Фонарь, в котором погас свет

Небо над Нод-Краем свирепо затянулось тучами. Возможно, для кого-то это непривычно и жутко, но для Флинса это — закоренелая обыденность, в которой он днём и ночью отбивается от мыслей, слов и поступков, приходящих к нему из собственных воспоминаний. Удивительно, но даже для него полное отсутствие звёзд на небе в эту ночь показалось тревожным. В последнее время он всё больше ловил себя на мысли, что что-то изменилось. В груди росло давление и дышать как прежде не получалось. Рёбра и кожу будто стянуло плотной хлопковой лентой — наполняться кислородом стало непозволительным. Он ворочался в постели и изредка всматривался в щель, сквозь которую обычно пробивался лунный свет. Темнота всё больше становилась поглощающей и, кажется, если бы могла, то обрушила бы на мятежную голову Флинса потолок и небо с каждым серым облаком. Философствование о собственной ценности никогда не было его сильной стороной. Он давно погряз в ненависти к себе. Жизнь, лишённая смеха и крепкого плеча товарищей, даже спустя десятки или сотни лет будет ощущаться предательством. Нутро Флинса не познало исключений — даже крепкая, почти непробиваемая маска галантного и уверенного юноши не выдерживала давления презрения к самому себе. Флинс нуждался в поддержке, хоть и понимал, что о его чувствах вряд ли кто-то догадывается. Понимал, но заговорить о них самостоятельно не решался. Может быть, он не стремился простить себе жизнь, которой его не лишили, но и не позволял жаловаться на то, что судьба его благословила. Любые действия кроваво-красными чернилами выводили в летописи его души тяжёлые, болезненные строки. Они звучали не как подведение итогов, а как приговор, вердикт, вечно звенящий в его голове: Докажи, что ты заслуживаешь быть здесь. Они не могли погибнуть зря. И не смей доказывать, что заслужил. Или ты считаешь, что их гибель была оправдана? Внутренний конфликт каждый день, хотя бы на один шаг, продвигался глубже и глубже. Кажется, что это всё стало осязаемым — пустило корни в его вены и мышцы, титаном укрепилось в костях, и при необходимости брало над ним контроль, будто всесильного демона, которого к земле прижимают старые кованые цепи. Этот голос был тяжелее, чем всё, что случилось с Флинсом за его долгую жизнь. Он изо всех сил пытался провалиться в сон. Давалось ему это с трудом — в Нод-Крае холодало, а его дом мало чем напоминал отель со всеми удобствами. Тело иногда вздрагивало — то ли от холода, то ли от напряжения, которое многолетне оседало внутри. Воображение, как заклятый враг, рисовало тревожные картинки разного содержания. На одном полотне почти свернувшейся кровью написало портрет умирающего товарища — он лежал в луже собственной крови, а из горла вырывались булькающие звуки. Лёгкие переполнились жидкостью, а сердце вышибало последние удары. Его бледнеющее тело почти инстинктивно тянуло к Флинсу руки. Флинс пытался сделать хотя бы шаг навстречу, но, увы, тем сильнее мерк, покрываясь скверной, образ того, кто так сильно нуждался в его крепком плече. Другой холст исполнен в безмятежной, почти наивной акварели, но от того и ранил Флинса куда сильнее. Образы людей, окружающих его сейчас, приносили иную боль — она всегда была внезапной, резкой, от которой сердце сжималось. Он каждый день жил в ужасе от мысли, что ему придётся пережить потерю вновь. Оттого он и заключил себя на Кладбище. Конечно же, служба в память об утерянных товарищах всё ещё была причиной заключить себя среди могил, но не единственной. Пусть Флинс и никогда не признавался напрямую, он всегда хранил под сердцем свинцовый страх столкнуться вновь с тем, что его не отпустило ещё с прошлого раза. Образы мелькали, и, утопая в их тяжести, Флинс наконец сомкнул веки, крепко сжала край одеяла. Сон не уступал воображению. Кажется, этот был как раз из категории тех, которые не забываются. Флинс оказался в бескрайнем мраке — он не видел себя, своего тела, не чувствовал собственных шагов, но головокружение усиливалось. Значит, он движется. Вперёд? На месте? По собственной оси? Тело пронзил нечеловеческий холод, и отовсюду раздавался рык. Флинс вслушивался, почти не дышал, и звук становился различимым. Окружающая мгла подыгрывала — проникала в лёгкие, мешая сделать вдох. — Ты так жалко мечешься, Кирилл, — вдруг различил Флинс и наконец почувствовал, как тело перепуганно дёрнулось от обращения. — Я ближе, чем ты думаешь. Флинс попытался ответить, но голос словно исчез. Перешёл на крик, но не смог издать и хрипа. Рык стал громче. Флинс вдруг почувствовал — он не пугающий, он… Будто голодный, уставший и испуганный. Он звучал, как потерявшийся в лесу зверь, готовящийся отгрызть себе лапы. Звучал так, будто это его последняя охота. — Я устал таскаться следом за тобой, — голос разревелся эхом в его голове. — Найди пристанище в этом мире и следуй за светом бьющегося сердца. Оно узнает свою любовь из тысячи — она пронзит каждую вену и артерию искрящимися иглами трепета и благословения каждого Бога, правившего в Тейвате хоть миг. Флинс позволил себе непозволительную роскошь и рассмеялся. Рассмеялся и внезапно понял, что голос на мгновение вернулся и к нему. — Кто ты? Ты слышишь то, что предлагаешь мне? Я выучил жизнь, которую живу, и она — и есть моё пристанище. Я не смею осквернять чью-то ценную жизнь своим присутствием, моей нужды в этом… — Кирилл, ты слишком долго и много лжёшь себе! Отрицать неизбежное — уловка для детей, но никак не для светоносца, — и снова рык, снова всепоглощающая тьма сгустилась, перекрыв Флинсу право ответа. — Вечность — это не дар, а проклятие. И призраки прошлого, догоняющие тебя каждый день, это не наказание за жизнь, это убеждение тебя жить дальше. Ты не сможешь вечно прятаться средь десятков могил и смотреть на мир через призму их теней. Время уходит, а сердце твоё покрывается разложением… Задумайся, Кирилл, успеет ли кто-то назвать твоё имя до того, как оно перестанет биться? Флинс проснулся от собственного крика. Он пытался восстановить дыхание — кажется, собственное тело наконец-то разрешила ему дышать почти что как раньше. Он всё ещё был скован чем-то неосязаемым, всё ещё чувствовал, как сильно болит его измученное сердце. Темнота в комнате стала страшнее, чем раньше, и он быстрым движением зажёг фонарь. Флинс мысленно обозначил этот голос внутренним зверем. Он знал наверняка, что Зверь прав — никакие ухищрения и статус, никакие битвы, успехи, стремления, ничего в его жизни не смогло затмить желания принадлежать кому-то и сопутствующего страха лишиться своего обладателя. Оттого он и не рисковал лишний раз — не сближался с людьми больше, чем на рукопожатие, не пускал никого в свой дом и смиренно проживал одиночество во всей своей красе. Сейчас Флинс лежал на кровати и дрожал. Всё-таки от холода — бешеный пот прошибал его тело. Он неожиданно для себя начал скучать. Скучать по чьим-то рукам, объятиям и нежности, которую он не видел с самого детства. Зверь умело вбил в его голову утерянный навык — открыто нуждаться. Флинс не знал, как долго продлится это ощущение. Он надеялся лишь на то, что уснёт вновь, а наутро сможет жить так, будто этого не было. Крепко обняв подушку, Флинс зажмурил глаза и прошептал себе под нос: — У меня нет… Такого права. Нет… И не будет. Он, будто в бреду, повторял это снова и снова. Надеялся, что одни и те же мысли затмят более тяжёлые — новые и старые, с которыми теперь бороться придётся вдвойне. И ему всё ещё было холодно, но не так, как раньше. Можно ли мёрзнуть от того, что понял, что из себя представляет отсутствие любви? Ночь прошла непросто, но легче, чем её начало. Флинс проснулся с чёткой уверенностью, что эта проблема с ним надолго. Искать решение было единственным вариантом — ему было непозволительно раскисать, потому что угроза Дикой Охоты в Нод-Крае никуда не делась. Потеря концентрации — всегда повышенный риск, особенно тогда, когда от тебя зависит жизнь обычных людей, не наделённых Глазом Бога или другими особенными силами. Флинс не любил спрашивать советов, но он почему-то был уверен, что есть лишь один человек, который поможет развеять туман, нависнувший над его головой. Путешественник, явившийся в Нод-Край не так давно, обладал уникальной способностью — проникать в запутанные судьбы людей и находить ниточку, которая поможет разобраться в случившемся. Он не был похож на остальных жителей Нод-Края и кардинально отличался от самого Флинса. Именно поэтому Флинс отправился в Нашгород — подозревал, что его новый, пусть и не слишком близкий друг, остановился в мастерской Айно. Слухи плодились быстро, и ему не составило труда узнать, как Итэр выручил горячо любимую малышкой-инженером Инеффу. Небо всё ещё было мрачным и тусклым и навевало тоску — похоже, новые чувства сделали его уявзимее и сентиментальнее к внешним условиям. Путь предстоял знакомый. Именно этим маршрутом он ходил по вечерам и ночам, когда сон так и не достигал его — зачищал очаги возникновения Дикой Охоты и освобождал случайных прохожих, ставших её жертвой. Он почувствовал Её очень быстро. Дикая Охота наступала совсем неподалёку. Не похоже на то, что она уже успела навредить кому-то из обычных людей, но животные поблизости были явно обеспокоены. Флинс шёл вперёд уверенно и быстро и надеялся, что эта схватка приведёт его в чувства. По крайней мере, поможет ему вспомнить, ради чего в действительности он жил до сегодняшнего дня. Чёрно-красная дымка внезапно окутала его, а сущности, наступающие одна за другой, были ближе, чем он рассчитывал. Копьё, как всегда острое, устремилось в туши вредителей, но удар его отчего-то был слабее обычного. Он продолжал бить и всё решительнее шёл в атаку, но замечал, как силы покидают его. Нос и глаза предательски жгло от запаха гнили и крови, а сердце вдруг пропустило неприлично тяжёлый удар. Из раздражённых глаз и с носа предательски текло, а в грудной клетке разразилась обжигающая боль. Флинс почти ничего не видел и жадно хватал воздух ртом, потому что иначе бы уже потерял сознание. Он попытался отступить к берегу, чтобы отдышаться, но даже сильный ветер не помог ему. Оставшиеся силы он потратил на то, чтобы неровной походкой дошагать до воды. Здесь он и рухнул — обронил копьё и тяжело приземлился во влажный песок, чувствуя, как Зверь ранит его. Он не был готов к тому, что его же тело будет работать ему во вред, и продолжал ползти лишь от отвращение к тому, как сейчас жалок. Тело обмякло и наполнилось тяжестью, стало таким слабым, будто потеряло прежние навыки. Дикая Охота не оставалась в стороне — целым роем монстры выхлёбывали его жизненную энергию. Он не мог противостоять им. Лишь слушал возбуждённый жуткий гул давно ушедших душ, обретающих краткосрочный покой в истреблении других. Флинс повторял себе вновь и вновь, что даже умереть будет лучше, чем хоть однажды ощутить это всё вновь, и молил о пощаде. Возможно, он бы успел и начал молиться, если бы сквозь всё, что его поглощает, не услышал знакомое: — Итэр! Там! Там! — лепетал осознанный почти детский голос. — Там Флинс! — Итэр. Паймон. Значит, сегодня мне не суждено покинуть этот мир… Он отпустил контроль и позволил себе закрыть глаза. Проклял себя за это заранее — откуда у него право выбирать, что Итэр будет сражаться в одиночку? Разве может он оставить его, если сам справиться не смог? К его голове прижалась маленькая ладошка. Паймон суетилась рядом и говорила что-то, должно быть, для того, чтобы удержать Флинса в сознании. Он слышал и меч, вонзающийся во врагов — этот звук даровал ему безмятежность, которая, пусть и незначительно, унимала боль. Он вряд ли простит себе то, что Итэр защищал его. Вернее, не простит, что не участвовал в этой битве — ему прежде была незнакома беспомощность, которую сейчас он запомнил как следует. Бой длился недолго. Итэр не почувствовал разницы — сражался как обычно, атакуя прицельно и уверенно. Монстры даже пытались отступить и скрыться в свой разлом, но он не дал им такой возможности. На ветру разлетелся их прах — тёмно-красной пылью поднялся к небу и померк, будто его и не было. — Итэр! Он ещё дышит! У нас есть с собой что-нибудь для исцеления? Воздух перестал быть таким тяжёлым и жгучим. Дышать стало легче, а открыть глаза вновь стало возможным. Флинс молчаливо удивился тому, как быстро Путешественник расправился с Дикой Охотой, а потом негромко охнул — почувствовал, как Итэр туго перематывает его рану на плече. — Выпей, это поможет восстановить силы, — спокойно сказал Итэр, протянув Флинсу небольшую сверкающую бутылочку. Итэр помог Флинсу приподняться и убедился, что он выпил лекарство. — Что с тобой случилось? Тебя редко можно застать врасплох. Итэр продолжал придерживать Флинса за здоровое плечо и оглядывал его, чтобы не упустить каких-либо повреждений. Для ратника это ощущение было давно забытым, но исцеляло не хуже восстанавливающего зелья. Флинс выглядел явно хуже, чем в их прошлую встречу: и без того бледная кожа обрела почти мертвецкий оттенок, тяжёлое прерывистое дыхание, очевидно, Флинса не особо беспокоило, но на норму мало походило. Под глазами было совсем серо — либо это следы бессонной ночи, либо ратник сильно приболел. Итэр не хотел смущать его, но оставлять одного не планировал. Он действительно относился к каждому по-особенному. — Флинс, пожалуйста, расскажи нам. На тебе лица нет! Они сильно ранили тебя? Где-то ещё болит? — встревоженно лепетала Паймон, покачиваясь от порывов ветра. Флинс задумался. Они действительно защитили его, и теперь на его плечи лёг новый долг. Судьба свела его с Путешественником даже раньше, чем планировалось, и это явно на руку. Он не знал наверняка, может ли просить ещё об одной услуге, но ответ на вопросы Итэра и Паймон напрямую был связан с его проблемой. Он шумно вдохнул носом, болезненно прокашлялся, сплюнув слюну с вкраплениями крови и, чуть сильнее прижавшись к Итэру, чтобы не терять равновесия, сказал: — Кажется, с сегодняшнего дня моя жизнь пошла на убыль, и… Если я это в скором времени не исправлю, мы попрощаемся навсегда. Паймон и Итэр слушали как никогда внимательно, а он рассказал им всё. От этой истории пробегали холодные мурашки — слишком жутким казалось знать, что в их друге живёт что-то, что теперь будет убивать его, если тот не исполнит выданный приказ. Детали не увеличивали понимания, а лишь всё больше смущали. Что произошло внутри Флинса, что зверь пробудился именно сейчас? Сможет ли он в следующий раз защитить себя, если Путешественника не будет рядом? И… Кто должен назвать его по имени, чтобы он прекратил погибать? Они оба знали Флинса как на редкость решительного и стабильного бойца, обладателя ясного разума и железной отваги, поэтому тут же исключили вариант с суеверностью и усталостью. Флинс действительно был более эмоциональным, чем казался — путешественник подметил это сразу, когда узнал историю его жизни. Любой на его месте испытал бы то же самое, и в данном случае «стресс» — нечеловечески скромное описание проблемы. Тем более, Итэр уже давно понял, что сны значат гораздо больше, чем принято думать. Они не раз приводили его к неожиданным тайнам и встречам или связывали с мирами, которые закрыты от обычных людей. Сложность заключалась лишь в том, что природа Зверя оставалась ему непонятной, а проникнуть в сон Флинса будет не так-то просто — бабушка Итцли, конечно, не отказала бы ему в помощи, но так или иначе ратник человек очень закрытый, и убедить его в том, что это хорошая идея, почти невозможно. Они провели на берегу достаточно много времени. Итэр помог Флинсу восстановиться окончательно — по его прогнозам, беспокойство будет доставлять лишь плечо, но продлится это не дольше пары дней. Как он и предполагал, вариант с визитом в Натлан Флинс отверг практически сразу. Он убеждён, что эту проблему обязан решить самостоятельно, хоть и не знает, как это сделать. Опыт путешественника говорил ему о многом, но не отвечал на главный вопрос — почему именно любовь по мнению зверя, сидящего внутри него, сможет решить сложившуюся беду? Никакие совместные сны и мистические проникновения в его душу не вылечат, если он сам не перестанет себе вредить. С этим Итэр охотно согласился — он знал, как глубоко может прорваться тревога, если позволять ей паразитировать в собственных мыслях. — Ты ведь довольно давно остался один. Ты не допускаешь мысли, что действительно нуждаешься в ком-то? — Допускаю, — понуро ответил Флинс, искренне желая с этим поспорить. — Только вот ты рядом со мной, и я благодарен, но, как видишь, всё ещё слаб и бесполезен более, чем обычно. — Не говори так о себе, Флинс! — прикрикнула Паймон. — Просто ты… Болеешь! От разбитого сердца ведь бывают болезни, Итэр? Флинс покачал головой. Он не считал своё сердце разбитым, скорее, наоборот. Слишком прочно он заварил металл, за которым оно прячется… — Ты ведь… Ну… Не первый день под светом луны? — неловко спросил Итэр. — Ты когда-нибудь кого-нибудь любил? Может быть, тебе удавалось построить отношения или вроде того? — Когда я был моложе, я не думал об этом. С моей… Работой, назову это так, было слишком рискованно связывать себя с кем-то прочными нежными узами. После потери товарищей я зарёкся на этот счёт, потому что… — Потому что очень больно потерять кого-нибудь снова… Мы понимаем тебя, Флинс, — вновь залепетала Паймон и погладила его по голове. — Но дело серьёзное. Мы обязательно тебе поможем. Итэр ненадолго призадумался. Вариантов было немного — все потенциальные путешествия займут много времени. В Инадзуме на волнующие вопросы отвечать некому… Рассчитывать на откровения не приходится, да и дорога неприлично дальняя. От визита в Натлан Флинс отказался сразу же — обманом везти его туда не лучшая затея. До Мондштадта добираться также долго, в Ли Юэ для Флинса не найдётся должного собеседника, а Кавех и Аль-Хайтам вряд ли станут достойным примером для разговоров о любви — кто знает, в каком положении их отношения сейчас. Итэр довольно воскликнул: — Ну конечно! — Что? — ошарашенно спросил Флинс, отчего-то вздрогнула. — Фонтейн! Мы отправляемся в Фонтейн. В тот день Итэр любезно проводил Флинса домой и сказал, что будет ждать его в порту утром. Итэр, уходя, взял с того обещание: — Не кори себя, Флинс. Постараешься? Флинс кивнул и, убедившись, что Итэр ушёл достаточно далеко, нервно сглотнул. Близилась ночь. Он украдкой взглянул на своё жилище и понял, что тени стали едва различимыми, а очертания призраков вновь слишком чёткими. Сейчас у него не было сил говорить с ними. Они не слышали его и не нуждались в его ответах, но… Флинс знал, что тишина их только задорит. Вдруг раздался собачий лай. Призраки разлетелись. — Ох, ты пришёл проводить меня, да? — хрипло проговорил Флинс, потрепав пёсика по макушке. — Я оставлю тебе побольше мяса, если ты пообещаешь, что будешь приглядывать тут за всеми. Обещаешь? Пёс выставил лапки вперёд и распластался по земле, чтобы Флинс почесал ему пузико. — Буду считать это утвердительным ответом. Флинс вынес пёсику порцию вяленого мяса и вернулся в своё жилище. Путь предстоял неблизкий — он примерно представлял, на каком расстоянии находится Фонтейн, и был в лёгком предвкушении. Надежда была почти незаметной, но теплилась внутри: может быть, этот сон больше не посетит его ночью? — Есть лишь один способ узнать, — сказал он себе под нос и погасил свет. Оставалось дело за малым — поправить бинт, который Итэр любезно намотал, и убедить себя в том, что во сне с ним ничего не случится. Флинс погасил свет не просто так — он искренне ненавидел видеть раны на своём теле. Флинсу становилось не по себе от пропущенных ударов, и даже если раны ныли сильнее обычного, он всё ещё предпочитал не осматривать их самостоятельно. Сон настиг его быстрее, чем в прошлую ночь, но, к сожалению, повторился. Флинс за секунды понял, где он, и попытался подготовиться к тому, что его ждёт. Зверь сразу обозначил своё присутствие: — Ты заставляешь меня ждать слишком долго. Хотя… О чём это я говорю? Как ты можешь обрести любовь, если старательно терял всё, что может к ней привести? Флинс пытался закрыть глаза и уши, но, как и в прошлый раз, он не чувствовал собственного тела. Казалось, что лишь его душу выдёргивают в этот проклятый сон, чтобы истрепать как следует. – Не смей прятаться от меня! Смотри правда в глаза, мальчишка! Рык звучал всё ближе, а слушать его стало совсем невыносимо. В голове стоял адский звон. Флинс закричал: – Да кто же ты такой?! Что тебе от меня нужно? – От себя не убежишь, Кирилл Чудомирович. Сколько не беги – я тебя догоню. Сон, к счастью, прервался быстрее, чем в прошлый раз, но и здесь внесены свои коррективы. Флинс подскочил на кровати и застыл от того, что тело сковала боль – ещё сильнее, чем в недавней битве и в прошлом сне. От того, как прозвучало его имя, внутри будто сильнее разрослось это неразгаданное проклятье. Как только он смог двигаться, он тут же ударил по ближайшей стене – от злости ли, от отчаяния ли... Грохот металла эхом пронёсся по комнате, и, похоже, к сердечной боли добавилась ещё и головная. Теперь он понял, что сон вернётся ещё не раз. Понял, что ему предстоит разобраться в себе и нырнуть туда, куда он все эти годы старался не попадать. Внутрь себя. Флинс крепко обнял подушку – гораздо крепче и куда более осознанно, чем в прошлую ночь. Дома всё ещё было холодно, зябко и одиноко. Только теперь желание заснуть в объятиях кого-то, кто любит и хочет лежать рядом с тобой, возросло и стало осязаемым. Он вновь убедил себя уснуть. Нелепо попытался себя утешить – погладил себя по голове также, как делала это Паймон. Беспокойство не отступало, но Флинс расставил приоритеты так, как смог. Его ждало настоящее путешествие в компании надёжного товарища, которое, безусловно... Что-то да изменит. Изменит? Ха-ха...