Мальчики не плачут

Солнечный луч прорезает плотный пыльный занавес в спальне. Джон жмурится, пытаясь спрятаться от света. Он переворачивается на другой бок, накрывшись по голову одеялом, спасаясь от начала нового дня. Желания начинать этот день у него не было. Мельком он видит часы — 12:33. Мужчина пролежал так два часа, бессмысленно уставившись сначала на прикроватную тумбочку, а затем на белый шероховатый потолок. Ему нужно было дойти до ванной. Нужно хотя бы умыться… Может, станет легче? Он с трудом усаживается на край кровати. Джон не сразу решается подняться. Когда-то он был способен бегать за преступниками вместе с Шерлоком. А сейчас — и собственное тело кажется неподъёмным. Хотя бы на встать ноги кажется делом невыполнимым… Ну же. Пару шагов. Я смогу. Всего пару шагов… Горло жутко пересохло, и тягучая слюна едва глоталась. Он тянется за стаканом на прикроватной тумбочке. Джон с трудом дотягивается, однако там воды остаётся только на пару глотков. Выпив все залпом, он с грохотом роняет стакан — он разбивается. Осколки разлетелись по всей комнате, отражая свет, словно крошечные звёзды. Надо бы прибраться… когда-нибудь. Ватсон рассматривает мусор на полу. Первое, что бросается в глаза — куча разбросанных вещей. Одежда, книги, какие-то бумаги… Но самая большая куча спрятана в дальнем углу комнаты. Джон не прибирался несколько дней… или наверняка, нет. Неделю?.. Две?.. Может быть, даже месяц. Он смотрит на свои ноги: на одной всё ещё носок, а второй куда-то исчез. Вчера ли? На прошлой неделе? Он вовсе не помнит. Доктор давно потерял счёт времени. Его жизнь в прямом смысле разделилась на «до» и «после». Он криво усмехается этому умозаключению, осознавая, что так бывает только в фильмах. Раз… Два… Три… Он медленно поднимается. Голова его кружится — он тут же оглядывается в поисках своей трости. Только её нет… Он давно не брал её в руки. С тех самых пор, как выяснилось, что он способен жить без неё прекрасно. Пусть все гласят, что у меня только психопатическая боль, но я точно знаю, что моё колено ноет от чертовской боли. Ох, чёрт! Ватсон движется на кухню через гостиную.  В ней, как всегда, все стоит на месте точно так же, как оставил Шерлок. Пусть Джон ненавидел беспорядок и постоянно ругался на детектива, но сейчас каждая роенная бумага и чашка — это напоминание о друге, который прямо у него на глазах. Я знаю, что мог бы его спасти. Но не смог… Каждый раз проходя в этой комнате, он испытывает тяжёлую вину. Она режет, словно лезвием по живому — медленно и мучительно. Каждый предмет напоминает ему о былых временах. Воздух, кажется, до сих пор пропитан присутствием Холмса. Он должен бы проветрить комнату… Но доктор всё боится — боится лишиться последнего, что у него осталось. С трудом решившись, Джон подходит к окну и приподнимает шторы. На улице он замечает несколько человек — журналисты, по-видимому, выжидают его. Как же я их ненавижу! Он быстро задвигает шторы обратно, отгораживаясь от внешнего мира, не желая видеть тех, кто пытается нажиться на чьем-то горе. Затем Джон замечает листы бумаги, аккуратно прикреплённые на стене над диваном, напоминающие, что Шерлок не закончил дело о Мориарти. Он столько времени боролся с ним, чтобы вот так глупо умереть? Ради чего? Как он мог так поступить? Как он мог так умереть? Неужели он даже не подумал о тех, кто ему действительно дорог? Каждый шаг отзывался болью в груди. Он даже взгляд не мог задержать — слишком острыми были воспоминания. Пересилив себя, Ватсон наконец-то идёт на кухню, где царит полный бедлам. Сотня грязных чашек стоит на всех поверхностях. Они отчаянно цепляются друг за друга, лишь бы не упасть. Джон пробирается к холодильнику и открывает его — внутри пусто. Его желудок громко и жалобно урчит. Мужчина ничего не ел со вчерашнего дня. Он питался всем тем, что мог найти в запасах, да и ел он всё реже и реже. Нужно выйти в магазин… Как раз займусь этим сегодня…. Или… Или завтра. Джон не выходил из дома со дня похорон своего лучшего друга. Того, кто дал ему шанс поверить в жизнь заново. Того, кто поддерживал его, даже если казался полностью холодным и равнодушным ко всем и всему.  Ванная… Да, мне нужно туда. Он включает свет. Чувствуется лёгкая сырость. На раковине стоит одинокое мыло, две зубные щётки и забытые тюбики зубной пасты. Джон протирает ладонью мутное от пыли и отпечатков пальцев зеркало. Он смотрит на свое ужасное отражение, которое не узнает. У него появились темные круги под глазами. Кожа — серая и тусклая. Огонёк, который когда-то был признаком живого, угас. Мужчина не надеется, что тот когда-то загорится вновь, как фейерверк. Конечно, чудеса никто не отменял, но его желание с воскрешением Шерлока — невозможно. Проведя по щеке ладонью, он ощущает уже жёсткую отросшую щетину, которую следовало бы сбрить. Он берёт в левую руку бритву, но тут же роняет её в раковину, не решившись прикоснуться бороды. Его руки дрожат, и он не понимает почему. Он с трудом открывает кран в надежде, что вода вернёт ощущение жизни… но облегчение не приходит. Он тяжело дышит — слишком тяжело для обычного вдоха. Влажная ладонь скользит по отросшим волосам, но от этого не становится легче дышать. Первая слеза катится по его щеке, пропадая с линией роста бороды. Потом вторая, затем третья. Он плачет. Он держался все это время, не давая себе проявить слабость хоть на секунду.

«Мальчики не плачут…» — так говорят.

Вероятно, это могут говорить только те, кто не знает настоящего горя.