Код белый

За несколько лет работы медбратом Стэнли этот мир стал абсолютно понятен. Пациенты из смежной кардиологии, с красиво изрезанными и зашитыми-перишитыми грудными клетками, курящие побольше него уже не вызывают ироничные смешки как по-первости. А вот пожелания хорошей смены наводят чистый ужас на не считавшего себя до этого суеверным Стэна. Первое правило терапевтического отделения — все что происходит в терапевтическом отделении остаётся в терапевтическом отделении. — Прошу прощения, если отвлекаю. От низкого голоса вдоль позвоночника бегут мурашки. Стэн отрывается от документации — предметно-количественно учётные препараты сами себя в записи не занесут и не пересчитают. Монотонная и муторная работа, требующая повышенной концентрации внимания, к счастью, с детства легко ему дающаяся. Напротив сестриского поста улыбаясь стоит поступивший сегодня пациент. Доктор Ксено Хьюстон Уингфилд, если он правильно помнит имя человека от чьих достижений в научной сфере глаза полезли на лоб даже у их начмеда, который в последствии и взял этого уникального человека. — Чем могу помочь? Что-то ему не нравится в выражении и позе доктора, но что он пока понять не может. Может, излишне широко распахнутые глаза. Может, подергивающиеся от возбуждения конечности. Время близится к ночи. Хорошим пациентам пора собираться в кроватки. Что его уже так взбудоражило? — Я действительно не хотел отвлекать вас от работы, — к чему столько жеманства. — Но, боюсь, игнорировать увиденное с моральной и этической точки зрения на территории больницы несколько неправильно даже для меня. На дереве за окном моей палаты кто-то повесился. Стэн от удивления роняет ручку. — Что вы сказали? Пациент покачивается с пятки на носок. Наклоняет голову к плечу, но послушно повторяет сказанное им ранее. — На дереве за окном моей палаты кто-то повесился. Сейчас не Рождество и не Хэллоуин, так что я предположил, что это не специфические декорации. Да и перед окнами растёт совсем не ель, чтобы ее украшать подобными экстравагантными декорациями. Стэнли придушит человека, пожелавшего ему хорошей смены. Стул скользит по плитке с пренеприятнейшим скрипом. Они с этим доком одного роста. Только доктор Уингфилд несколько субтильней. — Хорошо. Давайте глянем на вашего висельника. Второе правило терапевтического отделения, если дело пахнет керасином, спиной к пациентам лучше не оборачиваться. Пациент смеётся. — К счастью, он не мой. Кивком Стэнли дежурящей с ними рядом санитарочке показывает следовать за ними. Платная палата, в которой расположился пациент совершенно недалеко от поста. Галантно, он открывает прикрытую дверь и жестом приглашает зайти. Будто они не пациет и дежурный медбрат. Увы, не-а. — Прошу. — Только после вас. Доктор Уингфилд смотрит в лицо Стэну пристально. Жуткий у него конечно взгляд. Увы, Стэн на работе и тут у него есть обязанности. И меры безопасности, которым следует следовать в, возможно, экстренных ситуациях. Под неумолимым молчанием и бездействием после, доктор Уингфилд пожимает плечами и спокойно заходит в уже немного обжитое помещение. Хорошие у них все-таки платные палаты. Одиночные, светлые из-за больших оконных рам, недавно отремонтированные, почти все включающие — и телевизор, и мини-холодильник, и навороченные современные матрацы. Стэнли спокойно подходит к широкому окну. Ветер мерно колышет листву на раскатистых ветвях клёна. С шестого этажа открывается шикарный вид на внутреннюю территорию больницы. — На дереве никто не висит. Стоящий рядом доктор Уингфилд только недоуменно хмурится. — Разве? Знаю, что указывать пальцем не вежливо, — в противоречие, он чуть ли не в окно высовывается, рукой указывает в густую листву. Стэнли придерживает его за спину, чтобы не вывалися ненароком. Такого счастья никому не надо. — Но вот же он! Санитарочка нервно блеяет. Бедная. Это ее вторая, третья рабочая смена? Чует нутро Стэна, что грядёт «веселуха». Что сказать. С посвящением во все прелести рабочей деятельности. — Я пойду гляну с улицы! На улице уже темновато, и может из-за листьев плохо видно. Пациент спокойно садится на застеленную кровать. Всматривается внимательно в светлые стены, прислушивается настороженно к чему-то. Время близится к отбою, и послушные больные, следующие рекомендациям своих лечащих докторов, уже лежат в кроватках, медленно засыпая. Очень хочется курить. Но что-то подсказывает что дальше поста и платной палаты этой ночью он не отойдёт. Девять минут, что санитарочка бегала вниз и возвращалась наверх, самые долгие за двадцать семь лет его жизни. Бледными, дрожащими губами она шепчет на грани слышимости: — На дереве никого нет. Видимо, второй раз опровержение своих слов доктору Уингфилду не понравилось гораздо больше. Стэнли почти видит, как что-то его в голове щёлкнуло и вдавило педаль газового раздражения до упора. Полетели на пол вещи с тумбы, звонко разбилась чашка. Девушка испуганно вскрикнула, отскочила подальше от палаты. Ну ладно, стрессоустойчивость со временем развивается. — Да есть там кто-то! Я же вижу! Он прямо там! Вы же мне верите? Стэнли закрывает окно и снимает с него ручки. Так, на всякий случай. — Конечно, доктор Уингфилд. Я сразу не заметил. Как легко расслабить человека видящего то, чего другие не видят? Сказать ему то, что он хочет услышать. Поддержать, уверить что их бред вовсе не бред и с ними все в порядке. — Я позвоню в 911. Спасатели снимут тело. Спасибо вам за участие. Пожалуйста, не трогайте стекло. Я вернусь и сам уберу. За плотно закрытыми дверями, рядом с постом можно выдохнуть, сосчитать до десяти и обратно. Вовремя, блять, дежурный врач решил съебаться. Тихо, Стэнли. Ты подписал указ о запрете на выражения нецензурной бранью на рабочем месте. «В отделении все стабильны», — говорил начмед. «Моё присутствие тут точно не понадобится», — говорил начмед. «Хорошей смены, и, пока кто-то не умирает, постарайтесь мне не писать и не звонить. Остальное не так критично», — говорил начмед. Ага. А доктора не болеют и, по мнению самых умных студентов на практике, пациентов с клизмой не обязательно провожать до туалета. На настойчивые звонки врач отвечает только с третьего раза. — Слушаю. Что надо? — Тут пациент в психозе. Видит на дереве висельника. Громит, пока, свои вещи. Врач только тяжело вздыхает. Бедный. Стэнли может ему как-то помочь? — Дайте ему таблетку снотворного. Если не вырубит, то еще одну. Если и это не поможет, попросите у реанимации ампулу транка и сделайте инъекцию. Запишите на моё имя, я утром, как приеду, распишусь. Все, не звоните мне больше. Звонок завершён. С каждым сорванным гудком в Стэнли умирает человечность. Ну. Нет слов. Классно он это конечно придумал. План надёжный, рабочий как швейцарские часы. Санитарка, которая слышала весь диалог от начала и до конца побледнела еще больше. Так и высасывает из юных девушек души безбожная халатность. Стэн посылает ее к другой постовой медсестре с врачебными командами. Санитаркам лекарства не выдают на руки. И, чтобы договориться с реанимацией о чем бы то ни было, нужно иметь достаточно подвешенный язык. В данной ситуации, это задание попроще. С кодом белым разбираться тут ему. Набрать воды, взять таблетку, списать ее пока есть возможность и время, вернуться к безобидной на вид двери. Доктор Уингфилд ждал его с широкой улыбкой на лице. Как приятно, конечно. — Ваш лечащий врач назначил дополнительное лечение. Прошу вас. Поразительно послушный, доктор Уингфилд без пререканий принял предложенное лекарство, пока Стэнли убирал осколки керамики. Через полчаса пациент не заснул. Стэнли повторил назначение, под высказанное чужое недовольство. Тревога, подъем, что случилось? Пациент ажитировал на снотворном. Пациент не может сидеть на одном месте, ходит потерянно по палате, заламывает себе пальцы, бормочет что-то крайне возбужденно себе под нос о инвесторах и новых забракованных исследованиях. Без транка все же не обойтись. Просто, блять, охуенно. Пока доктор Уингфилд занят своими переживаниями, Стэнли быстро выскользнул в процедурную палату. Вторая постовая сестра оставила ампулу с транквилизатором в шкафчике с прочими парентеральными препаратами. Протокол работы всегда один. Помыть руки, надеть перчатки, обработать руки, встряхнуть флакон, обработать горлышко флакончика спиртовой салфеткой, надпилить горлышко, сломать другой спиртовой салфеткой, аккуратно набрать лекарство в шприц, избавиться от излишек воздуха, поменять иглу на неиспользованную. Вот и набрано лекарство. Самое простое позади. Что самое страшное могло произойти за пару минут отсутствия? У пациента в руках нож. Какая-то неравная дуэль у них выходит. Сложная дилемма, что для Стэнли и пациента было бы безопаснее: дать себя пырнуть, таким способом заработав производственный травматизм, но забрать нож, или скрутить доктора Уингфилда, вероятно, нанеся ему синяки и, в худшем случае гематому другую, подпортив локальный статус, и опять же, забрав нож. — О, вы вернулись! Не хотите торт? — Торт. Конечно. Стэнли ставит лоток на полулпустую тумбу. Поднимает руки, показывая что совершенно безоружен, безопасен. Что уже не так с его предплечьями, что пациент крайне внимательно на них смотрит. — Я не любитель сладкого. Не могли бы вы отдать мне нож? Не смотря на общую внешнюю тревожность и нервное перевозбуждение, нож он держит крепко, уверенно крутит его в руках. — Мне назначили что-то ещё, — стреляет он в сторону прикрытого стерильной салфеткой лотка. — Что? — Успокоительное. Оно должно помочь вам лучше уснуть. — Уверяю вас, я абсолютно спокоен. До пересменки осталось часов девять. — Конечно. Так позволите сделать инъекцию? Да-да, очень тяжёлый взгляд, отбивающий все желание спорить, пререкаться и выражать иную точку зрения. Стэнли уже оценил. Можно ему теперь выполнять свою работу? Когда Доктор Уингфилд закатывает рукав выше плеча, но нож не отдает, Стэнли все равно выдыхает. Половиной одной проблемы меньше. Алгоритм внутримышечной инъекции тоже простой и понятный. Обработать спиртовой салфеткой рабочее поле, в данном случае дельтовидную мышцу плеча, взять шприц, быстро ввести иглу под прямым углом, надавить на поршень, равномерно ввести лекарство. Достать иглу, положить шприц обратно в лоток, параллельно заклеить место инъекции. Все. — У вас очень лёгкая рука. — Благодарю. Остаётся занести отработанный материал в процедурную, отфильтровать расходы и ждать. По возвращении картина остается печальной. Транквилизатор его не вырубил ни спустя десять минут, ни спустя двадцать, ни через полчаса. Врач не отвечает на звонки. Все от себя зависящее Стэнли уже сделал. — Не хотите сходить на свидание? — это его так внутримышный укол, сделанный Стэнли, впечатлил? — Я не имею права встречаться с пациентами. Особенно с теми, у кого критика к состоянию и поведению отбита напрочь. Хорошо ему. Когда приступ закончится, вероятность того, что эта ночь сохранится в памяти очень близка к нулю. Стэнли ставит стул в дверях. Устраивается настолько удобно, как позволяет ситуация. Ночь обещает быть томной и бессонной. В окне все еще висильника не видно. Пациент не спит. Лежит на спине, тупо пялясь в потолок. Тонкие губы без конца шевелятся. Слова складываются в полуразборчивое бормотание, перескакивают с темы на тему без понятного смысла или сути. Рассказывает что-то то ли сам себе, то ли Стэну крайне увлеченно. По крайней мере, его приятно слушать, даже если за большей частью сказанного не уследить. По утру доктора Уингфилда перевели в другое отделение, и к Стэнли отношения он больше не имел никакого. А спустя месяца полтора с незнакомого номера пришло сообщение. «Теперь, когда я не являюсь пациентом, вы согласитесь сходить со мной на свидание?» Настойчиво, ничего не скажешь. И как тут отказать?