Неутолимый голод

Рон Моллан чувствовал себя слишком старым для этого мира. Не чувствовал того всепоглощающего огня возмездия. Он больше не представлял, как вскроет глотки тем, кто сковал его, не мечтал, как особняк Хенитьюзов обуяет пламя. Остались угли той обиды и расплаты, они едва грели душу, ну или то, что от нее осталось. Рон явственно чувствовал изменения. Но не мог осознать их первопричину. Перебирал варианты, будто четки. Старость – самое близкое к тому, что он испытывал. Удивительно. По меркам современности он был древним, как Римская империя. Он своими глазами видел, как рождалась Старушка-Лондон. Видел, как старый мир охватывают пожары, где горели прежние идолы и боги, кому столетие назад поклонялись и приносили жертву. Им на смену пришел новый бог. Истинный, как говорили христиане. Глупцы. Все до единого глупцы. Смертные больше не боялись тех, чей дом — ночь. Чудовища больше не пугали людей. Они стали сказкой, легендами и суевериями, которыми даже детей не напугаешь. И чтобы не сгинуть на костре инквизиции, они изменились. Слились с теми, чью плоть и кровь так жаждали. Рон презирал этих трусов. Он не скрывался. Никогда. Был слишком стар, чтобы играть в подобные игры. Или, скорее, самонадеян. Что может угрожать бессмертному существу? Земли его беспредельные, люди будто скот пасется на его угодьях, с ужасом ожидая прихода ночи. В сумерках на многие мили, будто эхо, звучали молитвы новому богу. Они так отчаянно молились и так же отчаянно проклинали, когда осознавали — спасения нет. От рук и зубов Рона гибли не десятки, сотни людей. Бывало, за одну ночь он истреблял целую деревню, встречая рассвет под их скулеж. На вопрос Кэйла и других глупцов, решивших задать вопрос: — Тебе их не жаль? — в его словах не было той пресловутой человеческой жалости, лишь любопытство. Рон отвечал с неизменной улыбкой на устах: — Чего жалеть? Это люди. Они плодятся, как кролики, а голод бывает столь невыносим. И только Кэйл не смотрел с ужасом. Будто не удивляясь нраву своего дворецкого. Пожимал плечами и продолжал читать, лишь иногда спрашивал о прошлом. О величии и том, как быстро Рон пал до статуса собачки. В такие мгновения Кэйл смотрел издевательски. Давил на больное, а если рана затягивалась, вскрывал словами, будто ножом ковырял грудину. В такие мгновения в нем проявлялась звериная часть, глубоко засевшая за принципами и моралью. Только бы он знал, может, и по-другому запел. В прошлом, в столь далеком, что записей о тех временах не осталось, Рон был великим. Его звали не иначе, чем Патриарх Рода Моллан. Он породил больше сотни других вампиров и упырей. Вместе они захватывали один город за другим, оставляя после себя ничего, кроме обугленных костей и черного дыма. И что стало с ним? Великим и ужасным? Ирония, не иначе. Дети, что только познали этот мир в его грешной дикой форме, уничтожили его семью. Испепелили святым клинком. Те, что сдались, стали рабами, те же, кто сопротивлялись, погибли. То была жестокая бойня. Не хуже тех, что устраивал сам Рон. Рон был готов погибнуть сам, сгореть под солнцем, но у Кайреса Хенитьюза были совершенно иные планы на него и его сына. Их силы сковали древней, не знакомой Рону магией шаманов. Затянули ошейник на шее и приказали подчиняться, лебезить и умолять о прощении, пока их пытали, истязали бессмертную плоть. О каком прощении говорил ублюдок, оставалось загадкой. Кайрас Хенитьюз был в сто крат хуже любого из них. Богатенький ублюдок, плут и лжец. Женщины для него не более чем игрушки, люди — инструменты, а твари ночи — средством обогащения. Не было ничего хорошего в коралловых глазах ублюдка. Повезло же ему стать охотником. Повезло найти силу, способную сковать древнего вампира. А покровительство Короны не иначе как судьба. Гребаные англичане. Вампиров, оборотней, сирен и мавок продавали аристократии со всего мира как игрушки, как ингредиенты для бессмертия. Тех, кому повезло чуть меньше, Кайрас оставил у себя. Бессмертная прислуга, не нуждающаяся в еде и отдыхе, способная разорвать любого в клочки, и ко всему прочему бесплатная, чем не радость для скупердяя вроде Кайроса? И как гордец вроде него мог отпустить не менее гордого и заносчивого Рона? Он оставил подле себя. Обращался с Роном хуже, чем со зверьем, и как доказательство власти оставил клеймо. Тонкая линия татуировки на шее — ошейник, что сдерживал силу Рона. Зря, конечно, Кайрас не подумал о том, чтобы стереть память. Пока Рон помнил, он мог думать, грезить о свободе и отмщении. Она подпитывала его, заставляла стискивать зубы и ласково улыбаться. Пока не осталось ничего, кроме безразличия. Рон годами искал лазейку, но так и не нашел. Кайрас умер прежде, чем Рон смог отомстить. Эмоции всколыхнулись со смертью Кайроса. Величайший охотник на чудовищ последние годы своей жизни был овощем, не способным ни нормально в туалет сходить, ни разумного слова сказать. Рон не мог даже злорадствовать, когда ухаживал и заботился о дряхлом теле и однажды проводил в мир иной. Отчасти Рон надеялся, что ошейник ослабнет со смертью Кайраса. Но ублюдок оказался предусмотрительным. Оковы существуют, пока глава рода Хенитьюзов живёт и здравствует. И оставил заманчивую косточку для голодных псов — глава рода мог даровать свободу. Так что теперь было два пути для остальных и один единственный для Рона. Он еще не отпустил желание отомстить. Лишь спустя века осознает, что мстить больше некому. Тело Кайраса давно истлело. От него не осталось ничего, кроме имени на надгробном камне и жемчужно-белых косточек. За этим осознанием Рон едва замечал течение времени. Казалось, вот бежит дитя — старший сын Кайраса, а вот угасает уже его внук. Они будто свечи, живут, пока горит фитиль. Их время столь скоротечно, а иногда с одним дуновением их жизнь обрывается в трагедии. Как свеча под гнётом старости и безумия, или сгорали быстро, юными и дерзкими. Рон не запоминал их имен, лишь лица один за другим мелькали в ленте его жизни. Род Хенитьюзов давно оставил охоту на чудовищ. От тех времен остались лишь мумифицированные головы, прибитые к стене. Оскаленные, отчаявшиеся, они висели в гостиных, с ненавистью взирая на потомков своих убийц. Рон не желал их, но с долей брезгливости приводил туши в порядок, выводил блох, стирал пыль. А потом и вовсе забыли, кто живет подле них, и только глава рода хранил и передавал наследнику память и власть над ними. Те, кто остался, кажется, и вовсе забыли о возмездии и свободе. Они с младенчества воспитывали детей, привязывались к ним телом и душой. И когда жизнь смертных обрывалась, бессмертные следовали за ними. Как глупо. Это случалось так часто, что к пятому поколению Хенитьюзов их осталось не больше десяти. А со смертью лисицы и вовсе двое — отец и сын. Рон и Бикрос. Снова одни среди глупых и жестоких людей. Рон подобного не понимал и, возможно, никогда не поймёт. В нём ещё жила память о прошлом и призрачная надежда на свободу. И в таких условиях привязываться к тем, кто дай бог проживет один век, — очевидная глупость. Рон не привязывался. Держал невидимую дистанцию. Не запоминал лиц, имён, стирал их прежде, чем они отпечатывались на сетчатке. Обращаясь к ним коротко и обезличено: леди, господин и молодой господин. — Мне жаль тебя, — однажды сказала лисица. Возможно, его единственная ровесница в целом мире, но сохранившая ту же юность лица. Они познакомились пять лет тому назад — песчинка того времени, что они провели раздельно. Но этого оказалось достаточно, чтобы созреть дружбе. Хитрости лисьей демонице любой позавидует. Может, с ней у него получилось бы снять оковы. С ней он мог обрести свободу. Но выбрала она другую. Вложила сердце, трепетное, бессмертное, в ладони госпожи, что теперь покоилась в гробу из красного дуба. Лицо её прекрасное и покрасневшее от пролитых слёз сохраняло незнакомую Рону эмоцию. Руки тонкие, дрожащие от близости смерти, гладили гладкую поверхность гроба. Его украсили розы. Множество роз, кажется, они покрывали каждый сантиметр пространства. От красных до белоснежно белых и жёлтых, будто заключённое в стены церкви рассветное небо. Точно попал в райский сад, куда Рону дорога закрыта. Взгляд внимательный, мёртвый смотрел на портрет леди Хенитьюз. Единственная, чьё имя Рон запомнил — Кэтрин. В дом Хенитьюз она пришла под руку с Лисицей. Было в ней что-то чуждое этому миру. Почти жестокая рациональность и благородное сочувствие к чудовищам. Пламя её горело так ярко, ослепляя и меняя людей вокруг, но она сгорела прежде, чем смогла изменить мир. Она умерла не сразу. Беременность вытягивала все силы. Истощало и так хрупкое тело. К девятому месяцу от нее не осталось ничего, кроме обтянутого кожей скелета. Словно под сердцем Кэтрин носила не дитя, а вампира. В эти месяцы Лисица плакала. Громко-надрывно по-лисьи завывала днем и ночью. Умоляла избавиться от дитя, отравляющего её госпожу. Кэтрин будто не замечала этого. Встречала молитвы подруги с бесцветной улыбкой на устах. Это последний портрет Кэтрин, он сгорит вместе со своей хозяйкой. На нем она будто невзначай держала руку на ещё плоском животе. Лишь единожды взглянув на нее, можно было понять, почему в высшем обществе она прославилась не столько как красавица, сколько как бездушная вампирша. Волосы длинные, собранные заколками — пролитая кровь. Губы ласковые и нежные, как лепестки розы. А взгляд холодный, опускающий врага на дно и возносящий соратника на небо. Рон не догадывался, какие между слугой и госпожой отношения, но лицезрел последствия этих чувств. Смерть Леди Кэтрин уничтожила лисицу. Она была раздавлена. Рон не знал, как ее утешить. Не было в нем сочувствия, лишь жалость к возможности, которую он с ней потеряет. Рон видел, как она жаждет последовать за ней. Хотя ни один из них не верил, что если и существует загробный мир для них, то он окажется общим с райским местечком под опекой нового бога. Рон просил, даже умолял отступиться от безумной идеи. Она ему необходима. Лишь она могла его освободить от цепей. Лисица встретила молитвы Рона с улыбкой на тонких губах. — Однажды ты поймёшь желание… Нет, жажду разделить вечность с человеком и невозможность этого достичь. Это сломает тебя. — Надеюсь, это никогда не произойдет, – почти равнодушно признался Рон. Он уже отступил, лишь хотел провести в последний путь подругу. Сталь звучала в его голосе. Не жестокость тому была причина, а скорбь. Лисица горько ухмыльнулась, покачав головой. Рыжая копна всколыхнулась. Склонившись, она поцеловала гроб сначала там, где под слоем дерева лежало лицо, ожесточенное смертью. Потом там, где когда-то билось сердце. Более она не медлила. Пронзила сердце. Разорвала грудину, сломала кости, что прочнее стали, и раздавила хрупкое девичье сердце. Последнее, что они сказали друг другу: — Какой же ты глупый вампир, — она улыбнулась печально дрожащими уголками губ. И рухнула пеплом к ногам Рона. — Глупая лисица. *** Кажется, прошло пять лет. Рон более не вспоминал ни Леди Кэтрин, ни Лисицу. Мир будто соглашался с ним. Ничего не изменилось с их смертью. Небо серое, поглощенное смогом, не рухнуло на землю. Землю все так же сотрясает железная дорога. Люди носят нелепые наряды, которые так ненавидела Кэтрин: пышный кринолин, узкие талии, стянутые корсетом, и много, много драпированного шелка. Не чета греческой Афродите, запечатленной в камне. Та красота не требовала совершенства. Она дикой, порожденная Зевсом и морем. Современная выглядела ужасающе фальшиво. В особняке Хенитьюз никто более не произносил имя госпожи. Имя, что теперь покоилось среди других серых камней. Оно будто проклятьем нависло серым туманом, и ничто более не могло его прогнать. Прислуга вела себя тихо, боясь попасться на глаза лорду Хенитьюз и Рону, а те и рады тишине, поглощенные бессмысленной работой. На сына, рожденного ценой жизни Леди Кэтрин, они едва ли могли смотреть. Слишком тот напоминал её. Красные волосы, глаза цвета глубоководного коралла, белая, будто выточенная из мрамора кожа. Горничные, на чьи плечи легла забота о ребенке, видели, как с каждым годом мальчик расцветал, точно дикая роза. Нравом он был тихим, почти никогда не плакал и утешал тех, кто грустил. Горничные горестно вздыхали и предвкушали армию девиц, жаждущих выйти за их молодого господина. Никто не упоминал, как в первые месяцы после рождения маленький господин надрывно плакал днем и ночью. Горничные суетливо наворачивали круги вокруг кроватки, показывая то игрушки, то читая книги и напевая колыбельные. Ничто не могло его успокоить. Горничные готовы были сами выть от бессилия и бессонницы. Крики утихали лишь когда Рон, уставший от капризов, взял его на руки. Кажется, он проходил мимо, а может целенаправленно шел в детскую, никто точно не знает. Но что граничные увидели, как мальчик, оказавшись в руках Рона, тут же перестал плакать и сладко засыпал, причмокивая. Когда же Рон попытался уложить его обратно, малыш снова начинал плакать громче прежнего. Так того не зная, первый год жизни маленький господин провел на руках Рона. Рон находил это обременительным. Он не испытывал того восхищение и возбуждение, что появлялось на лицах женщин. Дети ему казались мерзкими извивающимися личинками. В ту ночь он жаждал не успокоить ребенка, а удушить прежде, чем крик свел его с ума. Но он не ожидал, что мальчишка успокоится. А горничные только и рады скинуть заботу о ребенке на дворецкого. Ленивые курицы. Мальчишка рос странным, с отчетливым огоньком безумия. Только огонек этот дышал смертью. Другие будто этого не замечали, так что Рон сомневался в своих наблюдениях, но лишь подтвердил их. Однажды мальчишка, заигравшись, случайно уронил вазу. Кажется, это была китайская ваза, которой насчитывалось по меньшей мере две сотни лет. Осколки были тонкими и острыми, будто когти кицунэ. Рон нашел мальчишку среди рассыпавшихся под ногами осколками. Мальчишка, пяти лет от роду, завороженно смотрел, как кровь, горячая, живая, стекает по маленькой ладошке. Крупными каплями, словно рубины, срывается и растекается под ним лужицей. Он не плакал, очарованный кровью. Именно тогда Рон подумал: «Из мальчишки вышел бы неплохой вампир, жаль только, не могу обратить». Ошейник ограничивал возможности старого вампира. Рон не мог последовать инстинктам и испить крови, что так благоприятно растеклась перед ним, будто кричала: «Выпей меня!» Странное безумие охватило Рона. Он больше ничего не видел, больше ничего не желал, кроме безумного голода, огнем охватившего его горло. Десны чесались, готовые выпустить клыки и испить свежей крови. Только Рон не мог переступить волю ошейника. Оберегать. Защищать. Не вредить. Всё, что он мог, запомнить имя. Оно навеки запечатлелось в памяти и бесчисленное число раз повторялось. Кэйл. Кэйл. Кэйл. Кэйл. Кэйл! КЭЙЛ!…