Große Fuge или лебединая песнь

Их было много – воздыхателей твоих, Лукавых или искренних с тобою,

Но лишь один, с такой же странника судьбою,

Делил и радость, и печали, на двоих.

Уильям Батлер Йейтс, "Когда ты состаришься"

      Этот день в конце марта прогремел над Веной громогласной грозой. Эта гроза принесла столице оглушительную своей скорбью весть. Она явилась заключительным, финальным аккордом симфонии жизни величайшего гения, которого только знала Европа последние несколько десятилетий. Пошёл дождь, растапливая остатки снега, словно оплакивала того, без кого Вена будто осиротела.       Экипаж, запряжённый четвёркой серых лошадей, отъехал от дома Чёрного Испанца. Анна прижалась лбом к окну кареты, чтобы не видеть сочувствующие взгляды тётушки и подруги, сопровождающих её. Дыхание всё ещё было судорожно, лёгкие будто сдавливало железными тисками, горло саднило от непрерывно рвущихся наружу рыданий. В глазах девушки стояли молчаливые слёзы, но она не плакала. Все эти эмоции притупились опустошением, что осталось зияющей чёрной дырой в её сердце. Его – самого выдающегося композитора современности, величайшего маэстро, Человека с большой буквы и её доброго друга – Людвига ван Бетховена – больше нет. До сих пор Анна не могла в это поверить. Шок от его потери погрузил её в оцепенение и апатию.       Она смутно помнила, как её, рыдающую на груди только-только испустившего дух маэстро, бережно и ненавязчиво оторвали от него, и она, не в силах сопротивляться, послушно последовала за своей тётушкой обратно в карету. Теперь она сидела, прижавшись лбом к окну, недвижимая, как мраморное изваяние. Ей теперь было всё равно, куда едет карета и что с ней будет дальше. Лишь в голове навязчивой мелодией резко и болезненно надрывалась скрипка.       Эта мелодия засела у неё на подкорке сознания. Она прекрасно её знала – вплоть до каждой ноты, что, как нож, резали по сердцу. Это была его мелодия – его "Большая фуга". Его благословение и проклятие.       – Эта фуга всё крутится и крутится у меня в голове! – Говорил Анне Бетховен, и глаза его горели, когда она он работал над этим произведением.       Он сам преображался и, казалось, что даже молодел, думая об этом квартете денно и ношно. Анна, когда он впервые показал ей партитуру, посчитала "Большую фугу" уродливой, даже прямо сказала об этом маэстро, но он не послушал. Только снисходительно улыбнулся и сказал, что она просто, в силу своей молодости и неопытности, не слышит её так, как он. Анна просто пожимала плечами и покорно переписывала ноты. Но, видит Бог, он был прав. Только сейчас, потеряв его, Анна услышала и поняла.       Это было одно из последних произведений Бетховена. Его лебединая песнь, в которой он излил свою душу, раненную, прошедшую через ад, горевшую дотла, но возрождающуюся из пепла, подобно птице-феникс.       Анна работала с Бетховеном не очень долго и едва ли сблизилась с ним настолько, чтобы он полностью открылся ей. Она не знала всей истории его жизни, но у неё не оставалось сомнений, что такую музыку мог написать только человек титанической силы духа, прошедший через всевозможные страдания. Обжигающийся ложью и предательством, падающий на своём пути не один раз, опустошённый потерями, тонущий в зыбучих песках безысходности и отчаяния, но путём нечеловеческих усилий выбирающийся из них вопреки всему, умеющий прощать, не теряющий веру в человечество и жизнь. Именно таким был Людвиг ван Бетховен – пример невероятной стойкости и жизнелюбия.       Анна с замиранием сердца слушала, с каким упоением он говорил ей о музыке, о Боге, о связи музыкантов с ним. Маэстро на многое открыл ей глаза, заставил увидеть то, что она не видела, учась в консерватории и живя в монастыре. Их души, найдя друг друга, стали одним целым на самом высшем уровне. Он стал не только её наставником в композиции, но и духовным проводником. Что станет теперь с ней на этом пути, по которому отныне она должна идти сама? Справится ли она?       Внезапно карета резко качнулась, выехав с брусчатки на просёлочную дорогу, что вывело Анну из глубоких раздумий. Она отстранилась от окна, но продолжала упорно смотреть в стекло, исполосованное дождевыми дорожками, и слегка вздрогнула, когда тётушка, сидевшая напротив, мягко взяла её за руку и легонько сжала пальцы.       – Скоро будем в Святом Сердце, милая, – тихо улыбнулась ей старушка. Анна остранённо кивнула. Ей не очень хотелось возвращаться в монастырь, но там она хотя бы сможет помолиться, и её никто не побеспокоит. Помолиться за душу покойного маэстро.       Бетховен всё не шёл у неё из головы. Её утешала хотя бы мысль о том, что она успела с ним попрощаться. Она не виделась с ним несколько месяцев, с тех пор как оставила работу из-за учёбы и уехала в консерваторию.       Анна тихо вздохнула, вспомнив тот день лета прошлого года.       – Значит, ты завтра уезжаешь? – Спросил у неё тогда Бетховен, когда она после очередного рабочего дня собиралась уходить домой, в монастырь.       Анна ненадолго застыла, когда аккуратно складывала свои письменные принадлежности и листы со свеженаписанной партитурой. Она замялась, не смея оборачиваться к маэстро.       – Да, – наконец ответила она, утвердительно кивнув, – я возвращаюсь в консерваторию.       – Однако, что-то ты не рада, – проницательно заметил Бетховен, тем временем подойдя к ней сзади, но, как всегда, остановившись на приличном расстоянии от неё.       Анна в сомнении поджала губы, в очередной раз поражаясь тому, как он может чуть ли не видеть её насквозь, чуть ли не читать её мысли. Её действительно немного гложило то, что она оставит его здесь одного. Он же только недавно оправился от очередной болезни, только пару дней, как стоит на ногах. Её беспокоило его нестабильное состояние здоровья, но ей ни в коем случае нельзя ему показывать свою жалость. Жалость была для него смертельным оскорблением.       Поэтому она вскоре взяла ноты и, повернувшись к нему, с совершенно невозмутимым видом протянула ему сегодняшнюю работу.       – Я правда рада этому, маэстро, – как можно искреннее улыбнулась она.       Бетховен принял из её рук работу, пробежался глазами по безупречным нотам и одобрительно кивнул.       – Хорошо, хорошо... – Проговорил он.       – Я хотела поблагодарить Вас за то, что дали мне шанс, – заговорила Анна, а Бетховен снова посмотрел на неё пронзительно – именно таким взглядом, под которым нельзя было говорить иначе как со всей искренностью; без утайки, ибо лгать ему бесполезно. – Вы многому научили меня за это время, я всегда буду помнить и чтить Ваши уроки.       Под конец нервы и чувства всё-таки взяли своё, и её голос предательски дрогнул, а к глазам так некстати подступили слёзы. Может, это интуиция Анны подсказывала ей, что она прощается с ним навсегда?       Бетховен заметил перемену в ней, но не разозлился, не впал в раздражение, а только понимающе и мягко улыбнулся.       – Ох уж эта девичья сентиментальность, – беззлобно проворчал он. – Иди сюда, – отложив написанные ею ноты, он сделал к ней шаг и обнял её за плечи, мягко прижав её к себе.       Такой жест подкосил Анну ещё сильнее. Она тихо вслипнула, но не стала противиться, и обняла мастера в ответ, уткнувшись носом в его плечо.       – Ну всё, всё, – начал приговаривать Бетховен, почти по-отечески поглаживая девушку по спине. – В конце-концов, мы же расстаёмся не навсегда.       Анна снова слегка вслипнула, стряхнув украдкой выступившие на глазах слёзы.       – Давай, не посрами меня там, учись прилежно, – со слегка наигранной строгостью напутствовал Бетховен.       Лишь когда он почувствовал, что она кивнула, соглашаясь с ним, он отстранился от неё и, взяв её ладони в свои. Он аккуратно приподнял её подбородок, чтобы она посмотрела ему в глаза. Её глаза уже были чуть влажными от едва сдерживаемых слёз.       – Хотя, я в тебе уверен, Анна Хольц. Ты же умница.       – Спасибо, маэстро, – ответила вконец растроганная Анна, и порывисто обняла Бетховена, заставив его охнуть от неожиданности. – До встречи, маэстро.       С того дня ей больше не довелось встретиться с ним, но они регулярно обменивались письмами. Бетховен интересовался её успехами в учёбе и иногда давал некоторые наставления, а она благодарила его за это и справлялась о его здоровье и новых работах. Так было до тех пор, пока она не получила тревожное известие о своём наставнике и друге. Не раздумывая, она бросила всё и помчалась тогда в Вену, надеясь успеть к его смертному одру. И успела, но какая боль и тоска её теперь съедала...       Когда карета, наконец, остановилась в монастыре, Анна сразу, не заговаривая ни с кем, направилась в свою келью. Ей совершенно не хотелось сейчас выслушивать тётушку и поддакивать ей, общение с другими монашками ей противило. Ей необходимо было побыть одной.       Заперевшись в своей маленькой скромной келье, Анна покрыла голову тонким чёрным, траурным, платком и опустилась на колени рядом с койкой. Обратив свой взор к кресту и образам, она сложила руки в молитвенной позе и замерла, беззвучно шепча священные слова. Она была неподвижна, как затихшая последней нотой музыка.       Много часов девушка неустанно молилась, стараясь молитвами заглушить своё горе и в надежде, что тот, кому они адресованы, их услышит.