Небо догорает

      Отец упал на колени, ошарашенный ничуть не меньше Загрея, и исчез в кровавых водах Стикс.       Принц не сразу понял, что происходит.       Он ощутил странную легкость и пустоту. Ещё более странную. Как если бы из него вырвали мышцы, держащие его кости вместе. Звуки вод Стикса, унисящих отца, ещё звенел в ушах. Это так слышат тени подземного мира его поражение? Жуткий звук. Чувство вины укололо за то, что однажды Танатос услышал этот звук из-за невнимательности принца. Мысли рассыпались, не желая складываться в одну большую картину.       Это всё? Он сбежал? Он на поверхности? Там, куда он стремился так долго, что цель стала похожа на несбыточную глупую мечту. Под ногами белое и холодное. В груди жжёт из-за сбитого дыхания и сломанных рёбер. Это ничего. Он сбежал из дома, как и мечтал. Надо идти дальше. Он жив. Жив. Как это странно. Он тут и он жив. Наконец-то.       В груди всё сжимается от страха. Страх всегда шёл с ним рядом, посаженный на цепь, словно Цербер. Он сам вырастил и выкормил этого зверя в своей голове. Именно из-за этого леденящего душу страха мятежный принц каждый раз совершает эти попытки сбежать. Зверь этот не рычит. Он проникает в кости. В голову. Там страх шепчет голосами тех, кто любил Загрея: «Вернись». Голос отца — жестокий. Голос Мегеры — строгий. Голос Тана. Этот голос совсем особенный, как капающий воск или разлетающиеся под ногами лепестки цветок у купальни. «Кто я для тебя?». Он делает очередной вдох морозного воздуха поверхности, стараясь его запомнить       Он прошёл не очень далеко. Раздвинул холодные кусты. На обнажённые руки упало белое и холодное. Надо будет спросить Тана, что это. Или Ахиллеса. Боль в груди разрастается. Мерзко.       Он представил, как рассказывает наставнику об этой странной штуке, лежащей под ногами. Оно превращается в воду на ладонях, но ещё быстрее превращается в воду, а затем исчезает, попадая на горящие ноги принца. Ахиллес наверняка скажет что-то вроде: «Вещи наверху не кусаются, принц. А ещё они умеют удивлять». Надо сделать всё, чтобы Ахиллес и Патрокл встретились. Надо будет что-то придумать. Наверное, он сможет попросить Тана. Жаль он никогда не узнает их историю.       «Белое и холодное», — повторяет про себя Заг, любуясь тем, как крошечные крупинки исчезают на коже. Имени он не знает, но чувство ему нравится.       Почему-то захотелось провалиться в сон, под одеялом у себя в покоях.       Поворачивать назад нельзя. Возвращаться назад нельзя. Ему надо к Олимпу идти.       Неведомая сила заставляла идти вперёд.       Кусты наконец-то закончились, и перед ним раскинулось небо, но внизу. Огромное, необъятное. Оно соединялось с тем небом, что наверху. Небо было живым, текучим, дышащим, и цвет его менялся каждое мгновение. В подземном мире у тебя нет неба. Небесный свод — это потолок отцовского дома или Тартара, своды пещер Асфодея или лианы Элизиума. А оно вот такое. Необъятное, не ограниченное ничем, кроме взора разноцветных глаз. Он делает пару шагов вперёд. Внизу вспыхивает бликами другое сияние. Он никогда не видел такой свободы формы: ни в коридорах дворца, ни на берегах Стикса, ни в садах Элизиума.       Море.       Царство дяди Посейдона.       Так вот что это такое…       Загрей смотрел на море, не в силах отвести взгляд. Огромное пространство, переливающееся, как если бы в глубине шевелились драгоценные змеи.       Вдалеке, в море тонул огромный светящийся, как сотни молний, шар. Солнце.       Закат.       Солнце, тонущее в море, было величественным.       Его свет обнимал горизонт багрово-золотым сиянием, выкрашивая белые пятна на небе в розовый и окрашивая воду в пурпурный.       Свет резал глаза, но принц подземного мира не мог отвести взгляд. Это было великолепно. По рукам пробежали мурашки от восхищения. Заг, несмотря на свою недалёкость и ребячество, очень тонко чувствовал красоту. Это было легко: музыка Орфея, песни Эвридики, профиль Танатоса — или вот… солнце, тонущее в море.       Воздух пах необычно. Не так, как в доме Аида.       Свобода для Загрея теперь пахнет так. И выглядит так. Свобода и победа.       Он вдохнул полной грудью, стараясь запомнить этот запах, напитаться им, но лёгкие тут же сжались. Кашель сдавил глотку.       Принц зажал рот рукой, стараясь удержать кровь, что хлынула горлом.       Больно.       Он сделал ещё шаг вперёд, ближе к склону, по холодной белой земле. Очень хотелось посмотреть, что же там внизу.       Каждое движение отзывалось в теле протестующей болью. Всё это было не важно. Просто не важно. Важно лишь идти. Он вспомнил, как Ахиллес во время тренировок заставлял его менять стойки и отрабатывать приёмы до онемения рук и ступней. «Боль — часть учёбы, принц». Тогда Заг спорил, ленился, смеялся, даже огрызался. Сейчас спорить было не с кем. Только с самим собой. Сейчас он был странно благодарен наставнику и его жестоким урокам. Всё это помогло ему преодолеть весь этот путь. Пройти по нему, как по разрушающемуся мосту над провалом. Танатосу и всем тем дружеским поединкам он тоже был благодарен. Тан устраивал ему такие трёпки, после которых он даже руку поднять не мог. Не то, что руку... Пальцы слушаться отказывались. Заг поднимает руку, проверяет пальцы. Сейчас слушаются. Сейчас Загрей, сын самого Аида, принц Подземного Мира может сделать ещё один шаг. И ещё один.       Если остановиться, закрыть глаза, дать боли взять верх, он…       Он вынырнет из купальни Стикс, наверное. И больше никогда не увидит этого неба.       Алое, бордовое, золото и медь, густой индиго и даже чёрный, как камни отцовского трона.       Облака горели, как пламя Асфодея. Их края были такими же яркими. Казалось, в небе сейчас разгорается безумный пожар.       Он никогда не видел ничего подобного.       Все рассказы наставника о поверхности не шли ни в какое сравнение с этим видом.       Здесь не было мрака, о котором говорил отец. Не было страха, которым пугала его Мегера. Только восхищение до душащей дрожи и слёз, как в детстве.       Принц рухнул на колени в очередном приступе кашля.       Как же больно.       Солнце, как и он, умирало и таяло буквально на глазах.       Последние лучи разрезали небо, касаясь воды и согревая лицо мятежного принца.       В груди разрасталась тяжесть, каждый новый вздох давался труднее предыдущего. Кровь уже постоянно текла по подбородку, когда он её сплевывал. Тело не выдерживало.       Вот что означали слова отца: «тебе нет места на поверхности». Фраза эта прозвучала в голове с привычной тяжестью. Он провёл языком по зубам, ощутил вкус соли и железа. Он больше не собирался доказывать что-то Аиду. Он его победил. Он всё доказал. Этот закат — его победа. Он просто хотел остаться здесь ещё на миг, ещё подольше. Настолько долго, насколько выдержит сердце.       Он продолжал смотреть.       Закат обнимал его багрянцем, даря счастье.