Узы ванили

Первым пришло осознание боли. Тупая, пульсирующая боль в висках, отзывающаяся эхом во всей голове. Затем — странная мягкость под спиной и непривычное тепло, окутывающее тело. Цзян Чен медленно, с усилием, разлепил веки, ощущая, будто его глаза засыпаны песком. Потолок был ему абсолютно незнаком. Не резные темные балки его покоев в Пристани Лотоса, а простой, светлый деревянный настил. Он лежал не на своей привычной жесткой кровати, а на чем-то мягком, утопая в подушках и одеялах. И тут он осознал два шокирующих факта. Первый: он был полугол. Под тонким шелковым одеялом он чувствовал кожей прохладу простыней, а на торсе не было ни рубашки, ни нижней одежды. Второй, и гораздо более тревожный: его кто-то обнимал. Кто-то большой, теплый и… невероятно прочный. Тяжелая рука лежала на его талии, ладонь прижималась к оголенной коже, а вдоль всей его спины чувствовалось твердое, мускулистое тело незнакомца. Голова этого «кто-то» покоилась на соседней подушке, и доносилось ровное, спокойное дыхание. Цзян Чен замер, пытаясь не дышать. Его ум, обычно острый как лезвие меча, отказывался работать. Что произошло? Где он? И кто, во имя всех богов, лежит с ним в одной кровати? Он попытался осторожно пошевелиться, но объятие лишь усилилось, и в его ноздри ударил сладкий, успокаивающий аромат. Ваниль. Кто-то пах ванилью и чем-то еще, едва уловимым — свежим, как горный воздух после дождя, и древесным. Это был… приятный запах. Ужасно, отвратительно приятный. Сердце Цзян Чена заколотилось в груди, готовое вырваться наружу. Он медленно, с невероятной осторожностью, повернул голову, чтобы разглядеть того, кто его держит. И его взгляд упал на длинные, шелковистые волосы, рассыпавшиеся по подушке, и на идеальные, аристократические черты спящего лица. Высокий лоб, прямой нос, густые ресницы, отбрасывающие тени на щеки. Лань Сичень. Первый Нефрит Гусу Лань. Мир поплыл перед глазами Цзян Чена. Это был дурной сон. Кошмар наяву. Он, Цзян Чен, глава ордена Цзян, полуголый, в объятиях Лань Сиченя! Его рука, лежавшая на одеяле, непроизвольно сжалась во что-то твердое и шелковистое. Он посмотрел вниз. В его пальцах была белоснежная, вышитая облаками лобная лента. Лобная лента клана Лань. Цзян Чен почувствовал, как кровь отливает от лица, а затем приливает обратно, заливая щеки жгучим румянцем. Он был готов сгореть от стыда на месте. Что, ЧЕРТ ПОБЕРИ, ПРОИЗОШЛО? --- Три дня назад. Пристань Лотоса. Депрессия - это слишком сильное слово. Цзян Чен в депрессии не был. Он был… уставшим. Да, просто уставшим. Бесконечные бумаги, отчеты, тренировки новичков, разрешение споров между рыбаками — все это накапливалось, как тина на дне озера, медленно, но верно затягивая его. Цвета мира потускнели, еда потеряла вкус, а даже вид родных лиловых облаков над водой не приносил былого умиротворения. Лишь тяжесть. Он сидел в своем кабинете, уставившись в очередной свиток, но буквы расплывались перед глазами. Рука сама потянулась к виску, чтобы помассировать навязчивую пульсацию. В дверь постучали. - Войдите, — буркнул он, не отрывая взгляда от бумаги. В комнату робко вошел Цзинь Лин. Его взгляд, острый и наблюдательный, несмотря на юность, сразу же уловил неестественную бледность дяди и тени под его глазами. - Цзю-цзю, — начал он, подобрав слова. — Ты плохо выглядишь. Цзян Чен фыркнул, откладывая кисть. - Я прекрасно выгляжу. Просто бумаг скопилось. Если ты пришел не по делу, можешь идти. Идиотские тренировки с луком не пройдут сами собой. Цзинь Лин не уходил. Он стоял, сжав кулаки по швам, с тем самым упрямым выражением, которое он унаследовал от своей матери. - Это не просто усталость. Ты не ел за завтраком. Ты не кричал на новичков сегодня утром, даже когда один из них чуть не уронил флаг ордена. С тобой что-то не так. - Со мной все в порядке! — голос Цзян Чена прозвучал резче, чем он планировал. — Хватит нести чушь. Займись делом. Но Цзинь Лин знал своего дядю. Он знал, что Цзян Чен — скала, которая никогда не признает своей усталости, никогда не попросит о помощи. Переспорить его было невозможно. Но можно было пойти в обход. - Ладно, — сказал Цзинь Лин, делая вид, что сдается. — Как скажешь. Я пойду. Он вышел, и Цзян Чен с облегчением вздохнул, снова погрузившись в бумаги. Он не видел решительного блеска в глазах племянника. Цзинь Лин не пошел на тренировки. Он пошел в свои покои, достал заветный набор для связи — подарок от того, кого Цзян Чен терпеть не мог, — и написал короткое сообщение на крошечном бумажном человечке. Человечек ожил и ускакал прочь, в сторону заснеженных гор Гусу. --- Через два дня в Пристань Лотоса, как ураган, ворвался Вэй Усянь. - А-Чэн! — его голос звенел, разносясь по всему залу для аудиенций. — Вылезай из своей раковины! Я пришел спасать тебя от тоски! Цзян Чен, который как раз пытался сосредоточиться, с такой силой сжал ручку кисти, что та треснула. - Кто его впустил? — прошипел он в пространство. — Я же приказывал не пускать это бедствие на порог! Но было уже поздно. Вэй Усянь, как всегда, бесцеремонно влетел в кабинет, широко улыбаясь. За ним, словно безупречная тень, следовал Лань Ванцзи. Его золотые глаза холодно скользнули по Цзян Чену, но он почтительно поклонился. - Уходи, — сказал Цзян Чен без предисловий. — Сейчас же. И забери с собой Ханьгуан-цзюня. Мне не нужны гости. - Но мы же не гости! Мы — лекарство! — Вэй Усянь устроился напротив, положив ногу на ногу. — Цзинь Лин написал, что ты совсем зачах. Решено! Мы едем отдыхать. - Я не поеду никуда с тобой! У меня работа! - Работа подождет. А вот твое психическое здоровье — нет, — Вэй Усянь сделал преувеличенно грустное лицо. — Представляю, что бы сказала шицзе… Нечестный удар. Цзян Чен вздрогнул, как от пощечины. Он ненавидел, когда Вэй Усянь использовал память о его сестре. - Заткнись, — проскрежетал он. — И проваливай. Но Вэй Усянь, который смог вернуться с того света, для которого не существовало слова «невозможно», и не думал сдаваться. Через полчаса Цзян Чен, пунцовый от ярости, с пылающими ушами, был практически силой затащен в лодку. Его протесты, угрозы и проклятия разбивались о непробиваемый оптимизм Вэй Усяня и молчаливую, но несокрушимую поддержку Лань Ванцзи. На причале стоял Цзинь Лин и счастливо махал им рукой. - Хорошо провести время, Цзю-цзю! Цзян Чен послал ему взгляд, полный такого немого обещания расправы, что птица, пролетавшая мимо, в испуге изменила траекторию. «Вернусь — первым делом переломаю тебе ноги, неблагодарный щенок!» — подумал он, сжимая поручень лодки так, что дерево затрещало. Вэй Усянь, довольный, устроился у ног Лань Ванцзи, что-то весело щебеча. Лань Ванцзи слушал его с обычной невозмутимостью, но в его глазах теплилась та самая, понятная лишь ему одному, нежность. Цзян Чен, все еще пунцовый от ярости, мрачно посмотрел на Ханьгуан-цзюня. - И зачем тебе тащиться с нами? — раздраженно буркнул он. — Разве у тебя нет дел в Облачных Глубинах? Вэй Усянь, подслушав, тут же встрял в разговор, повернувшись к Цзян Чену: - А он не просто с нами! Ханьгуан-цзюнь едет навестить Сичень-гэ! — объявил он с важным видом. — Его брат уже две недели гостит в Цинхэ Не. Лань Ванцзи кивком подтвердил слова супруга, а затем его спокойный, размеренный голос добавил: - И кто-то должен присматривать, чтобы вы ничего не натворили. Вэй Усянь тут же надул губы, изображая преувеличенную обиду. - Лань Чжань! — вздохнул он с притворным упреком. — Мы же взрослые люди! Мы будем вести себя очень прилично! Правда, А-Чэн? Мысль о предстоящем «отдыхе» в обществе Вэй Усяня и, по всей видимости, Не Хуайсана, не сулила ничего, кроме головной боли. Какая, к черту, депрессия? Ему просто нужен был нормальный, спокойный отпуск. В одиночестве. В тишине. Подальше от этих идиотов. --- Цинхэ Не. Как он и предполагал, едва их лодка причалила, как навстречу им вылетел Не Хуайсан, сияя своей лукавой улыбкой. - Цзян-сюн! Вэй-сюн! Наконец-то! — Он тут же вцепился в Цзян Чена и Вэй Усяня, как пиявка. — Я так соскучился! Цзян Чен попытался оттолкнуть его, но Не Хуайсан был цепким, как репейник. - Отстань, Не Хуайсан. Я не приехал сюда для твоих дурацких развлечений. - Как можно так говорить! — Не Хуайсан сделал обиженное лицо. — Мы же будем «лечить» тебя! Давай, давай, Да-гэ занят, а у меня как раз свободный день! Цзян Чен успел мельком заметить Не Минцзюэ, который стоял на площадке перед главным залом и смотрел на эту сцену с выражением человека, несущего тяжкий крест. Не Хуайсан, не теряя ни секунды, сбросил все свои обязанности на старшего брата виртуозным жестом и потащил гостей прочь. «Они — два урагана, — с ужасом думал Цзян Чен, покорно бредя за ними. — А я — несчастное дерево, которое они выкорчевывают на своем пути». День превратился в хаотичный кошмар. Сначала был рынок. Бесконечный, шумный, яркий. Вэй Усянь и Не Хуайсан с азартом торговались из-за всякой ерунды — безделушек, свистков, пряностей. Цзян Чен стоял в стороне, чувствуя, как его терпение тает с каждой минутой. Затем им в голову пришла «блестящая» идея — поймать какого-нибудь необычного зверька для «поднятия настроения». Они отправились в ближайший лес, где Вэй Усянь пытался заманить невиданное существо по имени Луннорогий Лунный Заяц (выдумка Не Хуайсана) с помощью флейты и разбросанных повсюду морковок. Цзян Чен лишь стоял, скрестив руки на груди, и молился, чтобы земля разверзлась и поглотила его вместе с этими двумя идиотами. К вечеру он был морально и физически истощен. Его знаменитая ярость куда-то испарилась, оставив после себя лишь пустоту и глухую, ноющую усталость где-то в груди. И вот тогда Не Хуайсан, с самым невинным видом, предложил: - Я знаю отличную таверну! Давайте выпьем, расслабимся! Цзян Чен, обычно категоричный в отношении алкоголя, на этот раз не стал сопротивляться. Возможно, чаша вина действительно поможет заглушить этот внутренний холод. Оказалось, что одной чашей дело не ограничилось. Не Хуайсан, как опытный искуситель, подливал ему снова и снова, приговаривая что-то о «раскрепощении души» и «изгнании хандры». Вэй Усянь ему активно подыгрывал. И вот, несколько часов спустя, та самая легкая депрессия, которую он так яростно отрицал, и правда куда-то улетучилась. Ее место заняла приятная, теплая пустота, пьяный туман, затянувший все тревоги и тяжелые мысли. Мир стал мягким, нерезким, а Вэй Усянь и Не Хуайсан — ну, может, и не такими уж и невыносимыми. --- Настоящее время. Неизвестная комната. Воспоминания обрушились на Цзян Чена обрывками, как осколки разбитого зеркала. Пьяный смех. Глупые шутки. И потом… потом что-то пошло не так. Он почувствовал, как тело за его спиной напряглось, дыхание изменило ритм. Лань Сичень проснулся. Цзян Чен зажмурился, притворяясь спящим. Это был трусливый, недостойный поступок, но он был не готов смотреть в глаза реальности. Лань Сичень не шевелился еще несколько секунд, а затем Цзян Чен услышал над своим ухом тихий, бархатный голос, слегка хриплый от сна: - Цзян-гунцзы? Вы не спите? Проклятье. Он знал. Цзян Чен медленно,с величайшей неохотой, открыл глаза и повернулся к нему. Лицо Лань Сиченя было спокойным, в уголках его губ блуждала легкая, едва заметная улыбка. Он не выглядел ни смущенным, ни рассерженным. Скорее… довольным. - Объясняй, — хрипло выдавил Цзян Чен, отводя взгляд. — Что это значит? Лань Сичень мягко высвободил свою руку из объятий, сел на кровати, поправил одежду. Он был полностью одет, что делало ситуацию для Цзян Чена еще более унизительной. - Вы ничего не помните? — спросил он, и в его голосе слышалось легкое веселье. - Если бы помнил, я бы не спрашивал, — огрызнулся Цзян Чен, сжимая в кулаке злополучную лобную ленту. Лань Сичень рассмеялся. Тихим, теплым смехом, который заставил Цзян Чена почувствовать странное щекотание в животе. - Тогда позвольте мне рассказать. Вчера вечером вы, А-Ин и А-Сан устроили… небольшой переполох. Он начал свой рассказ неторопливо, с присущим ему достоинством. Оказалось, что после таверны троица «отдыхающих», вооруженная бутылкой крепкого вина, отправилась к местному пруду, где, по их пьяному разумению, поселился «злой и коварный» водный гуль, который просто спокойно смотрел на гладь воды и думал о чем- то своем . - Вы втроем пытались его «усмирить», — продолжал Лань Сичень. — А-Ин играл на флейте что-то абсолютно ужасное, А-Сан кричал заклинания из какой-то сомнительной книги, а вы… вы угрожали ему своим Цзыдянем, утверждая, что он «портит вам весь отдых своим унылым видом». Цзян Чен сглотнул. Он смутно припоминал блестящую под луной воду и что-то большое и скользкое. - Нам пришлось вас спасать. От вас и от того гуля. Бедное создание было в таком недоумении, что просто застыло на месте. Ванцзи забрал А-Ина, а Да-гэ увел А-Сана, пригрозив, что в следующий раз вышвырнет всех троих пить на Пристань Лотоса. Цзян Чен представил эту картину и почувствовал, как по его щекам разливается жар. Позор. - А когда все разошлись, остались мы с вами, — голос Лань Сиченя стал тише. — Вы стояли и смотрели на воду, и я предложил проводить вас до покоев. Вы… сопротивлялись. Говорили, что вы и сами сможите добраться до дома. Цзян Чен закрыл глаза. Черт, черт, черт. - И что же было дальше? — спросил он, уже почти не надеясь на что-то хорошее. - Вы попытались пойти и чуть не упали в пруд. Мне пришлось вас поддержать. А потом… — Лань Сичень слегка кашлянул. — Вы вдруг заявили, что я «соблазняю невинных людей своей ванильной духотой и серьезным видом». И… похитили мою лобную ленту. Цзян Чен посмотрел на шелковую полоску в своей руке, как на гремучую змею. - Продолжай, — прошептал он. - Я попытался вернуть ленту обратно, но вы отказались. Потом вы потребовали, чтобы я отнес вас спать, заявив, что, цитирую: «эти пиявки выпили из вас все силы». Я снял комнату в ближайшей гостинице, донес вас сюда. А когда положил на кровать… вы меня не отпустили. Цзян Чен почувствовал, как его сердце замерло. - Что я сделал? — его голос был беззвучным шепотом. - Вы обняли меня и уложили рядом. И сказали… — Лань Сичень наклонился чуть ближе, и его ванильное дыхание коснулось кожи Цзян Чена. — «Если к Сичень-гэ подойдет еще хоть одна женщина, я переломаю ноги сначала ей, потом тебе». Цзян Чен просто умер. Он умер от стыда, и его душа теперь парила где-то под потолком, наблюдая за этим унижением со стороны. - И потом, — Лань Сичень говорил уже прямо ему в ухо, — ты поцеловал меня. И сказали, что я твой. Наступила тишина. Цзян Чен не мог дышать. Он все помнил. Смутно, как сквозь густой туман, но помнил. Теплоту этих губ. Твердость тела под своей хватающей рукой. Чувство собственничества, дикое, яростное, которое он так тщательно скрывал трезвым. - Я… — он попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. - И знаете что, глава Цзян? — Лань Сичень отстранился, и его лицо стало серьезным, но глаза все так же светились. — Я не стал сопротивляться. Потому что это то, чего я хотел уже очень давно. Цзян Чен поднял на него взгляд, пораженный. - Ты… что? - Я сказал, что ты мне нравишься, — повторил Лань Сичень просто. — Твоя ярость, твоя преданность, твое упрямство. Все. И вчера, когда ты сказал это пьяным, я понял, что чувства взаимны. Пусть даже твое трезвое «я» пока не готово в этом признаться. Он мягко взял свою лобную ленту из ослабевших пальцев Цзян Чена. - Теперь, — сказал он, и его голос снова стал игривым, — я бы хотел насладиться поцелуями без привкуса алкоголя. Если ты, конечно, не против. Цзян Чен сидел, ошеломленный. Его мир перевернулся с ног на голову. Весь его гнев, все смущение куда-то улетучились, оставив после лишь странное, трепетное ожидание. Он ненавидел Вэй Усяня и Не Хуайсана всеми фибрами души. Он поклялся, что больше никогда в жизни не притронется к спиртному в их присутствии. Он мысленно уже придумал для них дюжину изощренных пыток. Но глядя в спокойные, улыбающиеся глаза Лань Сиченя, он понял, что, возможно, не все в этой ситуации было так ужасно. Он выдохнул. Длинно, устало. А затем, не говоря ни слова, он потянулся вперед и прижался губами к его губам. Они были теплыми, мягкими и пахли только ванилью и им самим. И это было намного, намного лучше.