что дал ему дьявол на прощание.       — Ты веришь в это? — шепчет Ёнджун.       — Конечно, нет, я…— усмехается было Бомгю, но откуда-то из коридора раздаётся грохот, но очень приглушённо и он догадывается, что звук идёт из подвала. От резкого поворота головы его волосы чуть проходятся по плечам и скользят по блузке. Альфа ведёт носом, прочищает горло и играет желваками. Бомгю напрягается.       — Рюкзак в коридоре похож на вещь моего брата, — тихо говорит он, сжимая ноги, и весь даже съёживаясь.       — Да? Ну это мой, — спокойно пожимает плечами в ответ Ёнджун, приходя в себя, допивая алкоголь и громко ставит бокал на лакированный стол.       — Ах, вот как, тогда извините, — и тут Бомгю вдруг резко чувствует, как ему на бедро ложится ледяная ладонь, а после уже когтистые пальцы нагло ползут по ляжке, сжимая и царапая, — Я пойду…— Бомгю дёргается, роняет бокал, тот летит на пол с оглушительным лязгом разбивающегося стекла, а он подскакивает и тут же, ударившись об край стола, несётся в коридор к выходу. Но ручка на двери не шевелится.       — Закрыто.       — А? Да, закрыто, — альфа стоит, прислонившись одним плечом на дверной проём, скрестив руки, подогнув одну ногу в колене и облизывает губы.       — Ну так откройте, — из подвала снова доносится какой-то грохот. А кровавые следы тянутся от рюкзака прямо туда, к неприглядной двери, на которой прилеплены пара картонных летучих мышей.       — Зачем? Разве мы не классно проводим время? Уж явно лучше, чем этот дурачок в подвале, — хохочет вдруг Ёнджун и глаза его плавно из тёмных становятся кроваво-красными. Бомгю сглатывает, пытается проморгаться, может ему всё-таки что-то подмешали в алкоголь?       — Отпустите моего брата…— в ужасе шепчет и прислоняется спиной к двери, продолжая царапать её короткими ногтями. Телефон остался под горой конфет, на дне корзинки, а та вообще на столе.       — С чего бы? — изгибает бровь Ёнджун и отслоняется, начиная медленно, совершенно бесшумно двигаться ближе.       — Он не сделал ничего плохого…— мотает головой омега.       — Да неужели? — мотает своей альфа в ответ.       — Что вам надо? Вы кто?!       — Даже не знаю, надо подумать, кем же я могу быть. Я, скорее всего тот, кто поужинает им, а вот ты… может оставить тебя на десерт? Так сладко пахнешь, — и Ёнджун шумно втягивает носом воздух, на секунду прикрывая глаза. А когда открывает, они уже даже не красные, почти вишнёво-алые, как лежащая рядом с рюкзаком накидка.       — У вас что, с головой не в поря…— но в противовес его словам, альфа словно и невзначай демонстрирует вырастающие белоснежные клыки. И гладит их своим языком.       — Не трогайте Субина! — взвизгивает Бомгю, снова кидается на дверь, хочет разбить стеклянный витраж, на котором изображены две птицы в саду, но от удара лишь кричит громче, никакого эффекта, — Возьмите меня, только его отпустите! Да, я вкусный! Я сделаю, что скажете. Не буду кричать, — он уже начинает плакать, а альфа, медленно ступая босыми ногами, продолжает подходить ближе, — Субин! Субин это я! Ты здесь? — но в ответ лишь стуки из подвала.       — Точно? А сможешь? — тот наклоняет набок голову.       — Что угодно…— тут же срывается голос у Бомгю.       — Ну ты сам сказал… Давай-ка поиграем?..       — Как?       — О, это довольно простая игра. Я буду трахать тебя во все дырки до самого рассвета, — добродушно объясняет Ёнджун, — И если ты не отправишься на тот свет вместе с остальной нечестью, что бродит сейчас по улицам, так уж и быть, отпущу вас. Двоих отпущу. Бомгю не дослушивает, бросается в другую от гостиной сторону, сшибает огромное глубокое тёмно-зелёное кресло по дороге в полумраке, валится на пол и вскрикнув от мгновенно надвигающейся на него чёрной тени, начинает ползти назад, и хочет рвануть к окну, но нет, ловят прямо на ходу, и с сумасшедшей силой прижимают к сильной груди. Перехватывая поперёк собственной, зажимая в тиски.       — Нет! Нет! Не трогайте! — но его словно куклу подхватывают и закинув на плечо, тащат наверх по лестнице, — Не надо, не надо! Мне больно, пожалуйста! Не так! Я не это…— но когтистая, настоящая рука уже проходится по внутренней стороне бедра, а после забирается под кружевное бельё. Он бьёт альфу по спине, по голове, дёргает ногами, бесполезно.       — Ну, ну, совсем не важно, что ты имел в виду, — смеётся Ёнджун, швыряя его на огромную постель в комнате, где горит лишь одна гирлянда, а за большим окном виден листопад, и то, как капли начавшегося ливня бьются в окно, извилистыми ручейками стекая вниз.       — Как…— омега пытается подняться, путается в одеяле, но его, будто пушинку, толкают на неё обратно. Клыки Ёнджун не убирает, а глаза его всё такие же красные. Только когтей нет, а значит опасности меньше. Он кидается с кулаками на альфу, но тот слишком легко и ловко хватает его за руки.       — Я бы в любом случае выебал тебя. Вне зависимости от того, согласился бы ты или нет, — хмыкает Ёнджун и оказавшись рядом за секунду, задирает подол юбки. Бомгю же брыкается, пытается ударить ногой, но от этого альфа лишь удобнее устраивается между его разведённых бёдер, хватает за одну лодыжку, за вторую и подняв вверх руку, задирает и его ноги.       — Ох, прелесть. Я думал, что такие малолетние сучки не носят трусики под своими шлюшескими юбками.       — Нет! Нет! — но бельё с Бомгю не просто снимают, а легко, словно оно бумажное, разрывают одной рукой и тут же резко вставляют палец.       — Ого, свободно то как. Ты успел уже с кем-то поебаться перед своей охотой за конфетками? — приподнимает взгляд альфа.       — Нет! — а Бомгю хочет отползти, но Ёнджун всё также смотрит исподлобья и схватив за талию, переворачивает его на живот, заламывает руки за спину и схватив за запястья сжимает. Больно, перед глазами Бомгю всё темнеет, а его дергающиеся ноги тот прижимает своими коленями.       — Да ладно заливать. У тебя есть парень?       — Нет…— хнычет омега.       — А с кем же ты трахаешься тогда? — усмехается над ним Ёнджун и вставляет уже второй палец.       — Я ни с кем…       — Отвечать нужно честно! — и на ягодицу прилетает удар. Бомгю взвизгивает, потому что на секунду выскользнувшие пальцы с новой силой толкаются обратно.       — Я… я…— заикается он в ответ.       — Когда в эту дырку вставляли член, а, сучка? — ледяным дыханием в ухо шепчет альфа и лишь слегка проведя клыками от плеча к шее, расцарапывает кожу, тут же рычит, — Если не ответишь, я тебе её так разворочу, что отсюда уползать будешь.       — Утром…— всхлипывает уже Бомгю.       — Хмм… я думал, честно говоря, что ты девственник. Ну ладно, терпимо. Современные омеги шлюхи с юности, это я уже понял, — он отпускает руки, срывает с головы белый бантик, что держал волосы и схватив за них, тянет голову омеги выше.       — Я не шлюха! — плачет Бомгю, пытается остановить чужие ледяные руки своими, едва слушающимися.       — Ты не шлюха? Тебя можно и не растягивать даже, сразу вставлять. Скажи спасибо, что я трачу на это время вообще.       — Спа… спасибо…— давясь своими всхлипами шепчет Бомгю, скребёт руками резное изголовье кровати и дёргается, когда уже четыре пальца растягивают его слишком сильно. Он снова хватается за руки, что держат волосы и плачет сильнее, слёзы не унять.       — Хороший мальчик. Жаль только, что уже пользованный, ну зато сосёшь, наверное, отменно. Бомгю ноет, когда его всё так же за волосы тянут с кровати на пол и повыше, к расстёгиваемой ширинке, и тут же, раздвигая губы, в него тычется огромный, уже полностью вставший член, что сочится предэякулятом. Пряди сжимают до звёздочек перед глазами, а как только он приоткрывает рот, член погружается в горло сразу же, резко, быстро, раздвигая стенки, не давая и секунды. Омега хватается за чужие руки, бьёт по ним, дёргается, но хватка просто каменная. Ёнджун погружает член ему в рот полностью и замирает, а Бомгю царапается подбородком об расстёгнутую молнию на джинсах. У него закатываются глаза, он разъезжается коленями по мягкому светлому ковру, и мычит сдавленным горлом.       — Будешь зубами задевать — пожалеешь, — ледяным тоном доносится сверху и альфа начинает рвано двигаться, выходить почти полностью, и толкаться обратно. Бомгю захлёбывается собственной слюной, чужим предэякулятом, его очень сильно тянут за волосы, и не дают сомкнуть рот, оттягивая подбородок, давя на язык внутри рта большим пальцем. Глаза же щиплет от текущих из уголков слёз. Сесть на пол полностью невозможно, колени не держат, он то и дело прижимается носом к волоскам в паху и царапает бёдра альфы ногтями. Челюсть немеет, горло сводит, его уже начинает мутить, а собственный член от этих ощущений позорно встаёт, оттопыривая юбку. Уши же непрестанно режет звон колокольчика на чокере, что болтается от постоянных поступательных движений.       — Ахах, да ты та ещё блядь. Охренеть, что за омеги, — запрокидывая назад голову в явном блаженстве, едва связывая слова, посмеивается Ёнджун, — тебя же в рот ебёт незнакомец, а ты течёшь, ну пиздец, — и он в голос хохочет, а потом, зашипев, вытаскивает член изо рта омеги, и пару раз проведя своей рукой по нему, кончает прямо на лицо Бомгю. А Бомгю не может остановить кашель, кряхтит, хватается за горло, что наконец-то освобождают, но тут на щёку прилетает шлепок. Он распахивает глаза и забывает закрыть рот. А альфа, брезгливо посмотрев на испачканную в собственной сперме, что стекает по лицу омеги, руку, вытирает её об его растрепавшиеся волосы. Бомгю вдруг замечает себя в зеркале: раскрасневшиеся губы и лицо перепачканное белыми разводами, спущенная на плечах блузка, чуть съехавший набок корсет, порванная на бедре юбка, из-за чего видно всё и собственный вставший член. Один чулок с поехавшей стрелкой сполз, и ещё с него даже не удосужились снять сапоги. А рядом стоит альфа, что толкает язык себе за щеку и гладит его по голове, упираясь снова поднимающимся членом в чуть пылающую от шлепка скулу омеги. Тот скидывает свою серую худи и снова дико улыбается.       — Сказал же зубами не задевать. Ты тупой? — и под грозный тон, и визг Бомгю, снова тянут за волосы, швыряют на кровать. Ёнджун прижимает его голову к подушке, вдавливает, нажимая на затылок и ударив по ягодицам, может и со всей силы, уже не распинаясь, толкается членом в сжимающуюся дырочку. Тут же, даже не давая и секунды привыкнуть, погружается до конца, а Бомгю безмолвно кричит саднящим горлом, и лишь потрясывается. Он чувствует, как растягиваются мышцы, как заполняется его тело, это слишком быстро, резко, нет времени принять такой размер по-нормальному. Бомгю сжимается, дёргается, чем только делает себе больнее, но член альфы всё распирает и раскрывает его изнутри. Кажется, что ещё немного и порвётся, а расслабиться невозможно, как и нормально соображать. Как только альфа входит до конца, тут же подаётся бёдрами назад и увеличивает темп. А Бомгю остаётся лишь кусать собственные губы и хрипло ныть. Член давит внутри слишком сильно, кажется, что он достаёт даже до разбитого на мелкие кусочки сердца. Альфа продолжает наращивать темп и не заботясь ни о чём, просто долбит. От соприкосновения их кожи по комнате разлетаются шлепки, а когда тот укладывает ладони на его талию или хватает за шею, чуть придушивая, Бомгю ощущает, какая эта кожа у альфы ледяная. А ширинка так и не снятых джинсов больно царапает нежную кожу ягодиц.       — Мне больно, пожалуйста, не надо так…— едва слышно шепчет Бомгю. Руки ему снова заламывают назад, ноги вновь прижимают коленями.       — Лучше тебе заткнуться, — в затылок прилетает сильный толчок. Омега то и дело ударяется головой об изголовье кровати, уже точно сорвал голос и просто хрипит. Голова постоянно отключается, глаза закатываются, даже нет сил убрать язык. Он давится собственными солёными слезами и хлюпает носом. Содрогается всем телом время от времени, и ненавидит себя за то, что член продолжает стоять от этого. Между ним и кроватью мокро, он пару раз словно теряет сознание, но чувствительный удар по ягодицам раскрытой ладонью приводит в себя. Чувствует, как сильно растянута его дырочка вокруг огромного члена альфы, как внутри всё стало чувствительно и как пылает, мышцам снаружи уже больно от постоянного неумолимого трения. Кожа то и дело тянется следом за, с неимоверной скоростью, выходящим членом, внизу тела всё расслабленно и пульсирует от этих равномерных и сильных толчков. А смазка хлюпает, вытекает, вьётся ручейками по ногам, полностью пропитывая порванные чулки. Ёнджун же продолжает безостановочно двигаться внутри, давить на самую чувствительную точку, а собственный член Бомгю, тереться о простыню. Снова когтистыми пальцами альфа забирается под разодранную юбку и разрезав когтём ленту корсета распускает его, гладит поясницу, царапает бока и укладывает ладонь на живот. Бомгю чувствует, как оттягивая кожу изнутри, в нём туда-сюда движется член, и как альфа наслаждается этим, трогая его за низ живота.       — Умоляю, остановитесь… умоляю…       — Да какая же ты сука неугомонная, — и вдруг внезапно схватив с прикроватной тумбочки свечу, альфа подносит её к спине и переворачивает. От горячего воска, что тут же опаляет кожу, Бомгю взвинчивается вверх, сжимает член внутри себя так сильно, что бёдра начинают дрожать, он пытается отползти, соскользнуть с этой невыносимой длины, жмурится, рвёт руками, что едва ощущает, простыни и кричит, что есть сил. А за окном, через разбушевавшийся ураган, доносится раскат грома. Комнату освещает синяя вспышка.       — Хочешь, чтобы я спустил в тебя побыстрее и отпустил? Не выйдет, шлюшка, — хохочет за его спиной альфа и снова утыкает лицом в подушки, давя на шею сзади, и подтягивая повыше его бёдра. Но со временем ноги Бомгю окончательно ослабевают, колени разъезжаются и он больше не может вырываться. А завалившееся на него тело Ёнджуна тяжелое и ледяное. Спустя бесконечное время он чувствует, как с рыком тот кончает и войдя до конца в его больше не сопротивляющееся тело, грызёт плечо. А когда с пошлым и мерзким чпоком член выходит из тела, хлюпая, тут же начинает вытекать сперма. У омеги дрожит живот, кажется, что он переполнен, дырочка продолжает пульсировать, только разгорячённые мышцы снаружи неприятно охлаждаются, но остаются столь же растянутыми, а бёдра трясутся. Внутри всё также пылает, он чувствует, как сильно раскрыт и растоптан, от чего начинает плакать ещё громче. Но, спустя время истерика у обессиленного Бомгю проходит, он лишь продолжает тихо всхлипывать, чувствовать, что сперма время от времени из его тела также вытекает, и тут же неприятно остывает на бёдрах. Во рту пересохло, а подушка от собственных слюней мокрая. Он приподнимается на трясущихся руках и смотрит в глаза альфы. Тот не подаёт признаков усталости, откинулся на подушки и раскинул руки в стороны, блестит идеальной кожей в свете красной Луны за окном и даже не собирается прятать свои клыки. Завораживающее зрелище, особенно под раскаты грома, что заглушали все крики. …Бомгю потихоньку начинает улыбаться, подползает ближе, укладывается к альфе на грудь и проходясь языком по ключицам, впивается зубами и тому в шею. А его собственные клыки за секунду начинают вырастать. Сегодня им несказанно повезло, иначе бы соседи точно услышали.       — Ну? Как? — Ёнджун подрывается с места и обняв его, подтягивает повыше к себе, начинает гладить волосы и обцеловывать лицо и шею. Бомгю хохочет:       — О, ты был великолепен! Спасибо! — и чмокает своего Ёнджуна в губы. Он кончил точно раза три, но может и больше, потом почти потерял сознание, ну если бы был человеком, потерял бы, но эйфория, до которой каждый раз, и этот не исключение, его доводит своим членом Ёнджун, не даёт сосредоточиться на собственных оргазмах.       — Я тебя по лицу ударил…— укладывает ладонь себе на лоб альфа, прикрывая глаза. Если бы мог, щеками бы заалел.       — Ах, мне очень понравилось. Наконец-то ты созрел до этого. Было не больно, тоже мне «ударил», — ворчит в ответ Бомгю.       — Мышонок, не сравнивай наши силы. Я не рассчитаю свою и сверну тебе шею! — взвинчивается Ёнджун.       — Обратно только вернуть не забудь.       — Жаль, что Хеллоуин лишь один раз в год, — но впрочем, как быстро альфа начинает злиться, так же быстро и успокаивается, — Но чулки ты в принципе можешь носить и постоянно, я не против.       — Да ладно? Ты загрызёшь всех в этом городке, если они увидят мои ноги без брюк, — поигрывает бровями Бомгю. И виляет бёдрами, потому что сперма так и продолжает из него вытекать.       — Твоя правда. Кстати, почему ты сказал, что у тебя нет парня?       — Ну ты же мой муж…— но всё неважно, главное, что это Ёнджун, тот не брезгает и целует в губы, лоб и перепачканные его спермой щёки.       — А кто в подвале? Неужели правда Субин? — устало бормочет он, когда альфа наконец-то снимает сапоги, чулки, остатки костюма Красной Шапочки.       — Было бы славно… нет, ты что, не узнал нашу стиралку? — улыбается Ёнджун, поднимая его на руки.       — А как ты подгадал время, когда я приду?       — Детка, мы подобными вещами занимаемся уже сто лет, а мне самому тысяча, ну опыт есть. К тому же, посчитать количество домов, где ты мог бы взять конфет не сложно. Но на деле, я просто следил за тобой, — подмигивает альфа.       — Так это ты лапал меня руками за зад под юбкой?! — за что Бомгю хмурит брови и театрально дует губы, которые после такого грубого отсоса, безусловно, сильно устали и опухли.       — А я что, подпущу к тебе кого-то другого? Извини, не удержался, она так и манила, — Ёнджун даже облизывается.       — Я старался…— ухмыляется Бомгю и прикрывает глаза. Даже спустя пятьсот лет Ёнджуну ни дня не бывает скучно со своей милашкой, которую чуть не сожгли на костре на главной площади, подумав, что тот ведьма и нечесть. Тогда они были не правы, нечесть Бомгю сейчас. Он не смог смотреть в эти испуганные глаза омеги, привязанного к столбу, что молил и клялся — он человек. Ёнджун прошмыгнул чёрной тенью из окна своего замка и, разрезав когтями верёвки, забрал Бомгю с собой. И больше никогда не отпускал. Потому, как он мог отказать в подобной просьбе «Давай поиграем?» своей изголодавшейся по человеческим эмоциям летучей мышке? Не то, чтобы Ёнджун, будучи вампиром и князем тьмы уже тысячу лет, был хоть сколько-то добрым существом. Но всё же, делать больно дорогим ему вампирам, чертям и оборотням, он намеренно никогда не хотел. А Бомгю в конце восемнадцатого века узнал, что такое БДСМ… Так это и началось. Он так плакал и не хотел становиться вампиром в одиночку, что Ёнджуну, который уже не мог бы прожить без своего омеги и дня, пришлось сделать кровопийцами и всю его семью… Сейчас, никакой трёхсотлетний молодняк ему уже не посмеет слова сказать, но тогда он знатно огрёб за расточительство тайны от старших. Да и сил много потратил, особенно на шибко сопротивляющегося Субина, но Бомгю плакал и просил оставить с ними в вечности ещё и брата, кроме родителей. А теперь этот неблагодарный засранец не захотел пачкать кровушкой свой рюкзак для их игр. Пффф, подумаешь! Бомгю же захотелось разнообразить их секс, Ёнджун сделает всё, чтобы его летучая мышка была удовлетворена. Даже покапать драгоценной кровушкой на вещь Субина, которую пришлось просто напросто стащить. Ёнджун относит Бомгю в ванную, несколько раз проверяя, чтобы вода была комфортной температуры, будто вампиру Бомгю не всё равно, наливает пены, пахнущей тыквенным пирогом и включает лишь одну подсветку по полу, чтобы его омега отдохнул. Заваривает кофе с шоколадными печеньками, приносит конфетную добычу в корзинке-тыкве. Сам его моет, вытирает, одевает в большую футболку, игнорируя трусы и уложив в свежезастеленную постель, включает подборку осенних фильмов. Он бы так делал всегда, и секса ему хватит нежного в темноте. Но если летучая мышка хочет, чтобы её жёстко трахали, заломив руки и уткнув лицом в матрац, то кто такой Ёнджун, чтобы отказывать. Он всего лишь тысячелетний вампир, которому было бы чертовски скучно жить на этом свете без, уже снова хитро посматривающего на него, Бомгю.