что, зачем, почему и как

пьеру шестнадцать. у него вьются первые кудряшки, который тот решается прятать под кепкой, рисуются неловкие веснушки по всему периметру лица. пьеру шестнадцать, он кое-как пробивается во что-то большее, чем картинг. много думает о смысле жизни и боге. пьеру шестнадцать, и у него есть друг. они с шарлем видятся не так часто, как могли бы. не всегда находят время, чтобы позвонить или написать, не всегда готовы разговаривать, не всегда готовы смотреть в глаза, но понимают друг друга с первого слова. у пьера есть друг, и от этого становится проще жить. они сидят у воды близ первой береговой, и шарль лениво вертится, ёрзает на камнях, пока пьер отчаянно пытается подложить-предложить ему плед. в монако по-странному дует ветер — думается пьеру. слишком по-странному, потому что с леклером он никогда не мёрзнет. – ты представляешь, – смеётся шарль, смотря в чужие глаза. гасли до сих пор думает: так не бывает. – она потом мне сказала, что я придурок, и что я ей типа никогда вообще не нравился. а я говорю, ну так… а зачем ты… пьер не дослушивает. у него неожиданно мёрзнут ладони: кожа будто даже визуально грубеет, и заусенцы высыхают сами собой. высыхают и отпадают, прямо так, на красный плед в серую клетку, купленный его матерью в подарок семье леклеров на крайнее рождество. пьеру становится стыдно: он прячет руки между плотно сжатых ног, трёт их об ткань брюк, чтобы согреться, и тайно начинает всё это проклинать. – кальмар, ты меня вообще слушаешь? – леклер хмурится, пытаясь поймать чужой тревожный взгляд, и тянет его на себя за плечи. пьеру некомфортно и колко: это чувство нельзя опознать, поймать или уловить, у этого состояния нет ни имени, ни конкретных поводов или признаков для появления, но есть один и тот же паттерн. закономерность, скорее — оно возникает каждый раз, когда гасли начинает чувствовать одиночество. – что за фигня? – прости, задумался, – отмахивается гасли и смеётся так наигранно и небрежно, что аж слюну проглотить не может. шарль почему-то верит. – вода такая спокойная сегодня, видишь? – да, мне тоже нравится, – шарль ласково улыбается, отводя взгляд на причал, и пьер благодарит бога за возможность немного ощутить безопасность, которая была зверски уничтожена за пару секунд до этого. – видишь, там яхта? однажды мы на такой покатаемся, когда вырастем. без родителей. только ты и я, и ещё кто-нибудь, если захочешь. пьеру вся эта неловкая и наивная романтика кажется особой прелестью в чужой голове. если бы у гасли был выбор, с кем в этом мире можно будет поменяться телами на сутки, он бы тут же выбрал шарля – выбрал бы, чтобы разгадать и понять, хотя бы на мгновение. чтобы ощутить себя человеком, к которому его так осознанно и одновременно дико тянет, чтобы понять, что происходит в этой голове – что, зачем, почему и как. пьер оборачивается к дороге от шума мопедов, и шарль делает то же самое. они даже засмеяться не успевают: смотрят друг другу в глаза, улыбаются взглядами. – тоже так хочешь? – не, зачем? – смеётся гасли. – хочу, чтобы мы однажды выступили на гран-при монако здесь. – а мы и будем, эй! нужно только подождать немного. – а потом хочу сидеть здесь же и отмечать твою победу, – у пьера что-то скребёт в области нёба, и от этого тяжело дышать. – нашу, – спокойно кивает леклер. – нет твоего и моего, есть только наши победы. и мы будем отмечать их здесь. пьеру кажется, что он только что уснул. шарль так легко признаёт-сознаёт-очаровывает, шарль вообще — человек удивительный, будем честны. шарль осознаёт пьера как важную часть своей жизни — словно это и есть та самая правда. от этого становится плохо.

***

пьер вспоминает об этом месте впервые, когда им с шарлем достаётся счастливый билет – два места в формуле-1, и даже не во всём на исключительно птичьих правах. они сидят в придорожном кафе – если бы все придорожные кафе были с такими ценами, гасли бы не мог позволить себе ничего другого – и пытаются не эмоционировать. пьеру на душе дурно: он чувствует подвох. – я вообще не верю, – смеётся он, когда шарль заказывает им по очередной порции каких-то там морепродуктов. – блять, мы по-настоящему в формуле, ты вообще понимаешь? – понимаю и пытаюсь осознать, – отзывается леклер. гасли ловит момент, когда он отводит взгляд, и бесконечно любуется всем происходящим на его лице. больше всего, конечно, глазами. – давай так, мы оба этого заслужили. это очевидно. и мы должны сейчас радоваться… – …но я пока не могу принять это как должное. – на самом деле, я тоже. они кое-как добираются до первой собственной квартиры леклера, ложатся в одну постель – кажется, они столько всего пережили, что одна кровать больше не может смущать – и включают на фон дурацкую комедию. пьеру уютно, хорошо и тепло: у шарля ужасно комфортные руки, тёплая кожа и смешная футболка с какими-то котятами. шарль сам по себе на котёнка похож – лезет на ум неловкое. – тебе удобно? – слышится с левого плеча, и гасли только мычит в ответ довольно и расслабленно. – отлично. может, еду закажем? хочешь чего-нибудь? – мы уже поели, я точно не голодный, – пьер хихикает смущённо. шарль ведёт ладонью по его плечу и чуть сжимает ближе к подбородку и шее. пьеру кажется, что он стал добычей хищника. он расслабляется, насколько может — это довольно трудно сделать в чужих крепких руках — и прикрывает глаза. – что ты хочешь, эрве? – у тебя мягкая кожа, – отзывается шарль, улыбаясь по-своему дико, и пьер рад, что может об этом только догадываться сейчас. – подвинься чуть-чуть, я лягу. гасли слушается, хотя не привык уступать даже самому себе, и действительно отползает к стене, в самый угол кровати. леклер забирается на постель поудобнее, поджимает ноги и кладёт голову на чужую грудь. спокойствие – терпкое, странное, непознанное даже – пугает гасли сильнее смерти. пьер лежит, слушает комедию и думает, что у воды было намного лучше. у воды нет языка – но есть пляж и иже с ним, и есть возможность убежать. убежать не физически, но убежать в разговоры о глупостях, в обсуждение погоды и предчувствий, в обсуждение голода и того, как противно взрослеть. сейчас ему некуда бежать – разве что, делать вид, что фильм ему хоть каплю интересен. и это по-настоящему страшно. пьеру хочется снять кожу и наказать себя за собственное существование. он голодал по этим прикосновениям и словам годами, он был влюблён, но не мог найти этому описание. его кололо от одних только упоминаний каких-то там девчонок, которые переписывались с его эрве в школьные годы. его кололо и резало – как будто каждое слово, которое шарль набирал в их диалоге или произносил вслух, отзывалось на языке конфетой, в которую кто-то заботливо-ласково вогнал лезвие. кололо, резало, ранило, травмировало и пугало, и не было выхода в этой ситуации, как и не было даже имитации выбора. но сейчас они здесь. лежат пластом, имитируют дружбу, играют в непонимание себя и ближнего, до сих пор не строят ни с кем отношений. пьеру кажется на подкорке, что у него есть шанс: разве шарль стал бы вести себя так, если бы был в нём хотя бы немного не уверен? разве было бы у них хотя бы что-то из того, что есть сейчас? – ты мне нравишься, – говорит он одними губами и чувствует, как леклер на груди моментально сжимается. пьеру кажется, что стать больнее, в случае чего, не может. нужно верить в лучшее, но знать, что дальше всегда только хуже. – ты давно мне нравишься, эрве. – я знаю, – отвечает шарль через небольшую паузу, и у пьера болезненно замирает сердце. леклер ёрзает, пододвигается поближе и оставляет на чужой щеке невинный-игривый поцелуй. – я это вижу и чувствую. и ты мне тоже нравишься. пьер смотрит на него и на этот щенячий взгляд, пытаясь найти во всём происходящем хоть что-то опасное. и находит – он опознаёт этот диковатый блеск в глазах, которому с гасли, никогда до этого, не было места. пьеру кажется, что сейчас где-то рядом с ними появится море. он успокаивает себя мыслями об этом – потому что любая, пусть и желанная и такая необходимая близость с леклером, начинает пугать. – я могу…? – спрашивает шарль для приличия. пьера хватает на кивок, такой ласковый, никем не тронутый, как будто девственный даже. ему не хватает сил воспротивиться. – спасибо. пьер существует исключительно в отдельных отпечатках этой ночи – у него перед глазами море, пляж с его чистым, будто даже кристальным песком, острые и гладкие камни, шум воды и спокойствие. у него перед глазами их первые встречи вне картинга, первые попытки ухаживаний со стороны гасли, первые переписки и совместные сессии в онлайн-играх. у пьера перед глазами дом: большой, красивый, из белого кирпича. дом семьи леклеров. – ты такой ласковый, – шепчет эрве невпопад, пока толкается внутрь, и у гасли снова заканчивается воздух. он кусает губу, слизывает капельки слюны, которую почему-то не получалось глотать одновременно со стонами, и закатывает глаза. ему вообще говорить не хочется — у него в голове только-только поселилось спокойствие, и его нарушение, даже минимальное, кажется пыткой. – ты мой умница. шарль нисколько не нежен, хоть и притворяется таким, и пьеру кажется, что он заранее знает, чем это закончится. у него звенит в ушах и начинает сводить запястья – леклер держит настолько крепко, что вот-вот оставит синяки. – прости меня, – шепчет гасли самому себе еле слышно, когда леклер кончает. шепчет и снова кусает губу.

***

пьер просыпается в полном одиночестве утром и сурово, печально и диковато оглядывается. шарль не оставил даже записки.

разве это новость?

гасли не хочется вставать: у него буквально от одной мысли о движении каменеют и ноют мышцы. хочется ёрзнать на месте, виться на кровати в простыне и двух одеялах, чтобы хотя бы немного унять эту тупую ноющую боль, которая с каждой секундой становится всё сильнее. и тут ему становится страшно. нет даже сообщений. гасли судорожно проверяет мессенджеры, листает инстаграм, забирается даже туда, где они разговаривали последний раз лет пять назад. пустота. шарля как будто никогда и не существовало – нет ни сообщений, ни диалогов. – эрве, ты сволочь, – говорит он самому себе под нос и набирает до боли знакомый номер, который в какой-то момент даже выучил наизусть. – пожалуйста, возьми трубку. я тебя, сука, умоляю, просто ответь мне на телефон. но ответа нет. ни через гудок, ни через два, ни через восемь. звонок автоматически сбрасывается на десятом – и пьер, кажется, наконец-то всё понимает. он молча встаёт с постели, забирает оттуда же одно из одеял, чтобы укрыться, и добирается до кухни. ничего. ни завтрака, ни записки, ни намёка на то, что ещё пару часов назад леклер был тут. у него, кажется, начинается сумасшествие – или, во всяком случае, заканчивается терпение, потому что гасли всё-таки пишет на один из закрытых аккаунтов: я не понимаю, что произошло, но мне больно поговори со мной 10.16 AM пишет и забывает, кем он вообще до этого дня был. он не брезгует воспользоваться чужим душем, полотенцем и халатом. не брезгует вернуться на ту же кровать, где всё это успело произойти, лечь пластом и наконец позволить себе расплакаться. это странно и страшно — думается пьеру. само осознание, даже мимолётная мысль о том, как он был использован, кем, когда и почему. само слово — использование. колкое такое; намного хуже конфеты с лезвием на голом языке. город после ночи стоит худым, облезлым и вязким. город будто даже медлит, думается гасли, потому что люди идут непонятно куда и периодически меняют направление на полностью противоположное. может быть, беда в том, что он больше не в состоянии концентрироваться на вещах. пьер понимает, что ему сейчас хочется только умереть, и умереть в море. в море, будучи частью моря, рядом с морем, вскользь упоминая море. впрочем, пилоты формулы-1 так не умирают. и это впервые настолько обижает и бьёт. его, на самом деле, ничего до этого так не било.

***

вода кусается. сегодня катастрофически холодно. пьеру вообще не нравится средиземное море. перестало нравиться после той позорной истории в его жизни. он стоит на том же месте, где они впервые по-настоящему разговорились, где пьер впервые задумался о том, что вообще может значить его реакция на все рассказы шарля о девочках. на том же месте, где пьер мечтал оказаться, когда его чувства прожевали и выбросили. стоит и думает, что всё это, в глобальном смысле, никогда не стоило и цента. – мы ни разу с того момента не разговаривали о случившемся, – говорит он самому себе, представляя напротив леклера. – и, знаешь, я бы не хотел разговаривать. хотя бы потому, что у тебя есть девушка, а я просто… я бы не хотел, чтобы всё снова сломалось, потому что если бы не та ситуация, ты бы никогда не… ветер начинает крепчать, и от этого голос пьера сливается с ним во что-то единое и иное. такое другое, неопознанное, страшное и ужасно уставшее. чем-то подобное тому, что происходит с гасли. – я скучаю, и я рад, что ты со мной вообще иногда разговариваешь, но ты, очевидно, до сих пор не оправился, – пьер делает несколько шагов к воде, и одна из волн лениво целует его кроссовок одним только прикосновением. – я всё думаю, что, может, проблема была во мне? может тебе не понравился именно я? у него от усталости деревенеет спрятанная в кармане рука. деревенеет и почему-то всё равно чувствует вибрацию. гасли хочется умереть и закончиться одновременно. у него единственного есть вибрация абсолютно всегда, даже когда остальные находятся в режиме «не беспокоить». гасли хочется умереть, но он достаёт телефон и долгих пару секунд смотрит в экран. смотрит, и всё-таки поднимает трубку.