ФранкенСтен

Люди — странные существа. Они создали электричество, чтобы прогнать вековой страх перед темнотой. Но всё равно каждый раз они придумывают то, чего будут бояться, и этому страху никогда не будет конца. Вот и сейчас, когда ночь ложится на город, тот озаряется мириадами огней. По дорогам несутся машины, прохожие бегут по своим делам, и всё равно невольно опасаются самых тёмных мест и лишь тихо переговариваются, посматривая в ту сторону, где заканчивается город и начинается тёмный лес. Ведь там, где земля сливается своей чернотой с небом, находится ужасная лаборатория. Никто не знает, где её местоположение и кто её хозяин. Лишь знают, что иногда по ночам, когда Луна скрывается за облаками, и весь мир замирает в тёмной тишине, со стороны леса доносятся ужасающие крики неизвестных существ. Те же, кто однажды пытался пробраться в лес в её поисках, выбегали оттуда в слезах и седыми волосами. Говорили что-то о странных животных с головой кошки и телом собаки или же о том, как чья-то рука схватила их за ногу, но никого не было. Тогда все жители города негласно решили, что путь в лес — верная гибель, и слухи только разгорались, как пожар. Кто-то говорил, что там разрабатывают зомби-вирус, кто-то верил, что это секретная военная база. Слухов много, но ни один из них так и не был правдив. Тёмные коридоры лаборатории освещены тусклым аварийным освещением. Воздух густой и тяжелый, пахнущий озоном, формалином и чем-то сладковато-гнилостным. По стенам стекает вязкая жидкость, лужами скапливаясь на полу, покрытым мхом, поэтому звук шагов заглушается, давая услышать то, что происходит в самой глубине. Где-то разбивается стекло, а затем — громкий смех разносится по базе, заставляя существ в тени с ужасом разбежаться по сторонам. Рука поднимается и пару раз стучит в металлическую дверь. — Стен? Входи, входи, - слышится возбуждённый голос, перемешиваемый со смехом. Дверь со скрипом отворяется, пропуская внутрь высокую, неустойчивую фигуру Стенли. С потолка свисает паутина, а под ногами шелестят насекомые. Ноги ступают по битому стеклу, и раздаётся тревожный хруст. Некогда это была процветающая лаборатория. Чистая и светлая, но сейчас она больше напоминала одинокий склеп. И в центре всего этого стоял он. Когда-то белый халат теперь был загрязнён чёрными разводами неизвестного происхождения, металлические когти, казалось, теперь вросли в пальцы, и их длинные тени плясали на стенах в безудержном танце. Белоснежные волосы в тусклом свете будто светились радиацией, а широкий лоб перечёркивал смоляной крест. Великий учёный стоял в одинокой лаборатории и громко смеялся. — Стен! Стен! Это элегантно! Ха-ха-ха! Ксено повернулся к нему, и его глаза красиво сверкали безумием. Стенли перевёл взгляд на стол и увидел уродливое существо, которое медленно открывало глаза. — Гены членистоногих несовместимы с млекопитающими, но мне удалось это сделать! - его восторг оборвался так же внезапно, как и начался. Взгляд зацепился за пустое пространство у плеча Стенли. - Стен? Где твоя рука? И Стенли вздохнул. По крайней мере настолько, насколько позволяло его безжизненное тело. — Снова отвалилась, - он протянул ему свою оторванную руку. - Пришьёшь? Глаза Ксено снова заблестели. — Конечно, я как раз хотел использовать новый клей для ткани — Танато-Коллагеновый Когезив. Он беспечным движением смахнул существо и маленькие пробирки со стола. Послышался удар тела о плитку и звон стекла. Неизвестное существо наконец вскочило на свои паучьи лапки и в страхе поползло по стене, скрываясь в тёмном углу потолка. А Ксено тем временем с улыбкой похлопал по столу. — Присаживайся. Стенли хромающе подошёл к нему и тяжело сел на стол, и Ксено, взяв в свои металлические когти нитку с иголкой, принялся шов за швом сцеплять между собой оторванные ткани. С каждым разом это у него получалось всё лучше и лучше, и Стенли смотрел на него, ловя каждое движение. Губы изогнулись в кривой улыбке. Он не помнил, как умер. Воспоминания расплывались в кровавом тумане, сквозь который пробивалась лишь одна мысль, острая, как обломок ребра: Не хочу его оставлять. Он мне слишком дорог. Кажется, ему было грустно умирать. Но затем он увидел свет — свет лампы над операционным столом и покрытое потом лицо Ксено. Тот со всей концентрацией пытался спасти его тело. Стенли закрыл глаза. Сердце снова перестало биться. В следующий раз он снова увидел свет — всё та же лампа. И звук — где-то рядом разбилась посуда. Сквозь просветы он смог увидеть лицо Ксено в полнейшем отчаянии. Усталость накатила волной, и он снова уснул. И не проснулся. Но всё ещё жил. Его сознание всё ещё существовало, захватывая безумный смех, лихорадочный шёпот, тихие крики. И наконец он в последний раз открыл глаза. И с тех пор их не закрывал. Он увидел лицо Ксено, который с мягкой улыбкой смотрел на него и гладил по щеке, тихо произнося: — Ты вернулся. А позади него лаяли, кричали и бесновались неизвестные существа, сбивая столы и ящики. Любому другому это внушило бы ужас, но Стенли... Он был только рад. — Я вернулся. И было даже неважно, каким именно способом. Ксено никогда не говорил о его смерти — может, его воспоминания так же стёрлись, как и его. Стенли лишь знал, что его собрали из остатков трупов, а затем Ксено нашёл в материи мира это, назвав «искрой жизни», которая соединила бездушный материал, поставив его на ноги, чтобы он снова мог идти рядом со своим возлюбленным теперь уже всегда. Были, конечно, в этом и некоторые неловкости. Конечности почти не ощущались, и Стенли приходилось концентрировать всё своё внимание, чтобы начать двигаться. Он потратил почти месяц на то, чтобы пошевелить пальцами одной руки. Но это был не повод сдаваться — выучка солдата, его легендарные терпение и упрямство оказались сильнее смерти. Даже теперь, когда он более-менее освоился, проблемы никуда не делись. Стоило ему во время ходьбы переключиться на другое дело, как он тут же задевал что-нибудь руками или врезался плечом в косяк. Тогда они с Ксено отправлялись в неспешную прогулку по коридорам, чтобы найти и пришить загулявшую часть тела. — Готово! - Ксено отрезал нитку и с гордостью окинул свою работу взглядом. - Теперь держится куда лучше. Хотя... помнишь первые дни? Когда твоя рука отвалилась, потому что ты слишком интенсивно помешивал суп? Стенли кивнул, и в его стеклянных глазах мелькнула тень той самой кухонной катастрофы. Первые дни его новой жизни и правда были наполнены абсурдом. Когда он в первый раз попробовал встать, то у него тут же отвалились руки из-за чрезмерной нагрузки, а за ними — челюсть. Тогда она упала в таз с фосфоресцирующими медузами, которые начали плавать вокруг неизвестного им предмета. Это явление настолько заинтересовало Ксено, что он дня три проводил над ними исследования, а затем разочаровался и наконец всё же пришил Стенли челюсть кабельной стяжкой. Затем он неделю ходил задом наперёд. Как сказал Ксено, он вполне мог перепутать провода, составляющие спинной мозг, потому что учебников по некро-биоинженерии было мало — и то написанные под авторством Ксено Хьюстона-Уингфилда. Поэтому ему пришлось разбираться своими силами, и в итоге за ту неделю Стенли разнёс ему половину архива. Вестибулярная система всё же была подкорректирована, но до сих пор в той комнате осталась дыра в стене в виде двух незамысловатых половинок — на память. Ксено даже пытался его модифицировать — всё-таки не часто можно было исследовать ходячий труп. Поэтому он решил пришить ему ещё пару рук. Вот только не рассчитал необходимое количество нервов на них, и в итоге Стенли чуть не задушил его во сне. Ксено вынес вердикт — ревность. Всё же дополнительные руки решил убрать, посчитав, что две — вполне канонично. Впрочем, его тяга к экспериментам никуда не девалась. Просто теперь объектами становились другие. Лабораторию населяли его неудавшиеся эскизы к Стенли. Кто-то был почти удачен — например, лиса с глазами хамелеона, меняющими цвет в такт её настроению. Другие были собраны наспех, в порыве отчаяния или новой идеи — помесь борзой и попугая, безнадежно пытавшаяся взлететь, или существо с телом ежа и щупальцами кальмара, бесшумно скользившее по стенам. И все они жили. Не существовали — а именно жили. Бегали по коридорам, воровали блестящие инструменты, игрались с реактивами и, кажется, искренне любили своих создателей — единственных, кто не видел в них чудовищ. Поэтому, когда у Стенли отваливалась нога, он не паниковал. Он свистел — низко и протяжно, как научил его Ксено. Из тени выскальзывало нечто пушистое и многоногое, с печальными глазами старой таксы на теле, напоминавшем гигантскую гусеницу. Оно аккуратно подставляло спину, Стенли взгромождался на него, и они медленно, чтобы ничего больше не отвалилось, ехали в лабораторию, по пути собирая восхищённые (или завистливые?) взгляды других обитателей. И вот, доставленный по назначению, Стенли терпеливо ждал, пока Ксено возьмётся за иголку. Стенли умел шить — возможно, когда-то умел — но теперь своими одеревеневшими пальцами он даже не мог воткнуть нитку в игольное ушко, чего уж говорить о самой тонкой работе. Тем более была и другая причина — ему нравилось смотреть, как это делает Ксено. Небрежно, немного криво, но с душой. Он всегда со всем вниманием штопал его конечности, а после проделанной работы с удовольствием осматривал свои труды — это было довольно забавно и мило. Стенли улыбался. По крайней мере — настолько, насколько ему удавалось. Было странно, что он мог чувствовать эмоции. Хоть они и были притуплены, они всё же были. Он мог улыбаться, хмуриться и удивляться — слабо, но всё же мог. Возможно, тому была причиной та самая «искра», которую обнаружил Ксено. Другого объяснения просто не было. И эта же «искра», казалось, выжигала изнутри его создателя. По ночам Ксено задыхался, хваталcя за грудь в немой боли, а потом разражался сквозь сон хриплым, леденящим душу смехом. Тогда Стенли просто прижимал его к себе и держал, пока приступ не заканчивался. И каждый раз думал, что же ему снится. Возможно, это были именно те воспоминания, которые тот похоронил в глубине памяти. Величайшее открытие. И самая болезненная потеря. *** В лаборатории, где тускло мигала единственная лампа, воздух гудел от напряжения. Свет выхватывал из мрака красные разводы на полу, металлическую клетку, в которой бушевали электрические разряды и... тело на операционном столе. Уродливые швы небрежно стягивали лоскуты кожи и провода были подключены к различным участкам тела. — Стенли, Стенли, - тихо шептал учёный, склонившийся над безжизненным телом. Ксено не спал несколько дней. Под его глазами залегли тёмные круги, а взгляд был уставшим, но при этом невыносимо ярким, будто всё сознание учёного сжалось в одну ослепительную и опасную точку. — Скоро мы с тобой снова увидимся, - он коснулся пальцами его лица. Его прикосновения были пропитаны нежностью. Он ласкал тело своего любимого с мягкой улыбкой и всепоглощающей любовью в глазах, словно тот был ещё жив. — Только посмотри, как тебе идут эти руки, - пальцы провели по широким плечам. - Я их долго выбирал. Они так похожи на твои. Он дотронулся до груди. — А этот торс? Целый месяц потребовался, чтобы собрать его воедино. Пальцы скользили дальше, и мягкий голос продолжал комментировать. — Здесь когда-то у тебя была родинка. Жаль, что не нашёл нужной части. Ну ничего. Когда проснёшься, мы в любой момент можем её нарисовать. Взгляд скользнул ниже, и Ксено усмехнулся: — Даже не забыл пришить всё самое важное. Надеюсь, не отвалится в процессе. Пальцы снова вернулись к лицу. Теперь они коснулись его бездушных глаз, а затем потёрли губы. — Стен, просыпайся скорее. Стенли спал — он точно спал. Просто пришлось внести некоторые модификации, самое главное — сердце было на месте, а остальное можно было немного изменить. Последний электрод оказался прикреплён, и Ксено лёгкой походкой направился к металлической клетке. Он нашёл в материи мира это, назвав «искрой жизни». Ксено наткнулся на неё ещё в начале своих изысканий, заметив аномалию в расчётах — крошечную трещину в, казалось бы, монолитной стене законов мироздания. Это была не энергия и не материя, а нечто первозданное, что существовало до их разделения. Опасный, соблазнительный фундамент реальности. И теперь он научился вытягивать это «нечто». В клетке бушевала не плазма, а сама потенциальность бытия, сгусток неоформленных возможностей. Это было похоже на квантовую пену, рождающую и поглощающую миры, только пойманную и растянутую в макро-масштабе. Звонком будильника для «спящего» Стенли должен был стать Большой Взрыв в миниатюре. И Ксено потянул рубильник. В ту же секунду мир замер, будто кто-то резко вырвал плёнку из проигрывателя. А затем запихнул её туда другой стороной и ускорил в десятки и сотни раз. Оглушительный треск раздался в лаборатории, искры посыпались из клетки, прожигая воздух и заставляя материю колебаться. Яркий свет ослепил на несколько мгновений, и тогда в небе над лесом появился сияющий столб. Небо вздрогнуло и застонало, оплакивая нарушенные первозданные законы, а сам учёный стоял возле стола и с восторгом наблюдал, как «жизнь» наполняет безмолвно лежащее тело. Мониторы, до этого молчаливые, внезапно запестрели, и из динамиков начали раздаваться сигналы. Пик. Пик. Пик. В ту же секунду в груди Стенли, мертвой и неподвижной, что-то щёлкнуло. Не сердце — нечто глубже. Сигнализация взвилась под потолок протяжным визгом, а он... он сделал вдох. Первый. Резкий, обжигающий, полный запаха озона и греха. И только потом его веки дрогнули. Безудержная радость засияла в глазах учёного, и он согнулся, мелко дрожа, а затем залился смехом — нервным, надрывным, в котором было больше отчаяния, чем радости. — Получилось! Получилось, Стен! У меня получилось! В ту ночь ещё долго лаборатория была окутана искрами. Живые существа, почувствовав устрашающую силу, бежали от того места, а мёртвые — ликовали. В ту ночь один человек потерял разум. В ту ночь другой — обрёл жизнь. А затем... оба забыли этот момент. Стёрли его из памяти, чтобы не бередить старые раны. Но те воспоминания всё же продолжали возвращаться обрывками во снах. *** Ксено открыл глаза. Рубашка пропиталась холодным потом, а дыхание было учащённым. Он попытался пошевелиться, но понял, что находится в чужих крепких объятиях. — Стен? - спросил Ксено ещё хриплым ото сна голосом. — Снова кошмары, - ответил тот. - Как ты? Ксено схватился за голову и зажмурился. — Что-то снилось, но уже не помню. Его взгляд устремился на часы на стене. Была ещё глубокая ночь. Ксено выдохнул и посмотрел на Стенли. Тот наблюдал за ним своими тусклыми глазами. Швы уже подсохли, и лишь бороздами проходили по его лицу, обручем охватывали шею и уходили ниже под футболку. Странная мысль появилась на секунду в голове: Кто это? А затем преобразовалась в другую, будто кто-то виртуозно заменил информацию. Это Стенли. Его Стенли. Ксено когда-то думал — может быть, попытаться всё вспомнить? Но зачем? Они спокойно жили вместе. Случались некоторые казусы, но они были исправимы. Я — Ксено. Он — Стенли. И если он хоть на миг усомнится в этой константе, то даже не уверен, сможет ли вернуться обратно. — Пойдём пить чай, - произнёс Ксено, вставая с кровати и протягивая ему руку. На его губах появилась мягкая улыбка. Стенли посмотрел на него и улыбнулся в ответ, хватаясь за его ладонь. — С бергамотом или чабрецом? — С бергамотом, конечно же. Он полезен для здоровья. Двое вышли в коридор. Два безумца, отвергнутые обществом. Один — своим гением, другой — своей сущностью. Один — человек, другой — нет. Но эти фундаментальные понятия для них ничего не значили. Они лишь шли по коридору и держались за руки, и в их мире не было ничего более нормального и естественного, чем это. Кто-то говорит, что в этой лаборатории разрабатывают зомби-вирус, кто-то верит, что там находится секретная военная база. Но никто не знает, что там кипит чайник, и двое отверженных садятся за кривой стол, чтобы провести своё полуночное чаепитие. Возможно, вместо сахара в кружку упадёт отвалившийся палец. Возможно, Ксено засмеётся над этим, а какое-нибудь существо в углу, с телом мотылька и ушами летучей мыши, встревоженно вспорхнет к потолку, улавливая перемену в его настроении. И возможно, Стенли будет смотреть на него с улыбкой, чувствуя, но не ощущая, как быстро бьётся его сердце. Всё это возможно, но только в маленьком мире только для них двоих.