Мальчик в Девочке

Первые дни после поцелуя стали для Бэкхёна не просто испытанием — они стали проверкой его способности дышать под водой, не захлебнувшись. Каждое утро начиналось с одного и того же ритуала. Он заходил в столовую, делал глубокий вдох, натягивал на лицо выражение «я здесь случайно и вообще меня не существует» — и чувствовал, как воздух вокруг сгущается до состояния киселя. Он будто ждал, когда с неба упадёт бомба. И бомба эта, рыжая, с эльфийскими ушами, сидела за своим столом и смотрела на него так, что хотелось не провалиться сквозь землю — хотелось стать ею. Стать частью этого пола, исчезнуть в молекулярной решетке, лишь бы не видеть этот взгляд. Чанёль сидел с Кёнсу и парой спортсменов, но его знаменитая улыбка отсутствовала. Он не жестикулировал, не рассказывал историй, не заражал окружающих своей неизменной, чуть дурацкой энергией. Он просто смотрел на Бэкхи, когда та проходила мимо. Это был не взгляд охотника. Это был взгляд человека, который всю ночь прокручивал в голове одну и ту же сцену — и до сих пор не мог понять, приснилась она ему или случилась на самом деле. Тяжёлый. Вопрошающий. Полный недоумённой надежды, которая, как сорная трава, прорастала сквозь бетон его привычной уверенности. Он не подойдёт, — внушал себе Бэкхён, чувствуя, как подпрыгивает сердце при каждом шаге в опасной близости от того стола. — Он не заговорит со мной. Ему нужно осмыслить. Переварить. Он президент студсовета, а не подросток с гормонами. Он возьмёт паузу. Но Чанёль не брал паузу. Он просто смотрел. Словно пытался заново разгадать её — не как загадку, а как уравнение, в котором накануне вечером вдруг проявился новый, неизвестный ранее икс. Миён, разумеется, учуяла этот «икс» за километр. Её ноздри раздувались, как у ищейки, натасканной на скандалы. — О боги, — прошипела она, хватая Бэкхи за рукав с такой силой, что пуговица на груди жалобно пискнула. — Что происходит? Он смотрит на тебя так, будто ты призрак, который явился к нему ночью и спел серенаду под аккомпанемент аквариумных рыбок! А ты… — она впилась взглядом в её щёки, — ты вся красная! Бэкхи-онни, у тебя уши горят! Что случилось между вами?! — Ничего, — выпалила Бэкхи с такой скоростью, что это прозвучало как «я-только-что-съела-лимон-и-пытаюсь-это-скрыть». — «Ничего» у нас так не выглядит, — Миён прищурилась с видом прокурора, дорвавшегося до правды. — «Ничего» не заставляет Пак Чанёля смотреть на девушку, как на единственный источник пресной воды в пустыне Сахара. Вы… — она сделала драматическую паузу, — вы признались друг другу в любви? Целовались⁈ Бэкхи поперхнулась соком. Прямое попадание. Снаряд калибра «интуиция-миллион» пробил броню. — Нет! — её голос предательски сорвался на октаву ниже, туда, где обитал настоящий Бэкхён, запертый в подвале этого спектакля. Бэкхи судорожно прочистила горло, заставляя звук вернуться на положенную высоту. — Конечно, нет. Мы просто… поговорили. Просто поговорили. Без слов. Губами. Да, Миён, это называется «диалог на языке, который не преподают в «Халсионе». — Поговорили, — скептически протянула Миён, и в её голосе зазвенела обида упущенной сенсации. — Ну ладно. Храни свои секреты в шкатулке с двойным дном. Но предупреждаю: сплетни уже идут косяком. Говорят, вы с Сехуном разругались в пух и прах из-за Чанёля. Говорят, Сехун в бешенстве и ищет с Чанёлем встречи в тёмном углу. А о тебе, — Миён театрально закатила глаза, — «бедняжка, мечется между двумя самыми видными парнями школы, как заяц между волком и охотником»! Абсурдность ситуации достигла новых, ранее не изведанных высот. Бэкхён, сам того не желая, оказался в центре любовного треугольника, который существовал только в воспалённых фантазиях школьного чата. С одной стороны — Сехун, его верный друг и соратник, играющий роль ревнивого поклонника с убедительностью номинанта на «Оскар». С другой — Чанёль, влюблённый в идеально отретушированную фотографию, даже не подозревающий, что оригинал давно уничтожен. А посередине — он сам. Бён Бэкхён. Абсолютно, катастрофически, безнадёжно сбитый с толку парень, который только начинал понимать: его чувства к Чанёлю — это не ошибка, не глюк системы, не побочный эффект круглосуточной лжи. Это был самый настоящий, самый некстати случившийся, самый невозможный сценарий. Чувства, у которых не было будущего, потому что у них не было даже настоящего. Только вчерашний вечер, застывший под веками, как муха в янтаре.

***

На одном из совместных уроков Чанёль, раздавая материалы, «случайно» положил её лист последним. Задержался на секунду дольше необходимого — ровно настолько, чтобы успеть заметить, как дрогнули пальцы Бэкхи. — Всё в порядке? — тихо спросил он, и его голос, предназначенный только для неё, прозвучал в гулкой тишине класса как выстрел. Бэкхён кивнул. Смотреть на Чанёля было невыносимо — потому что вблизи, вот так, на расстоянии выдоха, становилось невозможно контролировать дыхание. Он уставился в тетрадь, на только что написанные строчки, и понял, что не помнит ни одного слова из того, что писал. Пальцы Чанёля замерли в миллиметре от её руки. Не коснулись. Отступили. — Хорошо, — выдохнул он так тихо, что Бэкхён скорее угадал это слово. — Это главное. Он отошёл. Бэкхён выдохнул. Это главное, — эхом отдалось в голове. — Твоё «в порядке» — главное. Твоя ложь — главное. Твоя маска, которую ты носишь с утра до ночи — главное. А он стоит рядом и даже не подозревает, что в этом «в порядке» — половина ада. Ручка в его пальцах хрустнула. Бэкхён разжал ладонь и уставился на вмятины, оставшиеся на ней.

***

После уроков Сехун, продолжил своё шоу. Он подошёл к её шкафчику с движением профессионального бездельника, засунув руки в карманы и покачиваясь с пятки на носок. Со стороны — классический «плохой парень» снисходит до разговора со «скромной отличницей». Только Бэкхён видел напряжение в его плечах и то, как его глаза скользят по периметру, сканируя угрозы. — Пошли, провожу тебя, — бросил Сехун достаточно громко, чтобы ближайшие шкафчики услышали. — Не хочу, чтобы какие-то рыжие неприятности опять тебя до слёз доводили. «Рыжие неприятности» возникли из-за угла с точностью появления джинна из бутылки — как будто только и ждали реплики. Чанёль замер. Его лицо, ещё секунду назад расслабленное после разговора с Кёнсу, окаменело. Он перевёл взгляд с Сехуна на Бэкхи — и обратно. Между ними, в узком коридоре первого этажа, воздух заискрился с такой силой, что, казалось, сейчас раздастся сигнал с пожарной тревоги. — Проблемы, Бэкхи-сси? — спросил Чанёль. В его голосе прозвучала та самая, едва уловимая угроза, которую Бэкхён слышал только раз — когда на собрании студсовета обсуждали историю с буллингом младшеклассника. Тогда Чанёль говорил точно таким же тоном: спокойным, ровным и абсолютно стальным. Сехун ухмыльнулся. Ухмылка была ленивой, почти скучающей — и от этого ещё более провокационной. — А что, президент студсовета теперь личные дела учеников курирует? — он сделал паузу, давая словам впитаться. — Или только дела Бэкхи? Чанёль не ответил. Он просто смотрел — на Сехуна, на его руку, слишком близко висящую возле плеча Бэкхи, на его наглую, бросающую вызов позу. В этом взгляде не было обычной открытости. Там была глухая, плотная стена собственничества, которую Чанёль даже не пытался скрыть. Бэкхён почувствовал, как его тошнит. — Всё хорошо, — поспешно сказала Бэкхи, хватая Сехуна за рукав с такой силой, что ткань жалобно скрипнула. — Пойдём, Сехун. Она почти физически оттащила его от поля боя, чувствуя, как спину прожигает взгляд Чанёля. Тяжёлый. Невозможный. Полный вопросов, на которые у неё не было ответов. — Ты охренел? — прошипел Бэкхён, когда они завернули за угол и влетели в пустующую лестничную нишу. — На кой чёрт ты его провоцируешь? — На тот, — огрызнулся Сехун, отряхивая смятый рукав, — что ваш роман развивается со скоростью улитки на транквилизаторах. Вы оба ходите кругами, смотрите друг на друга щенячьими глазами, и никто не решается сделать следующий шаг. Я просто… ускоряю процесс. — Процесс чего? Моего разоблачения? — Процесса осознания, — отрезал Сехун. — Для него. Чтобы он перестал видеть в тебе загадочную принцессу и начал видеть человека. Который, между прочим, — он ткнул пальцем Бэкхёну в грудь, — имеет право на чувства, даже если эти чувства — сплошное нарушение техники безопасности. Бэкхён закрыл глаза. Прислонился затылком к холодной стене. — Ты играешь с огнём, Сехун-а. — А ты, — тихо ответил Сехун, — уже сгорел. Я просто пытаюсь сделать так, чтобы в этом пожаре выжили оба.

***

Бэкхён вернулся в блок, надеясь на несколько часов тишины — Миён говорила, что пойдет на дополнительные занятия. Он уже снял пиджак, заходя в общую гостиную, и ослабил бант, когда увидел её. Чжухён сидела на диване, как статуя командующего на руинах завоеванного города. Нога закинута на ногу, в пальцах — дорогой журнал, который она явно не читала. Идеальный макияж, идеальная осанка, идеально рассчитанное выражение лица: ни угрозы, ни приглашения. Просто факт присутствия. Она ждала. — Бэкхи-сси, — её голос был ровным, почти ласковым. — Проходите, не стойте в дверях. Я как раз думала о вас. О, великолепно, — пронеслось в голове у Бэкхёна. — Вампирша наконец решила перекусить. Надеюсь, у меня ещё осталась чесночная настойка в чемодане. Хотя против этой женщины, кажется, даже чеснок бессилен. — Чжухён-сси, — кивнула Бэкхи, делая шаг в комнату, но не приближаясь. Держать дистанцию. Всегда держать дистанцию. — Вы, должно быть, устали, — сказала Чжухён. — Не отвечайте. Я знаю, что вы скажете. Бэкхи замерла. — Тогда зачем вы спрашиваете? — Чтобы вы знали: я вижу, — Чжухён говорила ровно, без нажима. Как констатируют факт, не требующий доказательств. — Не всё. Но достаточно. Пауза. Она не отводила взгляда. — Я следила за вами. Не потому, что ревную. Ревность — это когда есть за что бороться. А здесь… — она сделала едва заметный жест, — здесь я просто хочу понять. — Что именно? — Вы — неправильная. Слишком правильная, если точнее. Ваша форма сидит идеально, но вы поправляете воротник как человек, который к нему не привык. Вы киваете на сплетни, но никогда не добавляете своих. Вы улыбаетесь ровно настолько, чтобы не показаться грубой, и ни разу — ни разу — не рассмеялись по-настоящему. Она склонила голову, изучая её лицо, как карту местности, где вот-вот проявится скрытый маршрут. — Знаете, в чём ваша главная ошибка? Бэкхи молчала. — Вы слишком хорошо играете. Идеальная новенькая, идеальная скромница, идеальная загадка. А люди, которые слишком хорошо играют… — Чжухён сделала паузу, давая словам осесть, — они всегда играют кого-то. Не себя. Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой. — Вы хотите меня в чём-то обвинить? — спросила Бэкхи. — Нет, — Чжухён покачала головой. — Обвинять — значит знать наверняка. А я не знаю. И, честно говоря, не хочу знать. Она помолчала. Взгляд скользнул по лицу Бэкхи — не сканирующий, как раньше, а почти задумчивый. — Поздравляю, Бэкхи-сси. Добиться внимания сразу двух таких… выдающихся молодых людей. Должна признать, я недооценила ваши таланты, — её голос стал мягче, тягучее, и от этой внезапной сладости по спине Бэкхёна пробежал холодок. Бэкхён молчал. В этой женщине не было ничего, что можно было бы опровергнуть или оспорить. Она констатировала факты — как метеоролог констатирует приближение шторма. — Но позвольте вопрос, — в её глазах мелькнуло что-то похожее на искреннее, почти профессиональное любопытство. — Это осознанная стратегия? Или… — она сделала паузу, выбирая слово, — стечение обстоятельств? — Я не понимаю, о чём вы. — Понимаете, — отрезала Чжухён, теряя остатки притворной мягкости. Голос стал сухим, деловым, как на допросе. — Прекрасно понимаете. О Сехун, который вдруг из нелюдимого одиночки, презирающего всё школьное общество, превратился в вашу тень. Пак Чанёль, который потерял покой и смотрит на вас так, будто вы — ответ на вопрос, который он всю жизнь боялся задать. И вы — Чхве Бэкхи — тихая, незаметная, идеальная новенькая, которая каким-то чудом оказалась в эпицентре этого землетрясения. Она подалась вперёд. Её голос понизился до шепота — не интимного, а того, каким говорят последние слова перед ударом. — Скажите честно. Это игра? Вы охотитесь за ним? Или он — случайная жертва? — Я ни на кого не охочусь, — выдавила Бэкхи. Голос прозвучал твёрже, чем Бэкхён ожидал. Даже он сам удивился этой внезапной, выкованной отчаянием стали. — И Чанёль-сси… — Бэкхи сглотнула. — Он не жертва. — Нет? — бровь Чжухён изогнулась. — Тогда кто же? Жертва вы? Пауза. Тишина в комнате стала вязкой, как патока. — Потому что со стороны, Бэкхи-сси, именно так это и выглядит. — Чжухён говорила теперь тихо, почти устало. — Я не знаю, чего вы боитесь больше, — продолжила Чжухён. — Потерять одного из них? Или что всё-таки придётся с кем-то остаться? Бэкхён почувствовал, как кровь отливает от лица, оставляя после себя только гулкую, звенящую пустоту. — И я очень надеюсь, — голос Чжухён стал тише, и в нём впервые за всё время прозвучало что-то человеческое. Не лед. Не презрение. Усталость. Простая, выматывающая усталость человека, который слишком долго смотрел на чужой праздник жизни из-за стекла, — что если кто-то в этом треугольнике и пострадает, это будете вы. Она встала. Движения были медленными, почти церемониальными. Поправила безупречную юбку. Стряхнула несуществующую пылинку с рукава. — Потому что, если пострадает он… — Чжухён остановилась в дверях своей комнаты. Бросила взгляд через плечо — не победоносный, не злорадный. Только долгий, тяжёлый, как приговор. — Если пострадает Чанёль, я не прощу себе, что не вмешалась раньше. Пауза. — И вам, Бэкхи-сси, тоже не прощу. Дверь закрылась с тихим, не терпящим возражений щелчком. Бэкхён остался стоять посреди гостиной. Его сердце колотилось где-то в горле, выстукивая бешеный, сбитый ритм. Это не предупреждение, — понял он. — Это ультиматум. Она выбрала сторону. И эта сторона, что не удивительно, не моя. Он медленно опустился на диван, всё ещё чувствуя на себе тяжесть её взгляда. Чжухён не угрожала — она была слишком умна для прямых угроз. Она просто расставила фигуры на доске и дала понять, что следит за партией.

***

Чанёль откладывал разговор о том вечере ровно три дня. На четвёртый, когда Бэкхён, выбрав момент, когда столовая опустела, допивал уже третью чашку кофе, пытаясь заглушить нервную дрожь, его настигли. Он не услышал шагов — слишком был погружён в созерцание кофейной гущи на дне чашки, пытаясь разглядеть там ответ на вопрос «почему я до сих пор не сбежал в Гималаи и не стал отшельником». Он просто почувствовал присутствие. Тот самый электрический разряд, который возникал в радиусе трёх метров от рыжей макушки. — Бэкхи-сси. Голос Чанёля звучал ниже обычного. В нём не было привычной, чуть ленивой уверенности — только тихая, выверенная осторожность человека, который боится спугнуть дикое животное. Бэкхён медленно поднял голову. Чанёль стоял напротив. — Можно? — он кивнул на стул напротив. Скажи нет. Скажи, что торопишься. Что у тебя внезапная аллергия на рыжих. Что ты дала обет молчания. Что угодно. — Да, — услышал Бэкхён голос Бэкхи. — Конечно. Чанёль сел. Между ними на столе стояла пустая чашка от кофе и его, Бэкхёна, пустые ладони, которые он почему-то не знал, куда деть. Неловкость, витавшая в воздухе, была почти осязаемой — её можно было резать ножом и намазывать на тост. — Я… — начал он и замолчал, словно слова застряли где-то в горле, не в силах преодолеть последний миллиметр. — Я не знаю, с чего начать. Всю жизнь знал, а сейчас — провал. — Может, не надо начинать? — тихо предложила Бэкхи, вцепившись в чашку, как в спасательный круг. — Может, забудем? — Не могу, — выдохнул Чанёль, и в этом выдохе было столько честности, что у Бэкхёна защемило под ложечкой. — Пытался. Три дня пытался. Думал, если не подходить, если не смотреть — само рассосётся, уляжется, переварится. Знаешь, как бывает: утром просыпаешься, а вчерашняя проблема уже не кажется такой острой. Но эта… — он провёл рукой по своим непокорным кудрям, взлохматив их ещё сильнее. — Эта не острая. Эта хроническая. Пульсирует. И с каждым днём только громче. Бэкхён молчал. Он боялся, что любое слово, любой звук разрушит эту хрупкую паузу, в которой ещё можно было притворяться, что ничего не случилось. — Я не понимаю, что произошло, — продолжил Чанёль, глядя не на неё, а куда-то в столешницу, на застывшие кофейные кольца. — Вернее, понимаю что, но не понимаю почему. Почему ты тогда убежала? Почему теперь смотришь сквозь меня? Я сделал что-то не так? Перешёл черту? — он наконец поднял глаза, и Бэкхён увидел в них не просто вопрос — мольбу. — Скажи мне. Я исправлю. Только… не молчи. Это был момент. Тот самый, о котором пишут в романах и снимают фильмы. Момент, когда можно всё разрушить одним словом — или одним честным взглядом построить нечто новое, пусть и из песка. — Ты не сделал ничего плохого, — сказала Бэкхи, и её голос дрогнул ровно настолько, чтобы прозвучать искренне. — Дело не в тебе. Дело во мне. — В тебе? — Чанёль нахмурился, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх. — Ты больна? У тебя проблемы? Скажи, я помогу. Если бы ты знал, как ты прав. И как ты ошибаешься одновременно. — Нет, — она покачала головой, заставляя себя улыбнуться — той самой улыбкой, которую Мия оттачивала часами. — Всё в порядке. Просто… — пауза. Вдох. Соберись. — В тот вечер я была не готова. Испугалась. Ты застал меня врасплох, и я… я не знала, как реагировать. Вот и убежала. Как трусиха. — Ты не трусиха, — возразил Чанёль с неожиданной горячностью. — Ты — самая смелая девушка, которую я знаю. Если бы. — Дело не в смелости, — тихо ответила Бэкхи. — Дело в… обстоятельствах. В том, что я не могу тебе рассказать. Пока не могу. Может быть, никогда не смогу. Чанёль смотрел на неё долго, очень долго. Его взгляд метался по её лицу — от глаз к губам, от губ к сжатым пальцам на чашке — словно он пытался прочитать между строк, в подтексте, в тех микроскопических движениях мышц, которые выдают ложь. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я подожду. — Чего? — выдохнула Бэкхи. — Того момента, когда ты сможешь. Или захочешь. Или… — он запнулся, — перестанешь бояться, что я отвернусь. Потому что я не отвернусь, Бэкхи. Что бы там ни было. Это было страшнее любого признания. Страшнее, чем если бы он потребовал ответа немедленно, устроил сцену, обвинил. Его терпение, его готовность ждать — это был удар ниже пояса. Потому что это значило, что он действительно… серьёзно. Не увлечение, не игра, не спортивный интерес. — Спасибо, — прошептала Бэкхи, и это слово стоило ей всей оставшейся выдержки. — Мне… мне пора. Бэкхён встал, чувствуя, как в очередной раз дрожат колени. Чанёль не пытался его удержать. Он просто сидел и смотрел, как она уходит — прямая спина, слишком быстрый шаг, сжатые в кулаки руки. У самой двери она остановилась. Обернулась. Чанёль смотрел прямо на Бэкхи. А затем девушка скрылась за углом.

***

В тот же вечер, когда Бэкхён, уже смыв с себя Бэкхи, сидел на полу старого склада, обхватив колени руками, Сехун слушал этот рассказ с непроницаемым лицом. Сигарета в его пальцах давно погасла, превратившись в столбик пепла, который каким-то чудом всё ещё держался. — Значит, он сказал «подожду», — повторил он медленно, будто пробуя эти слова на вкус. — а ты просто ответил ему «спасибо»? — Да. — Боже, — Сехун откинулся на спинку старого дивана и уставился в потолок, покрытый паутиной и многолетней пылью. — Это уже не просто дорама. Это какой-то арт-хаус с открытым финалом, где все умрут, но никто не поймёт от чего. Ты осознаёшь, что только что сделал? — Осознаю, — голос Бэкхёна звучал глухо, безжизненно. — Я дал ему надежду. Надежду на то, чего не существует. На девушку, которой нет. На отношения, которые невозможны. Я — монстр, Сехун-а. — Ты — идиот, — поправил Сехун беззлобно. — Монстры не чувствуют вины. А ты сейчас ею пропитан насквозь, как губка. Вопрос в другом: что ты будешь делать, когда эта надежда станет слишком тяжёлой? Когда он захочет большего, чем «подожду»? Когда начнёт требовать ответов, потому что терпение — оно, знаешь ли, не резиновое? Бэкхён молчал. Он знал ответ, но не мог произнести его вслух. Потому что ответ был: я не знаю. И это «не знаю» пульсировало в висках, отдавало горечью на языке, застывало льдом в желудке. — Ладно, — Сехун, наконец, стряхнул пепел и щелчком отправил окурок в пустую канистру. Звук получился глухой, финальный. — Жить будешь. Страдать будешь. Играть эту бесконечную роль будешь. Но знай: если в какой-то момент ты решишь, что правда стоит того, чтобы рискнуть всем… — он помолчал, глядя на друга с той особенной, редкой серьёзностью, которая появлялась у него лишь в критические моменты. — Я прикрою. Что бы ты ни выбрал. — Даже если я выберу самоубийство? — горько усмехнулся Бэкхён. — Особенно если выберешь самоубийство, — отрезал Сехун. — Потому что это будет твой выбор. Не обстоятельств, не страха, не чувства вины. Твой. А я, знаешь ли, за тобой ещё с той стройки таскаюсь, где ты меня из песка откапывал. Привычка. В тишине склада, пахнущей сыростью и старым железом, эти слова прозвучали как клятва. Бэкхён закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё стоял Чанёль — его сбивчивое дыхание, его сведённые брови, его «я подожду», сказанное с такой безнадёжной надеждой. Что бы ты ни выбрал, — эхом отдавалось в голове.

***

В ту ночь Бэкхён долго не мог уснуть. Он лежал в темноте своей комнаты, глядя в потолок, по которому ползли тени от уличных фонарей. За стеной тихо играла музыка Миён — какая-то старая баллада, которую она крутила, когда готовилась к экзаменам. Из-за двери Чжухён не доносилось ни звука — идеальная, абсолютная тишина, которая была уже привычна. Основной телефон завибрировал на тумбочке. Бэкхён потянулся к нему, ожидая увидеть сообщение от Сехуна — тот имел привычку писать «спи уже, придурок» в те ночи, когда чувствовал, что Бэкхён не спит. Но экран высветил другое имя. Чанёль: Ты не спишь? Бэкхён замер. Пальцы зависли над клавиатурой. Не отвечай, — приказал внутренний голос голосом Сехуна. — Скажи, что спишь. Скажи, что ошибся номером. Скажи что угодно, только не втягивайся снова. Бэкхи: Не сплю. Идиот, — добавил он мысленно. — Ты законченный, клинический идиот. Чанёль: Я всё думал о нашем разговоре. В столовой. Пауза. Бэкхён видел, как набирается и стирается новое сообщение — три точки пульсировали на экране, как сердцебиение. Чанёль: Ты сказала, что не можешь рассказать. Пока. Чанёль: Я не спрашиваю. Честно. Просто хотел, чтобы ты знала: я не передумаю. Бэкхён смотрел на экран. Слова расплывались перед глазами. Бэкхи: Откуда у тебя мой номер? Короткая пауза. А потом — ответ, от которого Бэкхён не сдержал короткого, сдавленного смешка. Чанёль: Попросил у Миён. Сказал, что нужно срочно согласовать расписание дежурств. Она поверила. Кажется, у меня есть талант к оперативной работе. Чанёль: Хотя, судя по тому, как она улыбалась, не уверен, что поверила. Скорее, сделала вид. Бэкхён представил лицо Миён в этот момент. А завтра её горящие глаза и драматический шёпот: «Онни, ты не поверишь!» И почему-то — впервые за весь этот бесконечный, тяжёлый день — ему захотелось улыбнуться. Бэкхи: Шантажировать будешь? Чанёль: Только кофе. В качестве отступного. Чанёль: Но не сегодня. Сегодня просто — спи. Чанёль: Спокойной ночи, Бэкхи. Бэкхён отложил телефон. Полежал минуту, глядя в потолок. Потом снова взял. Бэкхи: Откуда ты знал, что я не сплю? Ответ пришёл почти мгновенно. Чанёль: Не знал. Просто надеялся. Чанёль: И не жалей. Ни о чём. Он не ответил. Но телефон оставил рядом с подушкой. Бэкхён закрыл глаза. В темноте, под веками, всё ещё стояла его улыбка — та, с морщинками в уголках глаз. Не жалей, — повторил он про себя. — Легко сказать. Очень легко — тому, кто не знает, о чём на самом деле жалеет мальчик в юбке, который влюбился в собственную смерть. Он повернулся на бок, поджал колени к груди — поза, которую Бэкхи никогда себе не позволяла, но которую Бэкхён помнил с детства. Так он сворачивался в клубок в те ночи, когда кошмары были особенно яркими. Телефон снова завибрировал. На этот раз — коротко, односложно. Сехун: Спи, идиот. Завтра будет новый день. Бэкхён усмехнулся в темноту. Да, — подумал он. — Завтра будет новый день. Новая ложь. Новые взгляды, от которых хочется провалиться сквозь землю. Но сегодня… сегодня я хотя бы был честен. Почти. Он закрыл глаза и провалился в сон — тяжёлый, без сновидений, как падение в чёрную воду. За стеной всё так же тихо играла музыка. Миён, кажется, уснула, не выключив плеер. Баллада сменилась другой, незнакомой, и голос певицы мягко выводил что-то о разбитых сердцах и обещаниях, данных в темноте.

***

На следующий день Чанёль, похоже, решил сменить тактику. Возможно, на него повлиял разговор в столовой или их ночная переписка. А может и то, и другое? Бэкхён заметил это не сразу — сначала просто почувствовал смену атмосферы, как перед грозой, когда воздух становится плотнее и пахнет озоном. Чанёль больше не смотрел на Бэкхи с той тяжёлой, вопрошающей тоской, от которой хотелось провалиться сквозь землю. Он улыбался. Это была не его прежняя голливудская улыбка для всех. Это была улыбка для неё. Тонкая, чуть лукавая, с прищуром — такая, от которой у Бэкхёна внутри всё переворачивалось и вставало на голову.

***

Инцидент первый произошёл в библиотеке. Бэкхён, укрывшись в своём любимом, дальнем углу, пытался найти книгу по истории Чосона для дурацкого реферата, который Миён всучила ему со словами «ты же умная, онни, тебе не сложно, а у меня стресс из-за контрольной по химии». Он тянулся к верхней полке, когда позади раздались шаги — лёгкие, уверенные, уже до дрожи узнаваемые. — Позволь помочь, — голос прозвучал прямо над ухом. Бэкхён замер. Чанёль стоял так близко, что его грудь почти касалась его спины. Его рука легко, без усилий, дотянулась до нужного корешка — и на секунду Бэкхён оказался заперт между стеллажом и его телом. Запах — дождь, свежесть, едва уловимый оттенок одеколона, который он теперь узнавал из тысячи — окутал его, как плотное облако. — Кажется, это то, что нужно, — Чанёль протянул книгу, и его пальцы на мгновение коснулись её ладони. Случайно? Нарочно? Бэкхён больше не мог отличить. — Спасибо, — выдавила Бэкхи. Её голос прозвучал так тонко и сдавленно, что Бэкхён сам его не узнал. — Всегда к вашим услугам, — он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались те самые мелкие, тёплые морщинки. — Вы знаете, — Чанёль слегка склонил голову, рассматривая её с новым, оценивающим выражением, — у вас сегодня очень… очаровательная заколка. Он ушёл так же бесшумно, как и появился. Бэкхён осталась стоять, прижимая к груди книгу, которую даже не помнил, как взял. Его пальцы дрожали. Заколка, — лихорадочно думал он. — Он заметил заколку. Я надел эту дурацкую заколку, потому что Миён сказала, что у меня «слишком скучный пробор», и это был единственный аксессуар, который не выглядел как приглашение на свадьбу. А он заметил. И сказал, что она очаровательная. Что, чёрт возьми, происходит? Он простоял в проходе между стеллажами ещё минуты две, пока библиотекарша не кашлянула многозначительно. Бэкхён вздрогнул и ретировался.

***

Инцидент второй случился в столовой. Бэкхён, наученный горьким опытом, хотел выбрать самое незаметное место в углу, спиной к стене — чтобы контролировать вход и не быть застигнутой врасплох, но Миён утащила его за их «столик для сплетен». Девушка сидела напротив Бэкхёна и с энтузиазмом пересказывала очередную сплетню, когда Бэкхён почувствовал знакомое покалывание на затылке. Чанёль проходил мимо с подносом. Не остановился. Не сел рядом. Просто, поравнявшись со стулом Бэкхи, слегка замедлил шаг и наклонился — ровно настолько, чтобы его голос услышала только она. — Сегодня на небе ни облачка, — сказал он тихо. — А ты всё равно сияешь ярче. И ушёл. Миён, которая, к счастью, в этот момент увлечённо отдирала этикетку от бутылки с водой, ничего не заметила. Бэкхён уставился в свою тарелку, где рисовая каша медленно превращалась в бетон. Что это было? — его внутренний голос метался между паникой и неверием. — Это был комплимент? Это вообще законно? В Корее? В учебное время? Он не поднимал глаз до конца обеда. Но краем взгляда, сквозь ресницы, видел, как Чанёль сидит за своим столом, непринуждённо болтает с Кёнсу — и улыбается. Не своей прежней, широкой, беззаботной улыбкой. А той, новой, тонкой, которая предназначалась только ей. Если раньше он был настойчивым щенком, — мрачно подумал Бэкхён, — то теперь он стал… флиртовать. Настоящим, взрослым, опасным флиртом. Кто его этому научил? Кёнсу? Он что, тайно посещал курсы французского обольщения все эти выходные? Господи, помоги нам всем.

***

Вечером на складе Сехун слушал этот сбивчивый, полусумасшедший отчёт с выражением лица, которое Бэкхён про себя назвал «хирург перед сложной операцией». — Значит, — резюмировал Сехун, когда Бэкхён закончил и уткнулся лицом в колени, — щенок учится. Перешёл от тактики «гав-гав, поиграй со мной» к тактике «посмотри, какой я красивый и услужливый, и вообще у тебя сегодня очаровательная заколка», — парень присвистнул. — Интересно. Очень интересно. — Он сегодня… он сегодня так близко стоял. В библиотеке. Я чувствовал его дыхание. И пах так хорошо… Я, кажется, снова чуть не совершил «сбой системы». Я хотел… — он замолчал, с силой сжимая собственные волосы. — Я хотел повернуться. Просто повернуться и… чёрт. Я не знаю, Сехун-а. Я ничего не знаю. — Держись, братан, — Сехун похлопал его по плечу, тяжело, по-мужски, без сантиментов. Бэкхён поднял голову. В тусклом свете единственной лампочки его лицо выглядело измождённым, под глазами залегли тени. —Если раньше я думал, что это просто… реакция. Физиология. Нервы. Он красивый, уверенный, он единственный, кто смотрит на меня — на Бэкхи — и видит не пустое место. Я списывал это на усталость, на стресс, на то, что моё тело предательски реагирует на это внимание, — Бэкхён помолчал, глядя куда-то в тёмный угол склада. — А теперь я не уверен. Теперь, когда он говорит эти дурацкие, сладкие, убийственные комплименты… когда улыбается вот так, только для меня… я чувствую не стыд. Не страх. Я чувствую… — он сглотнул. — Я чувствую, что хочу, чтобы это продолжалось. Что я жду этих встреч. Высматриваю его в коридорах. Запоминаю, как он пахнет, как двигается, как смеётся. Я, кажется, влюбился, Сехун-а. По-настоящему. В тишине склада эти слова прозвучали как приговор. Бэкхён закрыл глаза. Перед внутренним взором снова возник Чанёль — его улыбка, его пальцы, едва коснувшиеся её ладони, его шёпот: «А ты всё равно сияешь ярче». Если бы ты знал, — подумал он. — Если бы ты знал, что это сияние — не от заколки, не от улыбки. Это страх. Это ложь. Это мальчик в юбке, который так долго притворялся, что почти забыл, кто он есть. Или не забыл. Просто перестал понимать, где заканчивается роль и начинается он сам. Самым сложным оказалось то, что Бэкхён и сам уже не был в этом уверен. Его влекло к Чанёлю. Не к образу, не к статусу «президента студсовета» и «школьного принца». К нему — к его улыбке, которая теперь предназначалась только Бэкхи, к его настойчивости, которая из щенячьей превратилась в зрелую, уверенную, к той искре, которая проскакивала между ними при каждой встрече. Он ловил себя на том, что ждёт этих «случайных» столкновений. Что прокручивает в голове его фразы, разбирает на интонации, ищет скрытые смыслы. Что утром, завязывая бант и поправляя парик, думает не о том, как бы не выдать себя, а о том, увидит ли его сегодня Чанёль и что скажет. Маска Бэкхи срасталась с его душой.

***

Ночью Бэкхён долго лежал в темноте, глядя в потолок. Телефон молчал. Чанёль не писал — то ли давал Бэкхи пространство, то ли сам пытался осмыслить новый, флиртующий формат их отношений. Сехун, как всегда, отправил короткое «спи, придурок» и отключился. За стеной Миён смотрела какую-то дораму — сквозь тонкую стену доносились приглушённые всхлипы и причитания. Чжухён, как всегда, хранила ледяное молчание. Бэкхён перевернулся на бок и достал из-под подушки маленького бумажного журавлика — того самого, которого Чондэ сунул ему в библиотеке. Крылья уже слегка помялись, бумага пожелтела по краям. Он бережно расправил их кончиками пальцев. Трогательно, — подумал он. — У меня есть поклонник, который дарит мне журавликов, друг детства, который готов прикрывать мою ложь ценой собственной репутации, и парень, который каждым своим взглядом говорит «я тебя хочу», даже не подозревая, кого именно он хочет. Настоящий гарем. Только я — не принцесса, не героиня и даже не главная злодейка. Я просто парень в юбке. Он спрятал журавлика обратно под подушку и закрыл глаза. Завтра будет новый день. Новая улыбка Чанёля. Новые комплименты, от которых подкашиваются колени. Новая ложь, в которую придётся верить, чтобы не сойти с ума. И так — до тех пор, пока однажды эта конструкция из парика, шелка и отчаяния не рухнет под собственным весом. Бэкхён знал это. Чувствовал каждой клеткой, каждым нервом, каждым ударом сердца, которое предательски ускорялось при одном лишь упоминании рыжих волос. Вопрос был не в том, рухнет ли. Вопрос был в том, кто уцелеет под обломками.

***

А Чанёль и вправду стал другим. Бэкхён, привыкший раскладывать всё по полочкам, анализировать и прогнозировать, столкнулся с переменной, которую не мог просчитать. Это было не просто ухаживание. Это была осада — умная, терпеливая, почти рыцарская. Чанёль не давил, не требовал ответов, не пытался зажать в угол и вырвать признание. Он просто… присутствовал. Постоянно, незримо, как гравитация. И его подарки больше не были «случайными» или нарочито неловкими, как у Чондэ. Они были точными. Попадали в самые неприметные, самые уязвимые места. Как-то утром Бэкхён открыл свой шкафчик и замер. Там, аккуратно прислонённая к стопке учебников, стояла небольшая книга в тёмно-синей обложке. Сборник корейской классической поэзии. Он узнал издание — это был редкий, почти антикварный экземпляр, который Бэкхён однажды заметил в витрине книжного магазина во время одной из редких вылазок в город. Он тогда подумал: «Красиво. И дорого. И совершенно бесполезно в моей ситуации». Он открыл книгу. Закладка — простая, шёлковая, тёмно-синяя в тон обложке — была вставлена на странице, где чётким, уверенным почерком было подчёркнуто: «Ты — тайна, что манит меня, как луна манит прилив». Записки не было. Ни имени, ни намёка. Только книга, только строчка, только его сердце, которое пропустило один бешеный, сумасшедший удар. Он знает, — пронеслось в голове паническим, ледяным вихрем. — Он прочитал меня. Он видел, как я смотрел на эту книгу в витрине? Бэкхён прижала книгу к груди. Сквозь ткань блузки, сквозь поролон пуш-апа, сквозь рёбра — куда-то внутрь, туда, где запертый Бэкхён сжимался в комок от этого безнадёжного, невозможного, идеально рассчитанного удара. — Он не влюбляется в маску, — прошептала он в пустоту коридора. — Он влюбляется в меня. И это в тысячу раз хуже. Потому что маску можно сбросить. От маски можно отречься, спрятать её на дно чемодана и забыть. Но ту часть себя, которую Чанёль каким-то чудом разглядел под слоями тонального крема и притворства? Ту часть, которая любила музыку, математику, старые книги и тишину библиотек? Эту часть нельзя было сбросить. Это и был он — настоящий, неприкрытый, беззащитный. И Чанёль тянулся к ней, даже не подозревая, что именно он нащупывает сквозь броню. Сехун-а, что мне делать? — мысленно простонал Бэкхён, зажмурившись так сильно, что перед глазами поплыли оранжевые круги.

***

В другой раз, после особенно изнурительной контрольной по физике — которую Бэкхён намеренно решил на «хорошо», а не на «отлично», мучительно зачёркивая правильные ответы и подменяя их на слегка ошибочные — он вернулся после перемены за свою парту и обнаружил там шоколадку. Не какую-то дешёвую, с истерично-розовой обёрткой. Тёмный, горький шоколад, который она — точнее, он — любил в прошлой жизни. Рядом лежала маленькая записка, вырезанная из плотной бумаги для каллиграфии. Аккуратным, почти печатным почерком там было выведено: «В качестве топлива для гениального ума. Ч.» Миён, ловко выхватывая записку и бегло читая, издала такой звук, будто только что выиграла в лотерею и одновременно увидела пришельцев. — Он знает, что ты умная! — воскликнула она, вцепившись в запястье Бэкхи с силой краба. — Не просто «милая», не просто «симпатичная»! Он ценит твой мозг, онни! Обычно парни дарят конфеты с намёком на «ах, какая ты сладенькая и глупенькая», а это… это уровень серьёзных намерений! Это тебе не камешки с футбольного поля! Это — вау! Бэкхён смотрел на шоколадку. Горький, семьдесят пять процентов какао. Его любимый. Откуда? Откуда он, чёрт возьми, это знает? Это случайность, — внушал он себе, пряча шоколадку в карман пиджака, где она быстро начала таять от жара его тела. — Просто совпадение. Этого не может быть. Он не экстрасенс. Он просто… внимательный. Слишком внимательный. Но это «слишком» пульсировало под веками, отдавало горечью на языке, заставляло сердце биться где-то в горле. Потому что настоящего Бэкхёна никто никогда не замечал. Он был тенью, призраком, беженцем в собственной жизни. А теперь кто-то смотрел на эту тень и видел в ней свет.

***

Даже Чжухён, наблюдая за этой тонкой, выверенной осадой, казалось, теряла свою ледяную уверенность. Бэкхён столкнулся с ней в пустом коридоре старого крыла — том самом, где она когда-то захлопнула дверь перед его носом. Он внутренне приготовился к очередной порции яда, но Чжухён не прошла мимо. Она остановилась. Наступила тишина — не враждебная, а какая-то… задумчивая. Чжухён смотрела на неё долгим, изучающим взглядом, в котором не было ни презрения, ни насмешки. Только усталость. — Он никогда ни за кем так не ухаживал, — тихо сказала она, глядя куда-то мимо Бэкхи, на пыльный подоконник. — Со мной всё было иначе. Быстрее. Проще. Мы оба знали, чего хотим, и не тратили время на эти… ритуалы, — она помолчала. — А вы… вы заставили его стараться. Чжухён перевела взгляд на Бэкхи, и в её глазах Бэкхён увидел не злобу, не зависть — только глухое, выжженное понимание.

***

Тем временем Сехун, видя, что его «тактика запугивания» не только не работает, но и, кажется, подталкивает Чанёля к ещё более изощрённым флиртам, решил действовать от противного. — Если щенок хочет романтики, — заявил он вечером на складе, размахивая сигаретой, как дирижёрской палочкой, — я дам ему романтики. Конкурентной. На его поле. — Сехун-а, не надо, — простонал Бэкхён, зарываясь лицом в ладони. — Пожалуйста. Я и так на грани. — Вот именно что на грани! — отрезал Сехун. — А он там со своими книжечками и шоколадками шастает, как принц на белом коне. Надо сбить спесь. Показать, что у тебя есть своя жизнь. Что ты не ждёшь его у окна, как Рапунцель. — Я и не жду… — Ждёшь, — перебил Сехун безжалостно. — Я вижу. Ты каждый раз вздрагиваешь, когда он проходит мимо. Ты запоминаешь, в чём он пришёл. Ты знаешь, что по понедельникам у него тренировка по плаванию, и после неё он пахнет хлоркой, а по средам — встреча студсовета, и он надевает тот серый пиджак, который тебе нравится. Не спорь, у тебя на лице всё написано. Бэкхён молчал, потому что спорить было бесполезно. Сехун знал его слишком хорошо. — Поэтому, — продолжил Сехун, водружая потухшую сигарету за ухо, — мы идём в столовую вместе. В самое людное время. И я буду милым. Очень милым. Буду подавать тебе салфетки и смотреть щенячьими глазами. Посмотрим, как твой рыцарь это переварит. — Это катастрофа, — обречённо констатировал Бэкхён. — Это стратегия, — поправил Сехун. — Иди подготавливай туфельки к завтрашнему дню, Золушка.

***

Инцидент в школьной столовой прогремел на всю школу. Сехун, надевший свою лучшую (и единственную приличную) рубашку и каким-то чудом пригладивший свои вечно взлохмаченные пепельные волосы, вёл себя с Бэкхи с подчёркнутой, почти старомодной галантностью. Он открывал перед ней дверь, отодвигал стул, спрашивал, не дует ли ей от кондиционера. Чанёль сидел в другом конце зала с Кёнсу и ещё двумя членами студсовета. Он не смотрел в их сторону. Он пил кофе и листал какие-то бумаги — слишком сосредоточенно, слишком демонстративно. — Слишком старается, — прокомментировал Сехун, наливая ей чай. — Ты тоже стараешься, — огрызнулся Бэкхён. — У тебя спина как струна. — Я — другое дело. Я на задании. В этот момент Чанёль поднял голову. Его взгляд — короткий, острый, как лазерный прицел — скользнул по их столику, по склонённой голове Сехуна, по напряжённым пальцам Бэкхи на чашке. И остановился. Сехун, почувствовав это, медленно, с ленивой грацией хищника, повернулся и посмотрел прямо на него. Улыбнулся — не нагло, а скорее… понимающе. Мол, да, брат, я тоже умею играть в эти игры. Чанёль не улыбнулся в ответ. Он просто кивнул — коротко, почти незаметно — и снова уткнулся в свои бумаги. — Он злится, — констатировал Сехун с удовлетворением. — Но держит лицо. Уважаю. — Ты чудовище, — выдохнула Бэкхён. — Я твой щит, — поправил Сехун. — Чудовище — это твоя ситуация. Я просто пытаюсь сделать так, чтобы ты в ней не утонул. Кульминация наступила, когда Чанёль, выдержав ровно сорок семь минут этого представления, подошёл к их столику. — Сехун, — сказал он спокойно, даже вежливо. — Я хочу поговорить с тобой. Наедине. Сехун медленно отпил кофе. Поставил чашку. Поправил воротник рубашки. — Говори. Я тебя слушаю. — Не здесь, — голос Чанёля был тихим, но в нём отчётливо звенела сталь. — Пойдём во двор. Бэкхён почувствовал, как у него леденеют пальцы. — Парни, пожалуйста, не надо… — Всё в порядке, Бэкхи, — Чанёль посмотрел на неё, и его взгляд мгновенно смягчился. — Мы просто поговорим. По-мужски. Сехун с вызовом поднялся. — Давай, поговорим. Они вышли, оставив Бэкхёна за столиком с чашкой остывающего чая и сердцем, колотящимся где-то в горле. Через окна, выходившие как раз на школьный двор, он видел, как они встали друг напротив друга. Они не кричали. Не дрались. Просто стояли и говорили — Чанёль спокойно, сдержанно, Сехун напряжённо, сжав кулаки. Бэкхён не слышал ни слова, но читал по губам. «Что тебе нужно от неё?» — вроде это, спросил Чанёль. «Не твоё дело», — ответ Сехуна. «Если ты делаешь ей больно…» «А ты уверен, что не делаешь?» Пауза. Чанёль отвёл взгляд первым. «Я просто хочу, чтобы она была счастлива». Сехун что-то ответил — коротко, резко. Чанёль покачал головой. Потом они оба замолчали, и в этой тишине было что-то такое, от чего у Бэкхёна защипало в носу. Разговор продолжился, но слов разобрать увы было невозможно. К счастью, драки не случилось. Спустя десять минут они вернулись. Оба бледные, но спокойные. Чанёль прошёл мимо столика, задержался на секунду, встретился взглядом с Бэкхи и коротко кивнул, улыбнувшись. — До встречи, — сказал он тихо. — Береги себя. И ушёл. Сехун плюхнулся на стул, как мешок с картошкой. Его идеально приглаженные волосы снова торчали в разные стороны — видимо, он привычным жестом взлохматил их во время разговора. — Ну? — с надеждой спросила Бэкхи. — Что он сказал? Сехун хрипло рассмеялся. — Сказал, — он покачал головой, всё ещё не веря, — что я веду себя как ревнивый бык, который только пугает тебя и заставляет закрываться. Что моя «защита» больше похожа на удушение. И что если я действительно твой друг, то должен не демонстрировать собственничество, а просто… быть рядом. Без спектаклей. Он помолчал, переваривая. — В общем, утёр мне нос. Красиво так, интеллигентно. Даже не подкопаешься, — парень потёр переносицу. — Знаешь, он ведь реально за тебя переживает. Не как за игрушку, не как за трофей. А… по-настоящему. Это бесит. — И… что ты ответил? — А что я мог ответить? — Сехун развёл руками. — Что я твой верный пёс? Сказал, что у меня есть причины быть рядом. Личные. И что если он действительно хочет тебе добра, то не будет давить. — И он… — Сказал, — перебил Сехун, и в его голосе вдруг исчезла вся бравада, — что и не собирается. Что он просто будет рядом. Всегда. Он посмотрел на Бэкхёна и увидел его потерянное лицо. — Эй, — тихо сказал он. — Ты чего? — Он сказал «всегда», — прошептал Бэкхён. Его голос дрогнул, сорвался, стал чуть ниже, чуть реальнее — голосом Бэкхёна, который слишком долго молчал. — Сехун-а, он верит в это. Он верит в «всегда» с той, кого не существует. Какой же я подлец… Сехун молчал. Что он мог сказать? Что правда когда-нибудь перестанет быть пулей? Что однажды Чанёль посмотрит на Бэкхёна и увидит в нём ту же самую тайну, которая манит его, как луна манит прилив? Он не знал ответа. Никто не знал.