M&A

      Офис «Hwang Industries» тонул в молчании. Оно пропитывало каждый угол, каждую трещинку в старых деревянных панелях, сохранившихся ещё со времён прадеда-основателя — того, чей портрет висел дома над камином, глядя на внука то с презрением, то с недоумением, и почти никогда — с уважением. Воздух насыщен чернилами принтера, воском для мебели, металлической пылью, что просачивалась из вентиляции, но больше всего здесь пахло усталостью. Она повсюду и плотно обосновалась, вытесняя владельца из кабинета. Хёнджин торчал за дубовым столом, отполированным поколениями до зеркального блеска, но теперь его поверхность выглядела особенно тусклой: и она сдалась под напором времени, неудач и долгов, что росли, как чёрная плесень в ванной, сколько ни вытравляй.       Пальцы правой руки нервно перебирали ручку, вертели и безжалостно давили на кнопку — щёлк, щёлк, щёлк — привычка, от которой не удавалось избавиться с университетских времён. Когда мир ещё казался податливым, а статус омеги — лишь формальностью, которую можно преодолеть незаурядной силой воли. Тогда Хёнджин верил, что достаточно стиснуть зубы, и судьба склонится перед ним. Теперь же каждый щелчок отдавался в висках.              Дверь кабинета скрипнула, этот звук Хёнджин начинал ненавидеть всё больше. В проём сунулся секретарь и, пожалуй, единственный человек в компании, кто ещё не научился ходить на цыпочках. В руках коробка, обёрнутая в золотую фольгу, а под мышкой — букет роз, слишком роскошный, чрезмерно наглый для жеста простой симпатии. Хёнджин не поднял головы, но нос уловил сладковатый, почти приторный аромат ванили и карамели, смешанный с резким, химическим запахом свежих роз — тех самых, что выращивают в теплицах на юге, где и климат мягче, и бизнес процветает, в отличие от его собственного.       Что ни день, то плевок в душу!              — Это что? — вопрос прорвался сквозь зубы.              — Доставка, господин Хван, — бета аккуратно водрузил коробку на стол, боясь потревожить невидимую пыль, осевшую на всём в этом кабинете. — На Ваше имя.              Взгляд скользнул по глянцевой поверхности коробки, по аккуратной ленте, банту, который насмехался своей безупречностью, и остановился на букете. Пошлые красные лепестки, ещё влажные от утренней росы — или, что вероятнее, от спрея, которым их опрыскали перед отправкой, — дрожали под потоком холодного воздуха из кондиционера.       Челюсти сжались так, что заныла височная кость.       — Можешь выкинуть? — через силу расслабив лицо, попросил почти безэмоционально. Но Сынмин, знавший его не первый год, увидел, как пальцы впились в край стола, побелевшие от напряжения.              — Господин, это же… — бета замялся, глядя на торт, разворачивая картонную упаковку, — это из «La Fleur», лучшая кондитерская в городе. Может… Давайте просто размажем надпись? А? Или вовсе тихонечко чем-нибудь уберём? Могу помочь Вам перевернуть, чтоб буковки смотрели в подставку. Уверяю, он очень вкусный!       Настолько, что способен непременно поднять начальству настроение, каким бы то ни было. Спасительно вкусным.       Таким, какое выкинуть в мусорное ведро рука не поднимется! Да и цена — недопустимое кощунство.       — Надпись?       Хёнджин выпрямил ссутуленную спину, подался вперёд и присмотрелся. Нижнее веко дёрнулось. На белом креме каллиграфическим почерком выведено: «С днём рождения, Хёнджин-ши. Надеемся, в этом году Hwang Industries не обанкротится!»       Хёнджин медленно выдохнул через нос, зачесал назад волосы, которые с каждой неделей становились всё более непослушными и таки на глазах выпадали.              — Ким, — обратился, пытаясь не вымещать гнев на того, кто не является его причиной, — у тебя же есть младшая сестра?       — Да.       — Отлично, — закрепил и откинулся на спинку кресла. — Забери. И вот дома уже делай что хочешь. Хоть размазывай, хоть соскребай.              Сынмин замер, склонившись над тортом, рассматривая надпись сквозь прозрачный пластик крышки.              — Правда?              — Да.              — Но… Вы уверены? Это же…              — Выкинь, если не хочешь, — не в силах и дальше развивать эту тему, потребовал Хёнджин. — Или отдай бездомным животным! Мне всё равно.              Сынмин кивнул, понимая, что спор бесполезен, а объяснение, что подобное ни в коем случае нельзя «жертвовать» животным, тем более неуместно, и взял коробку в руки. Радость привалила, осталось только побыстрее покинуть кабинет, чтобы торт случайно не встретился с полом или стеной — вдруг получатель передумает. Разве что неловко такое принимать. Надпись уж точно следует размазать, чтобы потом не пришлось объяснять младшей сестре, что такое психологическое насилие.       Когда дверь закрылась, Хёнджин закрыл глаза и позволил себе на мгновение представить, как было бы, если бы всё пошло иначе. Если бы инвестиции в новые технологии не провалились, если бы рынок не наводнили дешёвые китайские аналоги, если бы он не был омегой в мире, где альфы могли позволить себе подобные жесты — насмешливые и самоуверенные. Где они диктовали правила, а он лишь пытался удержаться на плаву, цепляясь за обломки того, что когда-то было величием.              Он открыл глаза, посмотрел на стол, на букет, и внезапно к горлу подкатила тошнота: он, Хёнджин Хван, наследник империи, привыкший контролировать каждое движение, каждое слово, теперь не мог контролировать даже собственную реакцию на издевательства конкурентов! Тишина после Сынмина осталась такой, хоть святых выноси. Давила, как ипотека на зарплату начинающего стажёра. А воздух? Розы воняли сладко-металлической смертью. Прямо как собственное нутро: снаружи глянец, а внутри — компост из амбиций и разочарований. И так хочется верить, что это не с ним что-то не так, что все эти приступы паранойи — просто весеннее обострение, а не приговор. Но нет. Стебли уже начали терять упругость, лепестки по краям подсыхали… Противно от того, как быстро красота превращается в мусор, как быстро уверенность может растаять, оставив после себя горький осадок.              Записка, прикреплённая к букету, из плотной глянцевой бумаги с едва заметным водяным знаком выдавала стоимость.       Хёнджин не удержался, протянул руку, скользнул пальцем по холодной поверхности, отчего мурашки пробежали по предплечью. Вновь он станет объектом, а не субъектом, не тем, кто диктует правила, а тем, кому их навязывают.       Следуя советам психологов, решает поберечь себя и комкает, не читая. Швырнул в урну и не промахнулся! Бумага упала туда, где ей и место, среди других обрывков, писем, счетов, которые не мог оплатить, обещаний, которые не мог сдержать. Но даже это движение не принесло облегчения, потому что знал: это только начало. Последнее время почва стремительно уходила из-под ног, а статус омеги, который никогда не имел значения в семье, в бизнесе, в собственной жизни, вдруг решил раздавить и размазать.              На прошлой неделе на благотворительном вечере, где он выступал с речью о сохранении традиций в современном дизайне, Ли появился неожиданно, прошёл сквозь толпу и вручил букет белых орхидей — цветов, которые в их кругах означали не просто уважение, а претензию, почти что заявку на территорию. Тогда Хёнджин сохранил улыбку, но стиснул челюсти так, что лицо болело до конца недели, зато не подал виду. Улыбнулся, поблагодарил, как и подобает, и отдал цветы первой попавшейся ассистентке, шёпотом попросив избавиться, искоса наблюдая, как Феликс следил за руками, очевидно зная, какая судьба у подарка. Участились и эти «случайные» встречи: в ресторане, где Хёнджин обедал каждый вторник, в галерее, где любил проводить выходные, в лифте отеля, где останавливался во время командировок и откуда, пока едешь с первого на сороковой этаж, не сбежать, разве что в угол забиться. Феликс всегда появлялся неожиданно, стоял близко, с расслабленной улыбкой, которая говорила: «Я знаю, что ты чувствуешь, я знаю, что ты хочешь, и я знаю, что ты не можешь себе этого позволить».       Ведь альфа всегда появлялся там, откуда затравленный романтикой омега не мог съебаться при всём желании, как и открыто послать.       А подарки… О, эти проклятые дары данайцев! Редкое издание любимого художника с предисловием от Феликса, где тот рассуждал о красоте и вдохновении, глядя на омегу со стороны, будто тот был не бизнесменом за работой, а объектом искусства, вещью, которую можно пощупать и оценить. Билет в первый ряд на концерт, где Феликс «случайно» возникал рядом и предлагал скрасить скуку антракта, и рука его, вальяжно так, на спинку кресла ложилась… Шёлковый платок с логотипом «LL Group» — это вообще за гранью добра и зла! Намёк, который нельзя не заметить, но на который нельзя ответить, не потеряв своё драгоценное лицо. Парфюм этот… Мускусный, гад! Нашёл чем свой запах подчеркнуть, специально выбрал, знал же, что омегу будет будоражить, а запах привяжется к коже и одежде, не выстирать. А сколько сладостей… И ведь не спешил старший вставлять мозги на место распоясавшемуся братцу. Хоть лично уже обращайся и проси!              Хёнджин сорвался с места, как ошпаренный. К окну! Настежь! Пусть холодный ветер хоть немного промоет мозги, охладит кипящую смесь ярости и бессилия.       Город внизу сиял огнями, небоскрёбы «LL Group» светились неоновым синим, и где-то там, в одном из этих офисов, обсуждают его, Хёнджина, его компанию и все-все промахи.       Или это уже мания преследования?       Минхо похолоднее, расчётливее и действует иначе, не через провокации, не через близость, а через давление, через подчёркнутую деловитость, которая была не менее оскорбительной. Присылает ручку с гравировкой «LL Group», а вместе с ней документы на подпись — вот уж предложение, от которого не отказаться! Портфель для документов, новый, но не пустой, уже с документами, которые и в самом деле полезные; книгу о стратегическом управлении с закладкой на главе о поглощениях. И каждый раз у Хёнджина горло перехватывали спазмы. Он не мог позволить себе показать, насколько это задевает.       Хёнджин вернулся к столу, плюхнулся в кресло и вытащил из ящика пачку смерти — привычку, от которой пытался избавиться годами, но которая возвращалась каждый раз, когда всё валилось из рук, — закурил, позволяя дыму заполнить лёгкие, обжечь горло и, наконец, притупить чувства. Ненавидит себя за это, но нервы не железные, на стальные тоже денег жалко. Вот и затягивается, как в последний раз. Вкус табака перемешался со вкусом поражения. Ли — не просто конкуренты, это акулы, и они чуют кровь.       Его кровь. Усталость, злость, бессилие — полный набор лузера. Казалось бы, уже альфы и так, и сяк стараются, а всё не нравится.       Но да, не нравится. И Хёнджин напоминал, что он — личность, а не омега, которого можно купить, соблазнить и подчинить. Но хуже всего, что он давно не мог отвернуться, по-настоящему грубо и однозначно сказать «нет», потому что «Hwang Industries» на волоске, и каждый шаг, каждое решение могли бы стать последними.       Ведь есть ли что страшнее, чем задеть хрупкое эго альфы? А тут их целых два.       Хоть об стену бейся. Рука потянулась к телефону; хотел набрать юриста, обсудить очередной хитрый манёвр по спасению утопающего, но руки затряслись. Плюнул и отложил трубку. Сжал кулаки, впившись ногтями в ладони.              Это не бизнес — это война, и в этой войне его статус, феромоны и тело стали оружием, которое используют против него, и он не имеет ни малейшего понятия, как с этим бороться, потому что никогда не умел сражаться на этом поле. Никогда не думал, что однажды придётся. И вообще учился в приличной бизнес-школе.              Одно Хёнджин осознал: приглашение нельзя проигнорировать. Больше нет сил. Утонет, так хоть груз с плеч всплывёт.       Как ни крути, как ни убеждай себя, что это всего лишь попытка вывести на эмоции, та парочка всегда целится точно в больное место. Чувствуют, когда готов сдаться, когда самообладание вот-вот треснет. Прямо как любимая ваза династии Мин, которую разбил в ярости на прошлой неделе.       «Ваши партнёры ждут на верхнем этаже, господин Хван», — пропела администратор у стойки. Даже не взглянула. Видит таких, как он, пачками каждый день. И улыбка у неё вымученная, как у стюардессы в дешёвой авиакомпании.       Лифт скользнул вверх с почти незаметным гудением, настолько плавным, что Хёнджин на секунду забыл, что вообще-то идёт на заклание. Забыл, пока не взглянул на отражение в зеркальной панели. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, костюм, который ещё утром был безупречен, а теперь выглядел потасканным, пропитавшимся отчаянием последних недель, месяцев, лет… Он отвёл взгляд, поджимая губы. Ненавидит эту слабину. Ненавидит, как тело выдаёт напряжение: сжатые плечи, сведённые лопатки, пальцы, которые сами собой собирались в кулаки или теребили край одежды.              Дверь лифта открылась беззвучно, выпуская в полумрак коридора. В воздухе попахивало тяжёлым алкоголем, деньгами и какой-то вселенской скукой. Хёнджину захотелось развернуться и побежать. Куда угодно. Хоть в Тибет к монахам — пусть научат медитировать и не думать о деньгах, принимать поражения достойно, главное — подальше от этих двоих, от запаха карамели и мускуса.       Но если струсит сейчас, его с удовольствием добьют. Компания на краю, и если он сейчас уйдёт, показав слабость, они это используют — против него, против компании, против всего, что он пытался спасти последний год.       Сердце билось так громко, что, казалось, вот-вот прорвётся через рёбра. Дверь пентхауса приоткрыта — небрежно, почти демонстративно, будто хозяева не боялись незваных гостей, и им вовсе всё равно, кто войдёт. Потому что они до мельчайших нюансов контролировали ситуацию.       Хёнджин постучал скорее по привычке, чем из вежливости, дёрнул за ручку. Шагнул внутрь, не дожидаясь приглашения, и тут же обдало теплом — живым, шедшим от полов с подогревом, мягкого света, аромата дорогого виски, сигар и… чего-то ещё. Чего-то такого, от чего по коже побежали мурашки.       Феромоны. Он узнал их сразу, хотя никогда не признался бы вслух.       Панорамные окна занимали всю стену, и за ними город горел огнями, раскинувшись как на ладони. Вид, который призван впечатлять, поражать, позволять сполна ощутить себя хозяином мира. Но Хёнджин смотрел на него и чувствовал разочарование.       — Наконец-то, — промурлыкал голос за спиной. Низкий, бархатный…       Хёнджин обернулся, инстинктивно отступая на шаг от Феликса. Тёмные волосы ещё влажные после душа, веснушки, едва заметные на загорелой коже, делали почти милым. Если бы не взгляд. И не махровый халат, едва подпоясанный, открывающий грудь.       Омега закатил глаза от этого вычурного харассмента. От этой наглости сводило всё, что только можно.       — Если уж позвали поговорить, могли бы одеться соответствующим образом, — буркнул, пытаясь выдать раздражение за деловую хватку.       Феликс улыбнулся медленно, смакуя каждый момент, и сделал шаг вперёд, будто собирался погладить омегу по голове. Этот жест, который он повторяет снова и снова. Издевается. Дружеская близость, от которой тошнит. Запах этой грёбаной карамели, которую Хёнджин уже ненавидит больше, чем налоги, сводит с ума. На этот раз он увернулся ловко, можно счесть грубостью.       Аж ознобом пробрало.       — Да пошло оно… — процедил сквозь зубы и прошёл мимо Феликса, чтобы не видеть самодовольное лицо.       В гостиной, за огромным стеклянным столом, перед телевизором, который занимал половину стены, восседал Минхо. Безупречный, как всегда. В тёмном костюме, с идеально уложенными волосами и почти безэмоциональным выражением лица. Даже не повернул головы, когда Хёнджин вошёл, просто кивнул на диван, приглашая сесть, будто это обычная дружеская посиделка за чашкой чая.       Или шанс на это ещё есть?       — Рад видеть, Хёнджин-а, — альфа удостоил ровным, совершенно неискренним тоном. — Давно хотели обсудить с тобой кое-какие детали.              Хёнджин переступил порог гостиной. Феромоны витали в воздухе, как обещание того, что может произойти, если он хоть на мгновение потеряет бдительность. Они обволакивали, проникали под кожу, забивали лёгкие.              Минхо повернулся, расплываясь в улыбке.              — Разувайся и иди ко мне, — альфа похлопал ладонью по дивану рядом с собой. Голос мягок, вполне приветлив, но Хёнджин услышал в нём оскорбительный подтекст.       Слишком фамильярно и интимно. Слишком похоже на то, как общаются не с деловым партнёром, а с кем-то… другим. Омега не хотел разуваться, не хотел ощущать ложную близость и навязанную доверительность. Но и отказаться не мог, потому что тогда скажут, что он трус, что не умеет расслабляться, слишком зажат, боится потерять контроль… Затравят, будто подростки — проходили!              Хёнджин сбросил туфли, но не поспешил садиться рядом с Минхо. Терпкий древесный запах с ноткой нежного ореха тогда бы оказался непозволительно близко. Агрессивный, но при этом странно успокаивающий, как если бы Минхо действительно был стереотипной, но убедительной надёжной опорой, тем самым альфой, способным защитить и сделать так, чтобы всё стало проще… Если Хёнджин согласится играть по его правилам.              Но омега не мог. Не хотел.       С хуя ли? Взять и всю жизнь пустить по пизде, все свои кровью и потом выстраданные достижения проебать!       А гордость? Он гордый!       Очень.              Гордо стоит, руки по швам, и пытается не дышать слишком глубоко, потому что в воздухе витал не только запах Минхо, но и приторная, обжигающая жжёная карамель Феликса. Это не пентхаус — газовая камера. И не деловые переговоры — покушение.       Феликс. Он где-то рядом. Вот-вот выскочит, и всё станет ещё паршивее.              Хёнджин услышал мягкие шаги за спиной, будто альфа специально подкрадывался, чтобы застать врасплох. Что, впрочем, неудивительно: нрав у Феликса раздражающе игривый. Не успел омега повернуться, как руки легли на плечи, крупное тело прижалось к спине, а дыхание обожгло шею.              — Какой у тебя запах… — прошептал Феликс, а после поглубже вдохнул, заполнил лёгкие до отказа, отчего у омеги скрутило желудок. Это не комплимент, сейчас Хёнджин — вещь, которую можно потрогать, понюхать, повертеть как угодно. — Сливочный… такой сладкий… — Феликс прижался губами к затылку, и омега дёрнулся, отстранившись.       Каждую встречу этот альфа намеревался пометить своим запахом, лишить последних клочков независимости. И Хёнджин делал всё, что в его силах, чтобы противостоять.              Он почти побежал к дивану. Это слишком нагло, это определённо обольщение — домогательство! И это неизбежно ставило Хёнджина в тупик, хоть убей — не понимал, что происходит, не понимал, почему Феликс ведёт себя так, почему позволяет себе странные жесты. Разве образцовый альфа не должен держать себя в руках, следить за своими действиями, имиджем?              Хёнджин опустился на диван, прижавшись к подлокотнику, как можно дальше от Минхо — это стратегия, позволяющая сохранить пространство, где возможно дышать свободно. Сел так, чтобы было не окружить.       Но Феликс не собирался отступать и устроился на подлокотнике, развернувшись так, чтобы ноги — гладкие и обнажённые, провокационно выставленные напоказ — легли прямо на диван, прямо на Хёнджина. Тепло тела коснулось бёдер сквозь одежду, внутри всё сжалось от возмущения.              — Феликс, — с укором отреагировал Минхо. Но младший только подмигнул.              Хёнджин проклинает и Феликса, и неизбежное смущение. Это не поведение альфы — поведение омеги. Того, кто пытается соблазнить, кто пытается привлечь внимание и играет на слабостях, на желаниях, на тех инстинктах, которые обычно пробуждаются в альфах, а не наоборот. Хёнджин знал, что были слухи. Желтушные газетки писали, что Феликс — не истинный альфа, что он вовсе не рецессивный, и его пассивность, внешняя миловидность тому доказательство. На самом деле он омега, который научился филигранно скрывать свой статус, научился манипулировать, поддерживая безупречный имидж семьи в обществе.              Но сейчас, глядя на него, на то, как он сидит, как улыбается и двигается, Хёнджин не мог не задуматься: а что, если это правда?       Минхо допил виски. Гранёный стакан коснулся столешницы — звук отозвался в голове Хёнджина, как сигнал тревоги: переговоры ещё не начались. Всё самое сложное впереди. Эти двое не просто так пригласили, не без причины создали сомнительную атмосферу. Его компания, гордость и будущее…       Омега глубоко вдохнул, обмахнул лицо ладонями, пытаясь собраться и не показать, насколько выбило из колеи происходящее: запахи, прикосновения, взгляды и слова. Сегодняшний вечер будет долгим. Сегодняшний вечер может стать последним, если он хоть на секунду утратит здравомыслие. Однако то один альфа, то другой на грех толкают: внутри копятся желания навроде харкнуть в наглую рожу, и чует сердце, вскоре они могут выйти смертоубийством.              Хёнджин выпрямил спину.              — Так о чём вы хотели поговорить?              Не сломлен, не запуган, не готов сдаться без боя — но его съедят. И не останется ничего.              Пальцы Минхо медленно постукивали по коже дивана в размеренном, гипнотическом ритме.              — Давай ещё раз обсудим условия слияния, — предложил, ставя перед фактом. — Ты же понимаешь, что это единственный способ сохранить «Hwang Industries»? Это наиболее разумный выход для стабилизации финансового состояния. Мы говорим не о поглощении, как таковом, а о стратегическом партнёрстве. Взаимовыгодном, подчёркиваю, для всех заинтересованных сторон.       Хёнджин без сил откинулся на спинку дивана, вдавился в неё, пытаясь в ней спрятаться. Он уже слышал эту песню с приторными словами о «партнёрстве», уже приводил вежливые аргументы, апеллировал к морали, кричал о недопустимости превращения семейного дела в безликий актив корпорации. Но доводы оставались неуслышанными, как единственная стабильность в жизни. Он оказался в ситуации цугцванга: компания балансировала на грани банкротства, а ему раз за разом предлагали «спасательный круг», который на поверку оказывался удавкой.              — Партнёрство? — бесцветно переспросил. — Позвольте не согласиться с такой трактовкой. Мне прекрасно известно, что происходило с другими компаниями, принявшими ваше «предложение». Благодарю, перспектива не прельщает.              Феликс, до этого молча наблюдавший, решительно сдвинулся с места. Его пальцы легли на подбородок омеги, поворачивая лицом. И омега замер, не ожидав властного, но вместе с тем ласкового прикосновения, заставляющего кожу гореть.       — Что, если мы рассмотрим возможность корректировки условий соглашения? — прошептал, пока большой палец скользил по скуле Хёнджина. — Останься на ночь. Утром мы сможем возобновить переговоры. И, возможно, ты изменишь своё мнение.              Хёнджин часто заморгал, силясь осмыслить услышанное. Он не понял — не сразу, не полностью.       — Это выходит за рамки деловой этики, — с трудом выдавил, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Я не намерен задерживаться здесь. И уж тем более не собираюсь обсуждать детали сделки после… подобного!       Он вскочил, ринулся к двери, но Минхо вновь заговорил:       — Кстати, Хван, — Хёнджин замер, предчувствуя удар. — Вам известно, что контрольный пакет акций «Kind.Lu» теперь принадлежит нам? — Минхо начал перечислять компании, некогда составлявших конкуренцию, бывших партнёров, клиентов… — А «designOne»? «High»? И все их кредиторские обязательства заодно, — улыбка становится всё шире. — Идти некуда, да и незачем. Так что советую хорошо взвесить все «за» и «против».              Хёнджин стоял на месте, потому что они уже владели им. Купили, лишив всякого манёвра.       — Вы сейчас… серьёзно? — прохрипел, разворачиваясь.       Минхо развёл руками.       — Считай, тебе повезло, — сказал, а после добил: — За красивые глазки могу уступить.       И новое осознание ударило с такой силой, что дыхание перехватило. Бархатистый смех Феликса наполнен таким наслаждением, что омегу передёрнуло.       — Да, Хёнджин-а, — весело огласил альфа. — Мы тебя купили!              Внутри Хёнджина треснула часть, что ещё сопротивлялась и верила, что выход есть.       Но выхода нет. Изначально не было.              — Это не предложение, — Хёнджин метнул острый взгляд на альфу. — Это шантаж. Нет, даже не шантаж. Это принуждение! — он уставился теперь на Минхо, и в этом взгляде было всё: ненависть, отчаяние, последняя попытка сохранить достоинство.              — Принуждение — это принуждение, Хёнджин, — с удовольствием объясняет Феликс, вновь становясь центром внимания омеги. — А тебе поступило деловое предложение, от которого в силу обстоятельств невозможно отказаться, — он протянул руку, поманил, но омега и шагу навстречу не сделал. — Сам понимаешь — уйдёшь, лучше не станет. А если останешься, то решишь большую часть своих проблем.              — Ну и удовольствие получишь, — поддакнул Минхо, всё больше включаясь в происходящее. — Как говорится, нам несложно, а тебе приятно. Приятно всем, но у тебя есть серьёзная выгода, как ни посмотри.       Тело напряжено, вытянуто по струнке. Хёнджин невольно вспомнил о родительских надеждах, беспокойстве и о том, как они сейчас, вероятно, не спят ночами, мучаясь вопросом: что же будет с их делом и сыном, которому то отошло? Хёнджин — хороший сын, не может подвести семью.       Но и согласиться на такие условия…       Это попросту унизительно. Не так он привык работать, решать проблемы.              Однако сдался. Кивнул, потому что проблемы привык решать и делать это собственными силами.              Феликс вскочил с дивана, с бесцеремонной лёгкостью подхватил омегу, будто тот не весил ничего. «Куда…» — Хёнджин почувствовал, как его существование сводится к этому моменту, к роковому выбору, который и не выбор. Он продал себя. То на то и выходит.       «В спальню, конечно», — ответил Феликс, вынудив омегу закрыть глаза, чтобы хоть на секунду забыть, где он и что происходит.              Матрас прогнулся под весом Феликса, воздух стал густым, насыщенным запахами жжёной карамели, ванили, чего-то сладкого и обжигающего, что заставляло кожу гореть, а сердце биться так быстро, будто оно вот-вот разорвётся. Лопнет непременно. Хёнджин попытался отвести взгляд от обнажённой груди Феликса, от того, как тот двигается, не стесняясь показывая себя. Но дверь снова открылась, и в комнату вошёл Минхо неторопливым шагом, имея всё время мира.              Альфа остановился у кровати, пальцы принялись расстёгивать рубашку, пуговица за пуговицей, и каждый шорох сводил брови Хёнджина ближе друг к другу.              — Мы… — голос дрогнул, когда Хёнджин попытался отодвинуться, оттолкнуть от себя засыпающего поцелуями Феликса. — Прям… втроём?              Минхо кивнул с видом, будто этот момент — само собой разумеющееся.              — Да.              Феликс не ждал, жадно прижался губами к шее Хёнджина, целовали так, будто их обладатель имел полное право на это, будто омега давно принадлежал ему и не было никаких границ. Дрожь, мелкая и неприятная, не оставляла Хёнджина, не готового к происходящему и грядущему. Тем более к двоим сразу — слышал, конечно, что братья неразлучны, видел, как те на всех встречах, на всех интервью и ужинах вместе. Но не в постели же! Однако поздно, слишком поздно, чтобы отказаться, слишком поздно, чтобы уйти. Не выпутаться уже.              Хёнджин попытался дистанцироваться в момент, когда Минхо оттянул Феликса за плечо. Младший нередко терял чувство меры и границы, поэтому приходилось напоминать о них. И постоянно забывал, что Хёнджин — не игрушка, с которой можно делать что угодно, не удосужившись спросить разрешения, не объяснившись ни словом.              — Потише, — попросил Минхо, сжимая плечо альфы. — Не пугай его, без того нервничает. Из-за тебя он явно всё неправильно понял. И базовое уважение никто не отменял.              Феликс дал немного пространства, но этого недостаточно. Его взгляд оставался жадным, ведь омега теперь его и не сможет отказаться. Не сможет уйти, не станет сопротивляться, ведь уже согласился. Хёнджин отлично считывал каждую мысль и не мог расслабиться.       Минхо сел на край кровати, и омеге стоило последних усилий не смотреть на обнажённый торс. Берут всем, чем могут, паршивцы!       — Феликс — альфа, но рецессивный, — просветил Минхо, стараясь поскорее закончить с обязательным отступлением. — Не то чтобы это что-то объясняло, но предпочтения у него специфические.              Хёнджин скромно присел на свободный, противоположный край кровати. Авось и забудут о его присутствии, как-нибудь сами разберутся, вдвоём что-нибудь вычудят — могут же. Не просто же так неразлучны? Хёнджин не отказался бы от более детального и здравого объяснения, был бы не против послушать, чтобы понять, что ждёт впереди, но Феликс импульсивностью не оставил и шанса. Феликс всегда и везде вёл себя как невесть кто, выглядел как омега, а его феромоны настолько слабые, что почти незаметные, как и запах. По крайней мере, если с ним не контактировать и не выводить на эмоции — игнорировать можно, терпимо.       Рецессивный? Определённо.       — Мы не будем вдвоём в тебя входить, расслабься, — продолжил Минхо, и Хёнджин на мгновение испытал не только жгучий стыд, но и непомерное облегчение. — Только я.              Мурашками всё же пробрало.       Но это просто секс. Просто сделка, способ спасти компанию, улучшить финансовое положение. Это выгода, Хёнджин не жертва, а умелый манипулятор! Разве что пока что не может свыкнуться и отпустить бессмысленные эмоции.              — А Феликс с радостью примет тебя, — добавил Минхо. — У тебя же нет каких-то предубеждений? Принципы, вера? Не против трахнуть альфу?              Хёнджин покосился на Феликса полным недоверия взглядом. И к этому он тоже не готов. Не самый плохой расклад, но сомнительный. Феликс действительно при желании сойдёт за омегу, его движения мягкие, взгляд доверчивый и открытый — он без зазрений совести позволяет себе быть уязвимым.       «Сам разденешься или помочь?» — и не понять, насмехается Минхо или растрогался на очередной широкий жест. Если что и предстоит — следует делать правильно, по-деловому, без лишних чувств и касаний. Хёнджин выбирает раздеться самостоятельно и почти успешно делает это, разве что на белье замешкал. Он не девственник, в жизни пробовал всякое. Но войти в альфу, даже если тот выглядит как омега… Это было не просто незнакомо — это странно, это выглядело опасно и заставляло нервничать.       Хёнджин забрался на какую-то слишком холодную простынь и пожаловаться не успел, как Феликс придавил своим горячим, тяжёлым телом, от которого исходил концентрированный запах карамели, смешанный с опьяняющим, обволакивающим разум мускусом возбуждения. Член Хёнджина дёрнулся, реагируя на давление, на жар, исходящий от тела альфы, и немного на тёплое дыхание, которое следом обожгло шею. Влажные и дрожащие от сдерживаемого нетерпения губы Феликса касались кожи, поцелуи перебивали только короткие, хриплые вдохи, полные нужды.       «Тебе не нужно бояться, — заверил Феликс, и этот пропитанный низменной похотью голос напряг омегу до предела, пускай альфа и отстранился, — я позволю тебе взять меня, как ты хочешь».              Руки Минхо впились в бёдра омеги, оставляя следы, которые завтра превратятся в синяки. Он притянул Хёнджина к своей твёрдой эрекции, давая ощутить пульсации сквозь слои одежды. Пальцы скользнули по изгибу ягодиц, нырнули между, размазывая скопившуюся липкую смазку. «Ты мокрый», — констатировал альфа, и звук, который последовал за этими словами, вышел совсем уж мокрым и непристойным, вынудил Хёнджина зажмуриться. Пальцы вошли глубже, и вот омега уже закусил губу. Бёдра забравшегося поверх Феликса двинулись вперёд, прижимая эрекцию к животу Хёнджина. Пальцы альфы слегка дрожали, пока очерчивали линию подбородка, запрокидывая лицо омеги вверх, заставляя смотреть в потемневшие глаза, зрачки которых поглотили радужку.       Хёнджин не уверен, хочет ли этого. Он хочет домой. Слишком много альф. Слишком много тел, рук, лапающих тело, а феромоны давно вызывали головокружение и вот-вот, несомненно, вызовут реальную тошноту. Пальцы, однако, переместились на талию Феликса, останавливая грязные движения.       «Ляг на спину, — Хёнджин не узнал собственный голос — хриплый, полный власти, которой не было места, и, собравшись, упёрся пяткой в пресс Минхо, настойчиво требуя убрать пальцы. — Хочу увидеть, с каким лицом ты будешь кончать от моего члена». Минхо одобрительно рассмеялся и, зная о нежелании младшего упускать инициативу, сам толкнул того на кровать. Феликс завалился на спину, распластавшись по мягкой поверхности, и раздвинул ноги. Язык пробежался по губам, после чего нижняя оказалась совершенно блядски закушена — это выше сил Хёнджина.              Но раньше начнёт — раньше закончит. Так что омега пристроился между ног альфы, поудобнее подтянул к себе. Вид обнажённой, слегка подрагивающей дырочки Феликса послал волну жара прямо от лица к члену, отодвинул сомнения на второй план. Омега сплюнул в ладонь, наспех смазав себя, прежде чем прижать головку и начать наслаждаться тем, как ломается голос альфы на мольбе: «Блядь… пожалуйста…»              Есть что-то невероятно приятное в том, чтобы заставлять конкурентов рыдать, молить о пощаде. Приятно ломать того, кто всегда создавал проблемы. Хёнджин толкается вперёд, ощущая сопротивление — альфа не омега, Феликс был узок, тело сжималось вокруг члена, почти выталкивая обратно. Но Хёнджин вошёл — преодолевать трудности у него в крови. С давлением, насильно, вынуждая альфу шипеть и сжимать простыни. Сделал это, наслаждаясь каждым сантиметром становящегося податливым телом конкурента.       Знает ли об этом пресса? А родители этих двоих? Мысли мешались с ощущениями, тело действовало отдельно от разума, двигаясь внутри Феликса, методично заставляя корчиться, стонать, в перерывах моля о большем.       Если так подумать, это можно использовать. Возможно, придётся несколько раз повторить, втираясь в доверие… Но с этим знанием определённо можно продвинуться!       Минхо не дал Хёнджину времени насладиться открытием, пальцы вновь проникли внутрь, и омега, как бы сам не хотел, непроизвольно насаживался. «Смотри на него, — прорычал альфа, прикусывая ушную раковину, когда Хёнджин попытался обернуться. — Ты такой мокрый. Столько динамил, а сейчас бесстыдно течёшь».       — Он, блядь, сам напрашивается, — громче заметил Минхо, глянув на Феликса, который сейчас не в силах пожалеть и оценить глубину досады.       Да и всё равно тот никогда не считал, что ухаживания — пустая трата времени.       — Ну так войди, — тяжело дыша, пробормотал Феликс и замер, когда Хёнджин почти выскользнул из него. — А то ни себе, ни другим.              Хёнджин попытался протестовать, ведь когда член альфы оказался так близко, уже упирался, гордость внутри расшевелилась и следом растолкала самоуважение. Но с губ слетел лишь вскрик — пальцы Минхо сжали сосок. Поздно идти на попятную. Альфа вошёл одним толчком целиком, растягивая слишком долго упиравшегося омегу. Может, если бы Хёнджин не ерепенился, вышло бы иначе. Но Минхо слишком долго ждал. Зрение омеги на секунду померкло от вспышки боли, ноги задрожали. Жжение вышло ощутимым, несмотря на попытку растянуть и смазку, стекающую по бёдрам. Смазка предательски облегчала проникновение, но Минхо не был нежным, как и не был терпеливым. Требовательный собственник, как подобает альфам, он стал ярким контрастом после Феликса.       Хёнджин ненавидит быть омегой: тело всегда предаёт, подыгрывает альфам, живя своей жизнью, когда разум кричит «нет».       Минхо двинулся, и Хёнджин невольно погрузился в Феликса, отчего тот вновь тесно обхватил, сжался и выпустил рваный стон. Феликс задыхался, выгибался в спине, пока Хёнджин вбивался в него глубже, чем ожидал и планировал, вдобавок будучи слишком близко — почти лёжа сверху. Хёнджин старался держать деловую дистанцию, но нашёл для себя нечто невероятно притягательное в наблюдении за губами альфы, как те кривятся, ресницы подрагивают. Толчки Минхо были безжалостными, каждое движение бёдер всё сильнее вдавливало Хёнджина в Феликса, который теперь перешёл на скулёж.       «Он уже близко, — прошептал Минхо, сжимая волосы Хёнджина и дёргая его голову назад. — Такой жалкий альфа. Нравится?»              Он навалился, окончательно впечатав омегу в брата. Хёнджин не смел отрицать симпатии, он превратил альфу в нечто подобное омеге, в дрожащее, сверхчувствительное чудовище, которое, кажется, полностью в его власти. Возбуждение скручивалось внизу живота, трение Феликса, ощущение Минхо внутри, густой аромат мускуса, кедра и карамели в воздухе — это сводило с ума. Бёдра принимали чужой ритм, омега входил глубокими, неровными толчками, пока альфа под ним стонал громче и соблазнительнее. Минхо тяжёлый, его рельефное тело выжимало воздух из лёгких и норовило раздавить, пока он старался проникнуть глубже прежнего. Рычание вибрировало по позвоночнику Хёнджина, подталкивая к краю.       Из горла Феликса вырвался сдавленный крик, струи спермы разлетелись по животу и груди, его и омеги. То, как он сжался вокруг члена, подтолкнуло Хёнджина. Зрение начало бледнеть, покуда удовольствие разрывало на части. Он едва осознавал происходящее, заполняя Феликса, ощущая, как тот содрогается и впивается ногтями в плечи.              Минхо не дал перевести дыхание, продолжал брать из положения максимум, отбивать вложения, вынуждая Хёнджина задыхаться и держаться из последних сил. Когда темп стал рваным и резким, а зубы альфы впивались в плечо в очередном укусе, Хёнджин завалился на Феликса, который оказался вовсе не против. Омега неразборчиво выругался, прежде чем бёдра альфы в последний раз ударились о ягодицы, а узел начал набухать. Ощущение было невыносимым, грязным и обжигающим, Хёнджин вынужденно плавился, зажатый между весом альф. Феликс вдобавок обхватил руками, прихватив хёна, и не собирался отпускать.              

• • • • •

                    Утро просочилось в комнату сквозь шторы, позволяя различить очертания тел, сплетённых в беспокойном объятии. Хёнджин проснулся первым, отказываясь расслабляться даже во сне в ожидании следующего подвоха. Он закрыл глаза, измученный, и на свежую голову возненавидел, как оба альфы совершенно бессовестно вслух всё решили за него. Раунды продолжались один за другим, ведь долгов полно, а ночь длинная. Ночь вышла слишком длинной, Хёнджин не знает, какие силы благодарить за то, что пережил её. Спина упиралась в твёрдую грудь Минхо, а впереди, прижавшись всем телом, спал Феликс, чьи губы очаровательным образом слегка приоткрыты. Обманчивую внешность развеивала рука на талии, которая не отпускала всю ночь, будто альфа боялся, что должник исчезнет, если ослабить хватку. Тепло тел альф обволакивало, излишне навязчивое и чрезмерно реальное — вдруг Хёнджин почувствовал, как по коже пробежала дрожь осознания, где он находится, с кем и что же произошло прошлой ночью. Тело ныло, напоминая о каждом прикосновении, укусе и толчке, боль эта смешивалась со странной, неприятной нежностью, от которой хотелось сбежать, как и от альф, от воспоминаний, с ними связанных.              Омега попытался выскользнуть, медленно и осторожно приподнимая руку Феликса, стараясь не разбудить. И когда пальцы альфы на секунду сжали крепче, прежде чем расслабиться, душа едва не покинула тело омеги. Хёнджин задержал дыхание, сердце остановилось и прислушалось.       Почти освободился, но голос разорвал тишину, подозрительно бодрый для только что проснувшегося человека:              — Я думал, не сможешь с утра ходить, а ты вон какой живучий.              Хёнджин ссутулился, пальцы впились в край одеяла, которое уже успел натянуть на себя, скрывая тело по самую шею, как будто это могло защитить. Он не обернулся, взгляд Минхо буравил его спину, и это заставляло кожу гореть.       Он должен уйти. Сейчас. Прямо сейчас.       Но ноги, как и всё тело, не слушались, давая повод возненавидеть себя за очередную слабость. Старательно преодолевая невидимое сопротивление, Хёнджин развернулся, встретился с насмешливым, полным удовлетворения взглядом, что вывело из себя больше всего.              — Какого чёрта ты в меня кончил? — голос прозвучал резче, чем он хотел, но как тут сдержаться? Слова рвались наружу. — Несколько раз. Я не озабоченный, не планировал секс, так что ничем не закинулся.              Минхо приподнялся на локте и искривил губы в ленивой полуулыбке, так что Хёнджин начал медленно сжимать кулаки.              — Вот ведь, я аж проснулся сразу, — сонно пожаловался альфа. — Почему ты такой громкий?              Он потянулся к Хёнджину, устроил руку на плече омеги, и тот с небывалым усилием подавил порыв отстраниться. Минхо не спешил, скользнул пальцами вниз, обнимая Хёнджина за талию, притягивая обратно к себе, на подушки, и тот больше не смог сопротивляться. Не из-за силы, нет, виной всему проклятое тепло, которое снова обволокло, и приятный запах Минхо, смешанный с карамельными нотками Феликса, который теперь тоже начал просыпаться, ворочаясь и цепляясь, не отпуская омегу даже во сне.              — Феликс оставит тебе метку, — Минхо поставил перед фактом совершенно буднично, коснувшись губами уха Хёнджина, пустив табун мурашек по спине. — А с меня, получается, наследник.              Омегу пробрало до костей. Он неуклюже, но резво отодвинулся, вырвавшись из объятий Минхо, отпинал от себя глубоко спящего Феликса и теперь сидел почти у изголовья, сжавшись.              — О чём ты, блядь, говоришь? — тон подлетел, но в этот раз он простил себе маленькую слабость — устал быть сильным. — Что за херню несёшь?              Минхо не торопился с ответом, собственнически положил руку на ногу съёжившегося Хёнджина и начал медленно, но с чувством её наглаживать. Хотел успокоить, но на деле только усиливал раздражение.              — Зачем останавливаться на малом, когда можно получить всё? — его голос был слишком спокойным, полным здравой расчётливости, и это пугало Хёнджина больше, чем если бы Минхо кричал. — Мы поглотим вашу «Hwang Industries», ты, по сути, сохранишь своё место, долги спишутся — и прекрасно. А что насчёт детей… — он пожал плечами и продолжил пальцами выводить узоры на коже омеги. — Ну так уж вышло. Укусить Феликс может, а зачать ребёнка — нет. Слушал меня? Я говорил, что он рецессивный. Так что пока у нас такой расклад.              Хёнджин начал подниматься, чтобы с гордым видом, пускай и нагишом, покинуть ситуацию, но Минхо ухватил за щиколотку и потянул, давая понять, что сопротивляться бессмысленно. И хуже стало, когда Феликс, всё ещё полусонный, повернулся к ним. Его рука вновь нашла талию омеги и обняла.       Теперь Хёнджин там, с чего начал, вновь зажат между двумя альфами. Тело неизбежно отказывалось от сопротивления, покуда окружает такое тепло, такая близость.              — С чего ты решил, что это была не одноразовая акция? — сквозь зубы спросил, намереваясь пресечь поползновения.              Пальцы робко коснулись лица Феликса, красивых, умиротворённых черт.              — Всего лишь предложение, от которого невозможно отказаться, — пропел Минхо, ведь речь о само собой разумеющемся.       Губы альфы коснулись затылка Хёнджина, и тот почувствовал, как веки тяжелеют, а мышцы начинают расслабляться, несмотря на все внутренние протесты.