X

      В бескрайних ледяных просторах космоса, где звёзды мерцают на чёрном бархате вселенной, человечество шагнуло далеко за пределы колыбели Земли, превратившись в цивилизацию, способную покорять галактические просторы. Космические корабли перестали быть всего лишь транспортными средствами, обретя статус плавучих исследовательских станций, несущих в себе надежды и амбиции человечества на открытие новых знаний, новых миров и форм жизни. Среди этих гигантских сооружений, бороздящих безмолвные океаны вакуума, особое место занимает корабль класса «Искатель» — «Вавилон-7».              «Вавилон-7» — это символ научного прогресса, воплощение технологического совершенства и человеческой изобретательности. Массивный корпус, выполненный из ультрапрочных сплавов титана и керамики, способен выдерживать экстремальные температуры и смертоносную радиацию глубин изведанного и пока ещё нет. Внешне он напоминает гигантского космического кита, чьи обтекаемые формы плавно срезают потоки космической пыли, а многочисленные антенны и сенсоры улавливают сигналы из самых отдалённых уголков галактики. Внутри корабль представляет собой сложный организм, разделённый на несколько палуб, каждая из которых выполняет свою уникальную функцию — от технических отсеков, где кипит работа инженеров, до научных лабораторий, где учёные трудятся над разгадками тайн поистине невероятного мира.              В сердце научного отсека «Вавилона-7» таится место, где наука обретает плоть и кровь, где каждая молекула воздуха пропитана ожиданием прорывов. Здесь, среди стерильных стен, облицованных гладкой белой плиткой, отражающей яркий, даже агрессивный свет люминесцентных ламп, царит атмосфера сосредоточенности и непрерывной активности. Вдоль стен тянутся ряды стальных столов, заставленных микроскопами, центрифугами, ДНК-анализаторами, термостатами и бесчисленными мерными колбами да пробирками, наполненными субстанциями всех существующих оттенков.              В центре лаборатории возвышаются несколько массивных камер с прозрачными стенами, внутри содержатся крупные образцы инопланетной жизни — существа, чьи формы и поведение заставляют учёных ломать голову над их природой в текущий момент. Гул и писк приборов, щелчки, шипение сжатого воздуха и лёгкая вибрация под ногами, передающаяся от работающих механизмов корабля, стали родными.              Количество образцов, собранных в зоне изоляции, поистине огромно: сотни пробирок, чашек Петри, колб и герметичных контейнеров от мала до велика, каждый из которых хранит в себе загадку. Здесь можно увидеть организмы, искрящиеся цветами радуги, как живые драгоценные камни, и существ, кажущихся абсолютно лишёнными признаков жизни, но таящих невероятный потенциал. Некоторые образцы медленно колышутся в питательных растворах, демонстрируя странные, гипнотические движения, другие застыли в кристаллической неподвижности, время для них остановилось.              Среди этого разнообразия особое место занимает небольшой, размером с ладонь, желеобразный организм, найденный на одной из отдалённых планет. По документам он значится как «Образец X-47». Внешне напоминает тёмно-серого, почти чёрного, но прозрачного слизня, чья поверхность переливается едва заметными разводами. Этот организм обладает минимальным интеллектом, но способен к обучению и проявлению эмоций, может забавно передвигаться по поверхности, «перетекая» из одной формы в другую, как жидкость, подчиняющаяся неизвестным законам физики. Он реагирует на прикосновения, проявляя заметный, вполне дружеский интерес к людям, а его устойчивость к внешним воздействиям граничит с неуязвимостью!              Феликс, молодой и амбициозный учёный, специалист по неземной биологии, стоял перед контейнером, внимательно наблюдая за X-47. Глаза горели, а пальцы заметно дрожали от предвкушения. Возможно ли, что его импульсивность и молодость становятся причиной недоверия со стороны начальства? Однако сегодня, в чистоте лаборатории, среди гула приборов и мерцания звёзд за иллюминаторами, он готов позволить себе чуть больше.              На борту, где каждый уголок пронизан духом научного поиска, существовали негласные правила, эдакие невидимые границы, которые не озвучивались официально, но каждый член экипажа чувствовал тонкую паутину ограничений.       Феликс молод, но обладает вторым уровнем доступа, теоретически имеет полное право взаимодействовать с подавляющим большинством образцов, хранившихся в зоне изоляции. Можно по пальцам перечислить всех обитателей планет, которые пока остаются недосягаемыми. К 47 доступ не ограничен формально, но каждый раз, когда он пытался приблизиться к контейнеру, находилось что-то, что мешало: то образец уже занят коллегой, то его «кормили», то он «отдыхал» после предыдущих экспериментов… А потом, однажды, без лишних объяснений, ему было сказано — не прямо, не в форме приказа, а как бы между делом, мимоходом, — что «свыше не рекомендуется».              Это было странно.       Не официальный запрет, не запись в протоколе и не приговор — просто намёк, брошенный, будто всё и так понятно, а если нет — молча прими. Будто в него не верили, будто считали, что он, несмотря на годы обучения, практики и безупречной работы, всё ещё недостаточно квалифицирован, чтобы не навредить. Но как он мог навредить? Этот образец был безобидным и неуязвимым, почти комичным в своей простоте: небольшой, размером с ладонь, желеобразный организм. Он не представлял опасности, не кусался, не жалил, не выделял токсинов, и его можно было резать, жечь благодаря отсутствию какой-либо формы нервных окончаний. Он просто существовал — слизь, обладающая минимальным интеллектом, но способная реагировать, проявлять любопытство. Так что этот запрет как ничто иное уязвлял гордость.              Феликс знает, что его не накажут серьёзно. Да, ему могут сделать замечание, могут посчитать самовольство неуважением к иерархии, но ничего больше, ничего серьёзного и угрожающего карьере. А желание разгадать эту маленькую загадку, понять, почему именно этот образец окружён таким странным, почти суеверным вниманием, сегодня пересилило все сомнения.       Он вцепился в контейнер.       Небольшой, идеально прозрачный, с герметичной крышкой — домик для X-47. Организм внутри сразу отреагировал: шарик зашевелился, будто узнал и радовался встрече. Это было странно, но привычно: с другими учёными X-47 вёл себя сдержанно, почти безразлично. Но с Феликсом — всегда иначе. Коллеги шутили, что они «нашли общий язык», что слизь к нему «тянется». И вот теперь, когда Феликс нёс контейнер к своему рабочему столу, организм внутри буквально прыгал от нетерпения, мазался по стеклу, желая, чтобы его наконец выпустили, потрогали, чтобы с ним пообщались.       Возможно, всё донельзя просто: Феликс — единственный, кто пока что не тыкал ни скальпелем, ни иглой в существо.              Стальной медицинский стол был холодным на ощупь, его поверхность отражала яркий свет ламп, создавая хирургическую, до покалывания в кончиках пальцев воодушевляющую атмосферу. Феликс аккуратно поставил контейнер, открыл крышку.              — Привет, малыш, — поприветствовал, улыбаясь довольно приятному на вид существу. Бывали куда хуже, а этот не отталкивал ни видом, ни запахом. — Наконец-то мы посмотрим друг на друга поближе.              X-47 на мгновение замер, осматриваясь, а затем, когда Феликс наклонил контейнер, плавно перетёк на стол, оставляя за собой едва заметный влажный след. Он не пытался убежать, как и не проявлял агрессии. Просто лежал, слегка пульсируя, дышал и ждал. Феликс осторожно протянул руку, коснулся пальцем поверхности организма: желе отреагировало сразу — сжалось, а затем расплылось снова, обтекая палец и понемногу поглощая первую фалангу.       Никакой боли, никакого дискомфорта — совершенно безобидное создание, оправдывающее внешний вид.       — Ну и что с тобой делать-то, — произнёс Феликс, глядя, как организм медленно ползёт по его руке, оставляя прохладный след. — Как тебя, такую крошку, вскрывать?       Внутри себя он уже принял решение. Никаких официальных запретов и реальных причин не пытаться. Он взял подготовленный скальпель, снял колпачок и повертел в руках, глядя на лезвие, отражающее свет. X-47 лёг на стол и лежал неподвижно, будто понимал, что будет дальше. Понимал и ждал. Далеко не всем нравится, когда их режут. Довольно очевидно и справедливо, не так ли? Одни образцы демонстрировали агрессию, другие — страх и панику, кто-то менял цвет, пытаясь слиться и остаться незамеченным, кто-то выпускал ядовитые пары — всё, лишь бы не позволить подвергнуть себя опытам. Но покуда человек — венец творения и обратное пока что не доказано, тому, кто на разделочном столе, не спастись. Во имя науки, во имя лучшего будущего и отчасти эгоистичного удовлетворения жажды совершать открытия.       А 47 ждёт. Поэтому с ним любили работать — до чего очаровательное в своём понимании существо!              — Ты не против, если я тебя немножко порежу? — спросил он, зная, что ответа не будет.       Но организм вдруг слегка сжался, а затем снова расплылся по поверхности стола.       Что это значит? Этот вид из числа тех, что не изучены достаточно, неясно, как выходить с ним на контакт и что означают его реакции на внешние раздражители.       Феликс глубоко вдохнул. И начал.              Лаборатория, обычно наполненная лишь тихим гудением, вздрогнула от резкого звука: металлический скрежет раздвигающихся дверей. Феликс, склонившийся над столом со скальпелем в руке, инстинктивно вздрогнул, будто поймали на преступлении. Лезвие замерло в сантиметре от полупрозрачной поверхности X-47, который тоже застыл в ожидании. Подняв глаза, Феликс увидел в дверном проёме высокую, статную фигуру — Хёнджина, непосредственного начальника, старшего учёного отдела ксенобиологии. Тот влетел пугающе стремительно, обычно безупречно спокойное лицо теперь искажала гримаса ярости, редко прорывавшейся сквозь маску аристократической сдержанности. И совершенно неоправданную, ведь Феликс — до чего обидно! — даже не успел и малейшего надреза сделать.              Тёмные, аккуратно уложенные волосы теперь взъерошены — верный признак того, что начальник пришёл сюда не просто так, а бросился, едва узнав о происходящем. Услышал от кого-то, может, или нутром своим, никогда не ошибающимся и не терпящим ошибок, почуял. Глаза горели, а губы сжаты в тонкую линию, и лучше бы им не размыкаться — ничего хорошего не выпустят. Мужчина не стал тратить время на формальности, не спросил и не попытался понять — его голос, обычно ровный и мелодичный, оглушил:             — Что ты делаешь?!              Феликс отпрянул, инстинктивно спрятав скальпель за спину. Как ребёнок, совершенно невинно, вдобавок состроил лицо — ну святая простота, — и выражение лица Хёнджина слегка смягчилось. Хотел бы продолжать злиться, но не может. Он шагнул вперёд, с трудом сдерживал желание схватить что-то... или кого-то.              — Совсем меня ни во что не ставишь? — решительно зашёл с обвинений, но жертвой представиться не удалось: голос гремел по перепонкам. — Верни его на место! Тебе нельзя его трогать. Разве так сложно — просто послушаться? От тебя не требовалось ничего, кроме минимума: не лезть туда, куда не просят! Нет, вернее, не лезь туда, куда просят не лезть, того проще!              Внутри Феликса начала подниматься волна возмущения, смешанного с обидой. Он не был безответственным новичком: прошёл годы обучения, сотни часов лабораторных исследований, бессонные ночи, проведённые за микроскопом. Руки не дрожали, когда он работал с самыми опасными патогенами, разум был острым, как лезвие нереализованного скальпеля, а интуиция редко подводила. И вот теперь его, как школьника, отчитывают за то, что осмелился думать самостоятельно.              — Ничего страшного не произошло, — держа голову высоко поднятой, пытаясь сохранить спокойствие, произнёс. — Почему всем можно, а мне — нет? Чем хуже? Я достаточно опытный. Достаточно квалифицированный. Я не вижу никаких проблем.              Хёнджин прищурился, во взгляде промелькнула холодная расчётливость, обычно предшествовавшая самым жёстким решениям.              — Ты не понимаешь, — процедил каждый слог. — Это не о квалификации. Это об ответственности. О последствиях. О том, что некоторые вещи не предназначены для твоих рук.              — Кто решает, что предназначено, а что нет?! — Феликс уже не мог сдержаться, всплеснул руками, едва не задев Хёнджина скальпелем, который виновато поспешил отложить на стол. Его голос сорвался с привычной официальной ноты на личный, почти отчаянный тон: — Ты? Командование? Кто-то, кто даже не знает, что это такое?! — он махнул рукой в сторону контейнера с X-47, который всё ещё покоился на столе, прислушиваясь к спору. — Это просто слизь, Хёнджин. Она не опасна, почему мне нельзя её трогать? Она даже радуется, когда я подхожу. Ты сам видел!              Хёнджин на мгновение замер, но Феликс уже не мог остановиться. Всё, что копилось внутри него неделями, всё недоверие, унижение, ощущение, что его считают вечным учеником, вырвалось наружу.              — Ты не веришь в меня, — он сделал широкий шаг, ткнул мужчине в грудь. — Ни как в подчинённого, ни как в учёного. Ты не веришь в меня как в человека. А я просто хочу, чтобы ты поверил в мои силы, — в голосе прокатилась нота мольбы: — Хотя бы раз.              Наступило наэлектризованное молчание. Хёнджин буравил полным нечитаемых эмоций взглядом, какой разгадывать у Феликса не было желания. Не сегодня. Но прежде чем Хёнджин успел ответить, раздался звук. Мокрый. Склизкий. Что-то упало на пол с отчётливым шлепком.              Оба резко обернулись.              X-47 спрыгнул со стола и теперь стремительно, до восхитительного целенаправленно полз к открытой двери. Полупрозрачное тело переливалось в лучах лабораторных ламп, оставляя за собой поблескивающий влагой след. Феликс, не задумываясь, бросился следом, забыв на мгновение о конфликте, о гордости, обо всём — кроме осознания, что он должен его поймать. Иначе проблем не оберётся точно. Хёнджин что-то крикнул вслед, но слова потонули в шуме шагов и учащённом дыхании.              Феликс упал на колени у порога, руки вытянул вперёд, пальцы сжал, хватая ускользающую, скользкую массу. X-47 сопротивлялся — он извивался, бултыхался, недовольный тем, что его поймали, но Феликс не отпускал. Ладони обхватили желеобразное тело, утопая, снова и снова перехватывая недовольно утекающее существо, и наконец, после бесконечных секунд борьбы, контейнер оказался плотно закрыт с содержимым внутри. Герметичный щелчок прозвучал как точка.              Феликс обернулся к Хёнджину, грудь ещё вздымалась от быстрого дыхания, которое отказывалось восстанавливаться, а на лбу блестели капли пота.              — Видишь? — голос дрожал от адреналина. — Я его поймал. Что могло случиться? А если бы здесь ничего не произошло? Он сбежал из-за тебя — ты его отвлёк! Ты должен научиться доверять. В этом вся проблема.              Хёнджин слушал, не перебивая, смотрел на контейнер, на руки Феликса. Затем уголки губ дрогнули — едва заметная улыбка.              — Да, — вполголоса согласился. — Поймал.              Он шагнул вперёд и коснулся головы Феликса, погладил по волосам. Взгляд ушёл мимо — не на Феликса, а куда-то за его спину, на дверь.              — Теперь всё хорошо, — сказал, сжав в объятиях. — Скажи честно, жизнь-то перед глазами пронеслась?       Хёнджин следом издал смешок. Феликс, мгновение назад расслабившись, насупился и начал выкручиваться из объятий.       — Не то слово.       — Извиниться не хочешь? По доброте душевной не выписываю тебе дисциплинарное и запрет.       — А ты? По доброте душевной делаю вид, что не помню, как ты на меня надрывался.       — Оба мы извинимся, и ни один из нас не сделает это искренне. Так какой смысл? Я тебя покормлю — и того больше пользы.       — Обсудим компромисс за обедом.       

• • • • •

             Дни на «Вавилоне-7» тянулись один за другим, как бесконечная лента лабораторных записей — монотонные, предсказуемые, наполненные рутиной, которая, однако, никогда не казалась скучной. Ведь даже в самом обыденном: в замене питательных сред, в фиксации микроскопических изменений, в бесконечных анализах ДНК таилась возможность. Каждый новый образец, доставленный с очередной экспедиции, мог стать ключом к бессмертию, ускоренной регенерации, увеличению человеческих возможностей и, до банального, крупной премии. Платят хорошо, но, как полагается, недостаточно. Всё же работа в космосе оказывает значительное влияние на организм как в краткосрочной, так и в долгосрочной перспективе: изменения в работе сердечно-сосудистой системы и ослабление иммунной, повышенный риск развития рака из-за радиации, и это не говоря уже о главном — каждый второй образец способен убить. Разумеется, разработаны технологии для защиты от космической радиации, методы для адаптации к специфическим условиям, но организмы, ранее неизведанные, неизбежно таят в себе угрозу. Крохотный жучок, с которым не раз взаимодействовали, может вдруг отрастить ядовитое жало, или газообразное существо, признанное «зелёным» по уровню безопасности, вдруг решит дать отпор — никогда не знаешь, что произойдёт, а человеческий фактор и вовсе не на твоей стороне.       Кто-то из учёных вскрывал, кто-то культивировал, кто-то отправлял на утилизацию — всё шло своим чередом, это грамотно отлаженный механизм.              Феликс, как обычно, с любовью прогуливался по зоне изоляции, где в прозрачных камерах хранились самые разнообразные формы инопланетной жизни. Некоторые из них были едва заметны — микроскопические организмы, плавающие в питательных растворах, другие же занимали целые отсеки, их тела пульсировали чарующими, неземными биологическими ритмами. Феликс задержался у одной из камер, где обитали яркие, светящиеся существа, напоминающие земных медуз. Их полупрозрачные тела медленно двигались, излучая мягкий голубоватый свет: их биолюминесценция используется для разработки новых источников энергии. В соседней камере колония многоножек, они шептались между собой: их экзоскелеты содержат редкие минералы, используемые в построении космических кораблей. Напоминающие грибы организмы не только впечатляли размером, но и обладали способностью к молниеносной регенерации. Крошечные, но чрезвычайно агрессивные миниатюрные ящерицы неподалёку известны способностью к колоссальному размножению и адаптации, они — потенциальная угроза для любой экосистемы станции. Ошибка способна привести к катастрофе.       Более тысячи контейнеров и капсул, но взгляд, как магнитом, притягивала камера, где содержался желеобразный организм. И теперь он уже не был тем маленьким, почти незаметным слизняком, каким Феликс запомнил его впервые. Нет, он вырос. Рос постоянно, но сейчас — значительно. Если раньше его размер едва превышал кулак, то теперь он занимал почти четверть камеры, его тёмно-серая, почти чёрная масса переливалась странными оттенками.              Феликс остановился, прижав ладонь к стеклу. Х-47 тут же отреагировал — его поверхность заколыхалась, он пополз к стенке камеры, чтобы поприветствовать. Феликс не смог сдержать улыбки.              — Ну что, — сказал, слегка постучав костяшками по стеклу, — нехорошо в прошлый раз вышло, да? Зачем ты тогда от меня сбежал?              Организм прильнул к стеклу, его края расплылись, пока он пытался ухватить руку учёного через непроницаемую преграду.              — Кажется, ты увеличился? — Феликс наклонил голову, пытаясь понять, не обманывает ли его зрение. — Ты что, плотно покушал? Кто это тебя балует?              В этот момент за его спиной раздался голос Сохи, коллеги, известной своей чрезмерной заботой о подопечных.              — А ты как думаешь? — гордо выпятила грудь, подходя ближе. — Я же говорю, что им нужно больше питательных веществ! Особенно этому малышу.       Она побарабанила короткими ногтями по стеклу, но Х-47 не проявил особой радости. Однако и демонстративно в угол не отвернулся — подкуп работает.              Но кормить не по протоколу, тем более больше нормы, к хорошему не приведёт. Однако Сохи никогда не пугали выговоры, не пугало лишение премии или штрафы в виде половины зарплаты. Сама голодная, зато уверена, что, если бросить лишнюю крошку образцам, те обрадуются и её полюбят. Феликс обернулся, смерил укоризненным взглядом.              — Ты его совсем перекармливаешь, — проворчал, но без подлинного негодования. Ведь как не покормить такое чудо? Иной раз и сам, видя пойманных малышей, грустно сидящих в своих контейнерах, хотел чем-нибудь да порадовать. — Ещё немного, и он из камеры вылезет. А поставка новых нескоро, ему надо вмещаться в родной домик.              Сохи рассмеялась, но её смех внезапно прервался, когда она оглядела зал.              — Кстати, — сказала, оглядываясь, сканируя контейнеры, — ты не видел Кима? Он обычно к этому времени уже здесь, а сегодня его что-то нет. Хотели вместе русалочку подрессировать.              Феликс повёл плечом.              — Да… я тоже его не видела со вчерашнего дня, — ответил, пожимая плечами. — Хотя он всегда рано просыпался, постоянно где-то на складах или в лабораториях шарил. Может, ещё появится.              Но Ким не появился.       Как не появилось ещё нескольких коллег; сначала недосчитались одного, потом другого, потом третьего. Поначалу это списывали на совпадения, на смены графиков, на возможные недомогания. Но комнаты пусты, из замкнутого пространства, ограниченного просторами космоса, бесследно никуда не деться. А когда начали пропадать не только люди, но и образцы — те самые, что хранились под строгим контролем, — тревога стала расти.                    Жизнь на «Вавилоне-7» начала меняться. Совместные ужины в столовой, научные дискуссии в библиотеке, вечерние тренировки в спортзале теперь пропитались напряжением. Феликс всё чаще засиживался в лаборатории допоздна, перечитывая журналы наблюдений, пытаясь найти закономерность в пропажах. Он анализировал данные, сверял графики, искал хоть что-то, что могло бы объяснить происходящее. Но ответов не было.              А Х-47 всё рос.

• • • • •

             Феликс лежал на кровати в своей каюте, уставившись в потолок. Свет от экранов с данными подрагивал, в голове крутились одни и те же вопросы: Что происходит? Почему никто не реагирует? Почему Хёнджин молчит?              Людей становится всё меньше, поиски не приводят к результатам. Напряжение сгущается в воздухе, сомнения одолевают.       Феликс невольно задумывается над тем, чтобы прервать миссию, отправить экстренный сигнал на Землю, потребовать, чтобы кто-то — кто угодно — вмешался и остановил это. Но что он может сказать? «У нас пропадают люди и образцы, а один из организмов растёт в геометрической прогрессии, но при этом никто ничего не делает»? И хуже того: работа подразумевает, что, если происходит что-то странное, будь то симптомы или те же исчезновения, сначала необходимо разобраться, сто раз отчитаться, что есть сил. И только потом лететь на родную Землю, чтобы, разумеется, никто не выпустил с корабля. Ведь это будет риск, все знают: форс-мажор станет приговором. Будет карантин.       Дверь каюты бесшумно открылась.              Хёнджин на пороге. Лицо, обычно такое выразительное, не имело ни тени эмоций, ни привычной уверенности. Он не говорил ничего, молча вошёл, закрыл дверь и сел рядом. Феликс приподнялся на локте, глядя на него с недоумением. В грудь закралось нехорошее предчувствие.              — Хёнджин? — позвал, но тот не ответил.              Тогда Феликс протянул руку, дотронулся до плеча.              — Ты в порядке? — с тревогой уточнил. — Ты должен быть в лаборатории. Ты обещал помочь Паку с B-62. Разве нет?              Вместо ответа мужчина неожиданно обнял — так крепко, что Феликсу стало трудно дышать. Пальцы впились в плечи, а губы нашли губы Феликса в долгом, почти отчаянном поцелуе. Феликс замер, не понимая, что происходит. Это было мало похоже на Хёнджина, всего из себя строгого и сдержанного, всегда контролирующего себя человека. Даже когда они наедине. Нежность Хёнджина выглядит иначе.              — Хёнджин, — позвал, пытаясь отстраниться, — что на тебя нашло? Что это за порыв страсти, а?              Но Хёнджин не отпускал, прижимался, будто искал защиты, его дыхание то и дело срывалось, а руки дрожали. По спине Феликса, стоило осознать происходящее в полной мере, пробежал холодок.                    Что-то не так.              Очень не так.              Комната, ещё мгновение назад наполненная странной близостью, замерла от скрипа двери. Феликс, всё ещё прижатый к кровати телом Хёнджина, который только что обнимал с нехарактерной любвеобильностью, заёрзал. Он попытался приподняться, отстраниться, но руки того, кто лежал на нём, держали с неожиданной силой. Феликс решительно схватил за волосы, приподнял голову, пытаясь разглядеть лицо.       Но нет, ничего странного. Это был тот же самый Хёнджин: те же черты, тот же пронзительный взгляд, та же уверенная линия губ.       И всё же… Что-то не так.              Шаги.              полные едва сдерживаемой ярости. Тот же рост, та же осанка и безупречно чистый лабораторный халат — но глаза… Его глаза горели гневом, а губы были сжаты в тонкую, почти бескровную линию. Он шагнул вперёд и, не говоря ни слова, схватил свою распустившую руки версию за воротник, рывком стянув с кровати. Тот рухнул на пол, но даже не попытался встать, лишь медленно приподнялся на локтях, глядя на вошедшего с насмешливой покорностью.              — Ну вот, — Хёнджин, возвышаясь над своей точной копией, сверля растерянного Феликса взглядом, всплёскивает руками. — Вот что ты наделал!              Взгляд не просто злой, а осуждающий, будто Феликс по глупости предал не только его, но и всё, во что тот верил.              — Я тебе говорил, — продолжил, обходя тело на полу и между делом пиная. — Нельзя трогать тот образец. Зачем ты полез? Теперь расхлёбываем всем кораблём, молодец, дорогой.              Феликс отпрянул, лихорадочно пытаясь осмыслить происходящее. Он смотрел то на одного Хёнджина, то на другого.       Целых два — как-то много.              — Что за… Что это значит? Почему… вас двое? — голос сорвался на крик: — Хёнджин, что происходит?!              — Тот образец, — Хёнджин попытался объяснить, активно массируя переносицу пальцами, — он не просто организм. Он способен поглощать живые существа, их энергию, их воспоминания… и преобразовывать это в себя. Он эволюционирует за счёт этого, меняет облик.              Феликс из последних сил пытался переварить происходящее. Неужели это из-за него? Потому что он, вопреки просьбам и запретам, решил побаловать себя Х-47? Он посмотрел на второго Хёнджина — того, что лежал на полу. И который начал медленно подниматься, отряхивая халат.              — Не заговаривай ему зубы, — попросил с твёрдостью, от которой Феликсу стало не по себе куда больше. — Скажи как есть. Всё равно скоро домой вернёмся.              — Заткнись! — рявкнул Хёнджин, сделав абстрактное движение рукой в воздухе, сдержав порыв решить проблему силой прямо на глазах Феликса. — Не смей! Не смей морочить ему голову!              Феликс не смог этого выносить. Он оттолкнулся от кровати, вскочил на ноги и, не раздумывая, бросился к двери. Разум кричал только об одном: бежать.       Бежать как можно дальше от этого кошмара, от невыносимого ощущения, что реальность рушится и в этом виноват он.              «Не подходите ко мне!» — голос выдал истерическую ноту, когда он выскочил в коридор.              Он не знал, куда бежать. Он не знал, кому верить. Но он помнил одно: в лаборатории есть чем защититься. Скальпели. Кислоты. Колющие, режущие инструменты. А после, вооружившись, можно и в командный пункт, на мостик, чтобы связаться с Землёй.              Феликс мчался по коридорам, запинаясь на каждом шагу, не встречая ни одной живой души, отчего сердце колотилось, вынуждая опасаться, не лопнет ли бедняга от напряжения. Он ворвался в лабораторию, дрожащими руками схватил первый попавшийся скальпель. Холодный металл лезвия придал немного уверенности. Он обернулся к двери, готовясь к тому, что кто-то — или что-то — войдёт следом.              И дверь открылась — мысли материальны.              На пороге стоял Хёнджин.              Но какой?              Тот, что только что кричал на него? Или тот, что пришёл первым и попытался задушить любовью?       Или… нечто третье?              Феликс отступил, спина упёрлась в лабораторный стол.              — Не подходи, — прошептал, понимая, что чем бы это существо ни было, оно внешне не отличимо от Хёнджина, а значит, его не пырнуть. Рука не поднимется, как бы пальцы не сжимали скальпель. — Не подходи ко мне.              Дверь лаборатории закрылась, отрезая Феликса от остального мира — от коридоров «Вавилона-7» и иллюзии безопасности, которая теперь казалась непозволительно хрупкой. Хёнджин стоял перед ним, не двигался, не пытался приблизиться, однако любое резкое движение может спровоцировать на необратимые действия.              — Выслушай меня, — Хёнджин как мог спокойно попросил, сжав кулаки, пытаясь взять себя в руки. — Я могу всё объяснить. Правда. Это не так страшно, как тебе кажется.              Феликс не опустил скальпель. Потому что это страшно. Ещё на Земле, встретив подобное, Феликс бы поверил, что вдруг появился брат-близнец. Но не здесь, не в космосе.       Лезвие по-прежнему отражало дрожь, пронизывавшую тело.       — Попробуй, — позволил тоном, пропитанным не только гневом, но и отчаянной надеждой, что всё это — ошибка и сейчас Хёнджин скажет что-то, что вернёт мир в привычное русло. — Попробуй объяснить. И поубедительнее, будь добр.              Плечи Хёнджина опустились, он выглядел, будто каждый звук даётся с трудом. Не из-за нежелания говорить: правда, которую он собирается раскрыть, слишком тяжела даже для него самого.              — Если честно, я не совсем… человек, — лицо Феликса оказалось красноречивее любых слов, но Хёнджин заставил себя продолжать: — Я пришёл с той же планеты, что и тот образец. Да… Можно и так сказать.              Феликс покачал головой, чёлка свалилась на глаза.              — Что это значит? Объясни нормально!              Он не может принять такое подобие объяснения. Как и не может представить, что человек, с которым они провели вместе столько времени, тот, кому он доверял, кого любил и кто поддерживал в самых трудных моментах, на самом деле не человек. Что всё это время рядом с ним был пришелец, нечто из другого мира, способное филигранно принимать чужой облик, обманывать, поглощать живых существ…              — Есть планета, — голос стал ровнее, Хёнджин перешёл в режим холодного, аналитического изложения фактов, — Небула C-2. Там обитает разумная жизнь. Не такая, как вы привыкли видеть. Мы — метаморфы, наша сущность основана на поглощении энергии, знаний, воспоминаний других живых существ. Мы адаптируемся, эволюционируем, меняемся…              Он сделал паузу, давая Феликсу время. Но тот только крепче сжал скальпель, пальцы побелели.              — Когда я попал на этот корабль впервые, — продолжил Хёнджин, не теряя надежды на понимание, — часть меня была… отделена. Её захватили как образец. Но мы — не одно и то же. Мы — части одного целого, но с разным опытом, разными путями. Мы как… — он судорожно пытался подобрать наиболее приемлемое сравнение, которое бы принесло им обоим облегчение: — Братья.              Разум Феликса лихорадочно пытался соединить воедино все обрывки информации, но картина не складывалась. Всё это слишком нереально, слишком похоже на бред, на галлюцинацию, вызванную переутомлением или лихорадкой. Хотя уже доводилось сталкиваться много с чем удивительным и не поддающимся пониманию человеческим мозгом.              — Он что, пытался меня сожрать? Это было нападение? — не унимается, вспомнив ситуацию в комнате.              Лицо Хёнджина перекосило, и на мгновение Феликс увидел в нём самого настоящего человека, разрываемого внутренними противоречиями.              — Он… — мужчина замолчал, вновь принявшись подбирать слова поделикатнее. Ведь тема крайне деликатна. Настолько, что предпочёл бы не обсуждать, но Феликс уже всё испортил. — Он всё же часть меня. Был и остаётся. И в некоторой степени он ощущает то же, что и я. Ту же симпатию, то же… влечение. Но он менее контролируем, ещё не научился сдерживать инстинкты и импульсы.              Теперь Феликс смотрел сквозь. Всё внутри него кричало, что это невозможно. Что это обман. Что Хёнджин — тот самый человек, которого он знал все эти месяцы.              — Это он… ты… — что язык, что мысли — предавали Феликса. — А как ты…              Он просканировал мужчину взглядом.       — Я не всегда был таким, каким ты меня знаешь. Я эволюционировал. Поглощал и адаптировался, пока не принял финальную форму, в которой предпочёл остаться.              Феликс неуверенно сделал шаг назад. Скальпель в руке казался теперь жалкой, бесполезной игрушкой перед лицом того, что только что открылось ему. Больше он ни в чём не уверен. Реальность, простая и понятная, которую он считал незыблемой, рухнула в одно мгновение. Потому что он оказался излишне любопытен.              — А я… — шёпот полон отчаяния. — Что я для тебя? Еда? Опыт?              Хёнджин попытался приблизиться, но Феликс вновь поднял скальпель.              — Ты то, что спасло меня от одиночества, — искренность, не замутнённая расчётом или обманом. — Ты тот, кто заставил меня чувствовать.              Феликс не знал, что ответить, не знал, что думать. Он вдруг оказался на краю пропасти, заглядывая в бездну, и не понимал, есть ли у него силы сделать шаг назад. Или вперёд.              — Не верю.       — Я буквально отказался от дальнейшего развития, остановил процесс эволюции, — изменившись в лице, демонстрируя что ни на есть человеческое раздражение, объясняет Хёнджин. Жалуется. — Променял захват вселенной на то, чтобы дрейфовать в этом куске металла с тобой! — без сил, с обречённой мольбой выдыхает: — Что ещё мне сделать, чтобы ты поверил?       Лезвие отразило дрожащий свет, когда Феликс почти опустил руку, почти готов был поверить. Но дверь заскрипела, распахнулась.       — Я не хотел тебя напугать, — влетев в лабораторию, с ходу выпалил Х-47. Голос был мягким, уже знакомым, но в нём звучала такая древняя, нечеловеческая печаль, что Феликсу вновь стало не по себе. — Просто я ещё не достаточно адаптировался к этой реальности. К этому миру. Я слишком долго хотел встретиться с тобой, волновался. Прикоснуться. И… не сдержался.       Он поправил смятую одежду и склонил голову в церемонном поклоне — жесте глубокого раскаяния. Движения были плавными, он пытался подражать человеческим, но в них отчётливо чувствовалась чуждая пластичность, выдававшая истинную природу.              Хёнджин шагнул ближе, почти подкрался и устроил руку на плече Феликса, пытаясь поддержать и удержать его падения в раздирающее непонимание.              — Он не врёт, — вполголоса подтвердил и приобнял заторможенно реагирующего на всё человека. — Он не причинил бы тебе вреда, ты не сырьё. Он просто не знает, как выразить то, что чувствует. Это… буквально второй я. Ты можешь так считать. Брат-близнец, если угодно.              «Брат-близнец», — тихо прошептал, опуская скальпель. Руки била дрожь, но Феликс уже не чувствовал былой животной необходимости защищаться. Довелось видеть немало странностей, немало неземных организмов, от человекоподобных до самых невероятных обликов. Казалось, это закалило. Но недостаточно, самую малость. Когда Хёнджин осторожно забрал оружие из руки, Феликс не сопротивлялся. Разум бушевал, здравый смысл противился, но глубоко внутри него уже начинало прорастать смутное принятие.              — А что с этим… делать? — спросил, развернувшись к слишком невозмутимому Хёнджину, тот вовсе приободрился, расслабился, поняв, что больше нечего скрывать. — Неужели это он… пожрал экипаж? И образцы?              Клон понурил голову, ссутулился и опустил плечи. Он не спешил рассказывать, но кивнул, стыдясь признаться в содеянном.              — Да, — пробормотал, хрустя суставами пальцев — до чего ново и приятно. — Я не хотел этого делать. Вернее… должен был. Мне была нужна энергия, материалы. Я сделал это только для того, чтобы увидеться с тобой. Чтобы иметь возможность… любить.              Феликс жалостливый. И все это знают. Сердце сжимается и сейчас.       Это слишком. Сейчас он понимает, что думать, что чувствовать. Но когда Хёнджин разворачивает к себе, схватив за плечи, он не может сопротивляться.              — Всё будет хорошо, — пообещал, и Феликс поверил. — Ничего плохого не произошло. Ты ни в чём не виноват. Я скрывал это от тебя, потому что не знал, как сказать, ждал подходящего момента, — руки обхватили, притянули к себе, и когда их губы встретились, Феликс на мгновение забыл обо всём. О страхе. О недоверии. О том, что тот, кого он любит, на самом деле не человек. Позволил себе чувствовать тело, тепло, присутствие — всё родное. — Я исправлю, — в поцелуй прошептал Хёнджин. — Я разберусь с экипажем, что-нибудь придумаю. Просто… не отказывайся от меня.              Феликс сглотнул. Горло так не вовремя сжало, а глаза унизительно защипало.              — Я же тебя люблю, — выдавил признание, капитулируя перед тем, что не в силах изменить. — И, наверное… не так важно, что ты собой представляешь. Мне действительно нелегко принять, что ты… не совсем человек. Но ты мне важен. Я попытаюсь… — он поджал губы. — Не обманывай меня больше.              Он, наконец, расслабился, позволил себе отстраниться от страха. Хёнджин никогда не лгал прежде, если обещал — выполнял, если говорил, что всё решит — решал. Значит, всё будет в порядке. Хёнджин обнял крепче, и на мгновение Феликсу показалось, что всё действительно будет хорошо. Они смогут справиться с этим. Вместе.       Но затем он почувствовал, как сзади к нему подошёл Х-47. Руки обхватили талию, влажное дыхание коснулось шеи совсем интимно. Феликс замер, но не отстранился. Просто стоял, зажатый между двумя версиями одного и того же существа, и понимал, что о таком он даже мечтать не мог. Не осмеливался признаться себе в том, что где-то в глубине всегда мечтал, чтобы Хёнджина было чуть больше в количестве. Ведь чем больше любимого человека, тем лучше! Но теперь, когда это стало реальностью, когда руки Х-47 начали скользить под рубашкой, исследуя изгибы позвоночника неторопливыми, заворожёнными прикосновениями, он не мог отделаться от ощущения, что тело и разум разрывают на части.       Неправильно как-то.              Прикосновения были нерешительными, клон боялся всё разрушить, ведь впервые он прикасается к чему-то столь драгоценному и хрупкому. Внешне оба Хёнджина абсолютно идентичны, но их отношение, их характеры всё же отличаются. В секунду, когда Феликс допустил грешную мысль, касаемо того, так ли идентичны тела, бёдра Х-47 прижались к его ягодицам, давая прочувствовать твёрдое, горячее давление, пробирающееся сквозь ткань лабораторного халата. Голос, до невозможности похожий на голос Хёнджина, но с оттенком чуждого, нечеловеческого трепета, прошептал на ухо: «Ты пахнешь воспоминаниями. Тёплым и острым металлом, страхом и потом…»       Дыхание Феликса перехватило. Хёнджин не отрывал взгляда, глаза, точно омуты, по-прежнему обещали безопасность, даже когда одна из его рук скользнула вниз, крепко обхватив твердеющий член сквозь брюки. Большой палец обвёл контуры, и Феликс не смог сдержать стон.              «Он чувствует то, что чувствую я», — глухо пробормотал Хёнджин. Другая его рука запуталась в волосах Феликса, откинула голову назад, обнажила горло, и в этот же момент зубы клона царапнули вспотевшую кожу. Тело реагирует и на это двойное прикосновение, неизменно реагирует на жажду Хёнджина спереди и настойчивое животное желание его же сзади.              Хёнджин поцеловал вновь, глубоко и собственнически, захватывая дыхание; одновременно с этим руки Хёнджина крепко обхватили, выдавая страх возможного побега. Но Феликс не сопротивлялся и убегать не планировал. Он не мог. Тело сдалось, отдавшись на волю этого непривычного двойного желания.              — Так и быть, — Хёнджин позволил низким, хриплым голосом, и Феликс услышал за спиной шорох падающей ткани, почувствовал, как поползли брюки, после чего тёплые руки клона раздвинули ягодицы. Прохладная, скользкая жидкость — вероятно, слюна — коснулась.       Пальцы оставили за собой след из мурашек, будто прикасались не к коже, а к самой нервной системе. Феликс задохнулся, когда Х-47 медленно начал проникать сзади, растягивая, заставляя каждую клетку тела гореть от невыносимого напряжения. В тот же момент Хёнджин прижимал к себе спереди, его горячий, твёрдый член упирался в бедро Феликса, требовательно заявляя о своём праве.       Два тела, два источника жара — и Феликс, зажатый между ними, понятия не имеющий, что творит.       Хёнджин боялся, что Феликс разобьётся об эту реальность, которую они так или иначе создали вместе. Он наклонился и вновь поцеловал, на этот раз медленнее, нежнее, пытаясь удержать на грани. Язык проник в рот, заставляя забыть обо всём, кроме этого момента, пока Феликс принимал знакомое давление. Х-47 двигался медленно, очевидно боясь причинить боль, но Феликс закусил губу. Едва не вскрикнул, когда Х-47 вошёл глубже, заполняя собой. Странное, опьяняющее ощущение, от которого кружится голова. Это ведь всё ещё Хёнджин? Какая-то его часть? В любом случае, если бы завязали глаза и дали ощутить — не обнаружил бы подвоха. Сколько раз чувствовал губы этого мужчины, его руки и член — знает наизусть всего целиком. И это определённо Хёнджин, сжимая бёдра, старается войти как можно глубже.       Хёнджин шептал что-то нечленораздельное, слова смешивались с поцелуями, с приказами клону, который теперь двигался свободнее, всецело убеждаясь в праве владения. Феликс цеплялся за плечи мужчины, пока член пульсировал в чужой руке. Дыхание сбилось в предвкушении оргазма, который обещал быть невыносимым. Возможно, Феликс его не переживёт, ведь сильные руки подхватили, удерживая на весу, а Хёнджин принялся расстёгивать свои брюки.       Хёнджин не выдержал. В нетерпении, от которого трясутся руки, он освободил свой член. Головка прижалась, игнорируя отсутствие места. Не без усилий, требовательным движением Хёнджин протолкнулся, наслаждаясь злостью тем, как Феликс отчаянно хватал за руки. Методично проникал глубже, заставляя принимать каждый сантиметр. Ощущение было невыносимым — Феликс заполнен до предела, тело сопротивляется, сжимается, но неизбежно поддаётся.       «Он чувствует это, — Хёнджин прорычал в губы Феликса, двигаясь в такт с движениями клона. — Каждый вздох, каждый удар сердца». Они двигались синхронно, ритмы сливались в единый безжалостный темп. Феликс не мог сдержать криков, позабыв о других сотрудниках, о правилах приличия, обо всём, что удерживало от секса в стерильном рабочем месте ранее, — каждый толчок задевал комок нервов глубоко внутри, отправляя волны удовольствия, граничащего с болью.       «Ты такой тугой, — прошипел Х-47 искажённым от напряжения голосом, сжав ягодицы Феликса. Будут синяки. Синяки проступят, если завтра, разумеется, наступит. — Но ты принимаешь и выглядишь так, будто тебе недостаточно». Дыхание обжигало ухо Феликса, зубы покусывали ушную раковину. Х-47 не торопился, вкушал каждый стон, каждое напряжение мышц, которые, наконец, получил возможность ощутить как следует. Хёнджин не отставал, проникал языком в раскрытый рот, каждым толчком заставлял Феликса насаживаться на оба члена глубже. Феликс остро ощутил, как его тело растягивается до предела, как два существа, которые когда-то были одним целым, теперь владели им полностью. Собственное возбуждение нарастало, несмотря на боль, оно подпитывалось двойной жаждой, всепоглощающим голодом, который сегодня решили обрушить на него.       «Почувствуй, как я тебя люблю».       Хёнджин прижал Феликса к себе, губы коснулись челюсти в собственническом поцелуе, в то время как руки X-47 скользили по бокам, исследуя скользкую от пота кожу, запоминая её. Казалось, ни один из них не хотел отстраняться — пока нет, не когда Феликс содрогался между ними и принадлежал им. «Мой, — голос сорванный, лишённый человеческого. — Каждая клетка».       И когда рука обхватила член Феликса, тот сорвался. Крик заглушался жадными губами Хёнджина, а Х-47 наконец позволил себе последовать за ним. Толчки стали беспорядочными, пока не дошли до логического завершения глубоко внутри. Ослепляющий оргазм, подпитываемый невозможной полнотой и двойным потоком желания, накрыл волной, такой мощной, что Феликс едва не потерял сознание, сжимаясь вокруг обоих. Спина выгнулась, сперма брызнула, пачкая одежду.       Наступило затишье, наполненное запахом пота и металлической ноткой крови. Феликс, с трудом удерживаясь на дрожащих ногах, навалился на стол, тупо уставился в никуда. Хёнджин нежно поцеловал в висок, хрипло прошептал: «Люблю». Но сомнения это вызывает, ведь теперь тело нещадно измотано, а голова отключилась, не дав осмыслить, что только что произошло.              Феликс ещё не успел прийти в себя после первого шока, когда его тело, покорёженное пережитыми наслаждением и болью, готовилось принять новый виток этой странной, нереалистичной близости. Клон прижимался к спине, тяжело дыша, жадно заскользил руками по бёдрам Феликса, рассчитывая на продолжение — не зря же почти год в контейнере сидел! Глаза стоящего напротив Хёнджина горели тем же голодом, что и у двойника, но в них промелькнул расчёт.              Именно в этот момент, когда клон был уязвим, погружён в долгожданные ощущения, Хёнджин двинулся: его рука нырнула в карман халата, и Феликс едва успел заметить блеск металла. Игла шприца вонзилась в шею образца. Тот вздрогнул, тело на мгновение напряглось, а затем обмякло. Руки соскользнули с тела Феликса, пальцы беспомощно дёрнулись в рефлекторной попытке ухватиться за счастье, которое вот только обрёл, но Хёнджин действовал дальше. Прежде чем Феликс успел перестроиться на происходящее, Хёнджин схватил голову клона и с силой приложил о край лабораторного стола. Раздался глухой, мокрый хруст — звук ломающегося черепа, но вместо крови из трещин хлынула чёрная, густая жидкость, которая начала растекаться по металлической поверхности, шипя и пузырясь, подобно кислоте.       Феликс брезгливо отпрянул, торопливо поправляя одежду. Заметив кусочек скальпа на краю стола, глаза распахнул от ужаса, панически выкрикнул крик:              — Что ты творишь?!              Он попытался остановить Хёнджина, но руки дрожали, а колени подкашивались. Стоять стоило огромных усилий, в том числе физических.              — Не забывай, — со стальной ноткой, не терпящая возражений, попросил Хёнджин, — что есть только один я. Я, — свободную руку он впечатал себе в грудь, — это я. А остальные… это уже не я.              — Но ты говорил…       Пальцы сжали подбородок Феликса, не позволяя избежать зрительного контакта, помогая вбить простую истину в сознание.              — Так что давай, — Хёнджин продолжил мягче, но в тоне по-прежнему звучала неумолимость. — Забудь о нём. Это был лишь обособившийся придаток, часть, которая может быть на досуге интересна, но не имеет права претендовать на тебя.              Феликс хотел обругать, но из громкоговорителя корабля раздался тревожный сигнал, по ушам резанула высокочастотная сирена, а затем голос компьютера:       

«Внимание, экипажу. Обнаружены неполадки в системе управления. Маршрут изменён. Всем приготовиться к возможным турбулентностям»

             Феликс сам уставился на Хёнджина.              — Что происходит? — он оглянулся на тело Х-47, подёргивающееся на полу. Чёрная жидкость продолжала сочиться из трещин в черепе, разъедая металл стола, въедаясь в напольное покрытие. — Он говорил… Он говорил, что мы летим «домой». Что это значит? — голова вновь экстренно повернулась к Хёнджину, шея издала болезненный хруст. — Хёнджин, куда мы летим? Ты меня добить хочешь?!              Хёнджин отпустил, отвернулся, а взгляд пробежался по лаборатории, оценивая обстановку: нужна минутка собраться.       Может, чуть больше, но времени в запасе гораздо меньше.              — Да-а, — протянул, неловко скрестив руки на груди. Всегда здесь было так холодно? — Ситуация выходит из-под контроля. И всё потому, что даже малейшего кусочка хватает, чтобы эволюционировать. Как удивителен наш мир, верно? Чудеса вселенной!       Он посмеялся, и Феликс переменился в лице: ни паники, ни негодования, абсолютно нечитаемое ничто.              — Хёнджин.              Мужчина сделал глубокий вдох, прежде чем выпалить:       — Возможно, да, не будем отрицать вероятность того, что отчасти проблема заключается в том, насколько сильно я тебя люблю. Возможно, даже если тебе не заметно, люблю настолько, что хочу познакомить с семьёй, показать свой дом, что, очевидно, не самая лучшая идея, — чем быстрее, тем лучше, авось Феликс не успеет обработать и усвоить. — Но другая моя часть… Она более человечная, здравомыслящая и эгоистичная. Она не хочет делить тебя ни с кем другим.              Феликс вот-вот упадёт. И сам был не против познакомиться с семьёй Хёнджина, но тема переводилась, пока категорично не закрылась лаконичным «я сирота».              — Но… — что бы его там ни ждало, он не вытянет эту встречу. — Мы правда летим… к тебе домой?              Хёнджин кивнул.              — Да, — подтвердил, всем видом демонстрируя, насколько самому неловко и от происходящего, и от разговора. — Но такого количества меня ты можешь не пережить… Я же тебя не порвал? — уточнил, и Феликс съёжился. — Не говорю, что хочу это сделать, но сам подумай, если будет три или четыре…       — Хватит, — стыдясь и смущаясь, Феликс тратит оставшиеся силы, чтобы подлететь к мужчине и закрыть тому рот. — Понял я. Мог и без наглядной демонстрации.       — Поэтому я прошу тебя, — продолжил умоляюще, убрав со рта руки парня и обхватив его лицо ладонями. — Утилизируй это тело. Пока оно не восстановилось и не окрепло, пока его структуры ещё уязвимы. Поступи как с любыми другими биологическими отходами. А я разберусь с остальным.       Феликс покосился на лежащее существо, периодически подёргивающееся, жалобно простонал «Хёнджин-а», представляя, как рука не поднимется. Как он может сделать нечто подобное с тем, кого любит? С тем, кто выглядит в точности так же, а если заговорит… Сердце не выдержит.       — Извини, мою мечту реализовали, а теперь я исправлю ситуацию, — Хёнджин развернул Феликса лицом к себе и наклонился достаточно, чтобы их носы соприкоснулись. — Обещаю. Ты же веришь мне?              Феликс знал, что ответить, знал, что следует сделать, но всё оно было немыслимо сложным. Они летят туда, к планете, о которой упоминал Хёнджин, к Небуле C-2 и миру, где рождались эти существа, являвшиеся не просто инопланетными организмами, а частями чего-то большего. Если они доберутся туда, назад дороги не будет.       Феликс любит Хёнджина — это факт, но больше двух он не выдержит точно. Двух-то с трудом, до сих пор ходить больно…              В дверь лаборатории нечто врезалось с такой силой, что та едва удержалась на замке. Слова отдавались эхом не в пространстве лаборатории, а внутри черепной коробки: «Феликс, ты там?» Удержать взгляд на Хёнджине, не перевести на дверь, за которой звучал всё тот же знакомый и родной голос, едва хватило сил.              Пальцы впились в щёки с такой силой, что Феликс почти вскрикнул, но затем Хёнджин притянул к себе и бегло поцеловал. Не страстно и не жадно, лишь пытаясь передать через этот поцелуй то, что не мог и не успевал выразить словами.              — Я разберусь, — та непоколебимая уверенность, которая всегда заставляла Феликса верить, несмотря ни на что. — Всё исправлю. Сначала решу проблему с направлением, а потом обсудим, что делать дальше. Я не против, если решишь меня ударить.              Тело Х-47 лежало на полу, но теперь его форма начала меняться. Оно теряло человеческие очертания, начав превращаться в бесформенную желеобразную массу, которая медленно растекалась по металлическому полу в попытке вновь обрести свою истинную природу. Чёрная жидкость, сочившаяся из трещин в черепе, начала впитываться обратно, и Феликс с отвращением отвёл взгляд.              — Раствор токсина C-с1 есть в холодильнике, — стараясь вложить заботу в голос, быстро рассказал Хёнджин. — Ты знаешь, где он хранится. Его должно быть достаточно, если что-то пойдёт не так. Просто облей, желательно попадая на открытую рану, или лучше всего — вколи.              Феликс судорожно кивал, морально готовясь. Разум хотел спросить: «А если я ошибусь? Если это окажешься ты?», но Хёнджин будто прочёл мысли. Улыбка стала шире.              — Мне не обидно, если ты перепутаешь, — его рука ласково коснулась щеки Феликса. — Но если это буду я, ничего не случится. Я уже окреп, эволюционировал достаточно, чтобы выдержать гораздо большую концентрацию. А если это будут они… Они пока нестабильны, им это навредит.              Феликс заставил себя кивнуть, ответить, что понял. Хёнджин притянул ещё раз, губы коснулись на этот раз лба Феликса, оставили короткий сухой поцелуй, дав понять, что всё будет хорошо.       «Береги себя, — прошептал напоследок. — Я вернусь так быстро, как смогу».              Он отстранился и направился к двери, но Феликс придержал за рукав.       — Ты говорил… Говорил, он чувствует то же, что и ты, — Феликс сглотнул ставшую неприятно вязкой слюну.       Контакт с составом, подобным С-с1, и уж тем более его попадание в раны или введение, несомненно, отзовётся мучительной болью.       — Чувствую, но не настолько, — Хёнджин аккуратно убрал руку, помог разжать пальцы, с которыми Феликс сам бы не справился. — Тем более, что в этой ситуации сила связи обратно пропорциональна растущему количеству особей.       Феликс растерянно глянул на него. Пульс колотил в ушах, лёгкие сжимались, и он вновь едва мог дышать.       — Не покидай лабораторию, — приказным тоном попросил Хёнджин, — пока я не вернусь. Обещай мне это.              Феликс понемногу начал обретать стойкую уверенность, но всё так же не мог осилить осознание, что даже близко не знает, что будет дальше. Но кивнул.              — Обещаю.              Хёнджин кивнул в ответ и стремительно растворился за дверью, оставив Феликса с растекающейся массой любимого человека на полу и с осознанием, что от его действий теперь зависит не только его жизнь, но и жизнь того, кого он любит. Настоящего Хёнджина. Если он ещё существует.