Право.

Гоголь стоял напротив сортира. Два пальца, средний и указательный, уже шарились во рту, будто собираясь прорваться в глотку. Секунда и вот, ещё одна небольшая порция овсяной каши с завтрака покинула желудок. Глаза невольно слезились, но плакать не выходило. Этого всё ещё мало, этого слишком мало. В голове было до неправильного тихо. Людей тоже слышно не было, словно сейчас и не перемена вовсе. Хотя, может спасло то, что Гоголь ушёл в чуть менее посещаемое учениками крыло? Но всё равно, душит. От этой тишины как будто можно оглохнуть. Слышно только всхлипы и неспокойную воду, в которую снова отправилась горстка каши. Сердце колотится. Страшно. Но Гоголь даже не понимал, почему ему страшно или почему может быть страшно. Хочется просто закрыться где-нибудь и плакать, пока не случится обезвоживание организма. Хочется сгнить, хочется сдохнуть, хочется вместо каши выблевать желудок. Какая же мерзость, боже. Так почему больше двух-трёх слёз никогда не идёт? Это же просто нечестно, абсолютно нечестно. В горле всегда чем-то немым застревает крик, а из головы не выходит образ зарёванного лица. Но обиднее всего становится на моментах, где несмотря на долгожданность подступающих слёз Гоголь всё равно пытается их унимать: трёт глаза, жмурится, любыми другими способами не даёт получить себе освобождение от груза эмоций. Как же тошно.

Тошно. Тошно. Тошно. Тошно. Тошно. Тошно. Тошно. Тошно. Тошно. Тошно. Тошно. Тошно. Тошно. Тошно. Тошно.

Всё. Были вырваны уже даже остатки бутерброда, съеденного дома перед школой. Желудок явно опустел до предела. Руки тряслись как не в себя, ноги подкашивались. Гоголю однозначно хотелось бы выдать шутку, как же круто его некто, условно Сигма, поимел, но... Нет. На самом деле не хотелось. Это просто навязчивая мысль. Гоголю не должно быть достаточно хорошо, чтобы так шутить. Гоголь смыл всю рвоту и наконец вышел из кабинки. Он тут же пошёл к раковинам. Только сейчас он вспомнил о том, что нужно спешить, но всё равно – ходить с испачканными руками или даже просто заплаканными глазами не хотелось. Надо помыть руки, умыться, привести себя в порядок, чтобы лишних вопросов ни у кого не возникало. Хм. Почему нет синяков под глазами? Или всё-таки есть? Как понять? Хочется верить, что они есть или хотя бы должны быть, но на самом деле это не так. Но почему? Гоголь же так плохо спит, никогда не высыпается, вечно устаёт. Так где же его награда в таком случае? Где его право жаловаться? Где его право быть разочарованным в себе, своём сне и этом мире? Почему ничего из этого у него нет? Это нечестно. Этого мало. – Эй, Коля! Знакомый голос заставил Гоголя тут же одёрнуть себя от жалких мыслей. Благо он уже успел ранее всё, что хотел, и сейчас просто пинал балду. – Я тебя обыскался уже. Ты там скоро? – Сигма явно был раздражён тем, что ему пришлось идти чуть ли не в другой конец школы ради какого-то там Гоголя. – Сейчас, секундочку, мой сладкий. – Гоголь отправил Сигме через отражение воздушный поцелуйчик и стал снова показушно умываться. – Ой-ой, кто бы говорил... – Сигма сделал обиженное личико, аля цундере, и отвернулся. – Это ты меня сейчас тоже "сладким" назвал? – Гоголь выключил кран, стёр с лица воду рукавом и с улыбкой повернулся к Сигме. – Именно. – Сигма кивнул. – Ты закончил наконец, да? Тогда пошли, звонок уже вот-вот будет. – Да какая разница? Скажем, что завтракали долго. – Мы долго завтракаем уже недели две подряд. – Но нам же всё равно верят. – Гоголь подошёл к Сигме и взял его за руку. – Не нам, а мне. Не путай. Сигма как обычно держал недовольный вид, лишь бы особо не показывать слабину в виде отсутствия ярости. Гоголь в который уже раз убедился, насколько же они различны. Сигма так похож на живого человека... Ну и ладно. Опять помусолить одни и те же псевдо-философские мысли можно и позже. Сигма всё-таки выглядит даже симпатичнее, когда строит из себя невесть что. Надо успеть налюбоваться. Милашка. И зачем надо врать при разговоре с самим собой, Гоголь? – Конечно-конечно, всё тебе, Сигмуль, особенно чужое доверие. – Идём уже. – Как пожелаешь, солнце. Горло болит жутко. И как только Гоголь вообще сумел его расцарапать? От этих мыслей некомфортно. Почему он сейчас об этом думает? Снова голова кругом идёт, как будто он всё ещё находится в той кабинке, а не за ручку с Сигмой идёт на алгебру. Стыдно. Или нет? Непонятное чувство, очень смешанное. Хотелось бы об этом подумать возможно, но Гоголь ведь и так делал это раньше, он знает всё наперёд, наизусть. И от этого стыдно намного, намного больше. Он тратит своё время, иногда чужое, иногда тратит время слушающих его людей из его же головы. Или может он этих людей придумал буквально только что? Разве он при общении с собой не использовал просто образ опустошённой толпы или хотя бы камеры? Значит чувство стыда Гоголь не испытывал и не испытывает? Он просто врёт? Снова? Да, снова. От этого снова тошно и от этого снова хочется блевать. Живот крутит, руки всё ещё трясутся. Или Гоголю всё-таки кажется, что они трясутся? Это невыносимо. Невыносимые мысли. Лучше бы их не существовало. Или по-другому – лучше бы не существовало в первую очередь Гоголя, только потом можно убрать остатки его мыслей. Он так сильно не хочет больше их терпеть. – Коль, – Сигма покрепче сжал руку Гоголя в своей. – А ты ведь ничего плохого не делаешь? – Плохого? А что плохого я могу делать например? – Гоголь состроил свою самую задумчивую мордашку из коллекции "Переигрываем". – Поедание детей за "плохое" считается? – В твоём случае нет, но я не об этом всё-таки. – Сигма выглядел как-то неловко. Медленно говорил, при любой возможности отправлял взгляд изучать пол, будто собирался спросить что-то абсолютно неприличное или из ряда вон. – Я имею ввиду.. Для себя. Ты делаешь что-то плохое для себя? Нечто внутри треснуло. На месте сердца в секунду появилась чёрная дыра, желающая поглотить в себя все органы, оставив Гоголя абсолютно без ощущения собственного тела. Снова неприятно, слова плохо. Врать ведь не тяжело, совсем, но даже сам вопрос тревожит, выбивает из колеи. Делает ли Гоголь что-то плохое для себя? Однозначно да. Он делает это намеренно. Ему стыдно, но он правда этого хочет. Он не хочет меняться, не хочет от этого избавляться. Он хочет и дальше продолжать делать себе плохо. Чем ему хуже, тем ему лучше. Как будто так и должно быть. Ему должно быть плохо. А иначе имеет ли он право? Имеет ли право грустить из-за ран на руке, если знает, что в любой момент мог и может остановиться? Имеет ли право говорить, что чувствует себя не хорошо, если находится в состоянии улыбаться? Имеет ли право не желать жить, если у него слишком мало симптомов разных психических расстройств? Имеет ли Гоголь вообще право на проблемы, если они у него не достаточно тяжёлые? – Ты серьёзно, Сигмуль? Нет конечно. Что за вопросы такие? – Гоголь легонько пихнул Сигму в плечо. – А хотя не. На самом деле, по секрету говорю, у меня дипрешн в ноль лет, я режу вены, пью таблетки Феликса и у меня несчастная любовь к главному герою Цикад. Вот в чём правда и вся моя грешная суть. Веришь? – А ведь это в какой-то мере близко к истине. Особенно в плане отношения к Кейти. – Верю, даже не сомневаюсь. – Сигма улыбнулся. Вдруг, звонок, пришлось бежать. Они снова пришли на урок с опозданием, и Сигме снова пришлось их отмазывать. Конечно же учительница без особых проблем пропустила старосту и его дружка в кабинет, и они заняли свои привычные места. Урок прошёл ни о чём. И следующий тоже. И следующий. И следующий. И так вплоть до последнего. Всё ни о чём. Все уроки Гоголь просто просидел, раз за разом прогоняя в мыслях одну и ту же информацию, всё время отвлекаясь на любую фигню и так и не открывая в своих размышлениях что-то новое. Единственное "достижение" – после рассуждений о потенциальном абсолютном одиночестве, Гоголя вырвало желчью. Благо, что он хоть до раковины добраться успел, уже радует.

***

– Лю тя, няшк. – Гоголь на прощание чмокнул Сигму в лоб. И, слушая прекрасные звуки Сигминых смешков, повернул в нужную ему сторону. Улыбка даже как-то слишком быстро пропала с лица, как только на глаза перестала попадаться любимая двухцветная головушка. Странно, лживо. Но как будто уже так плевать. Хочется просто попасть наконец домой. До чего же это был бессмысленный день. Он был слишком никакой. Вот бы он просто поскорее закончился.