Выживут только…

Ладан, табак, старые книги. Запах её бессмертия. Запах Куроро. Длинные пальцы паучьими лапками пробираются вверх по обнаженной алебастровой коже, холодные, как и её тело. Раньше она была огнем, сжигающим всё вокруг. Раньше он грелся в её объятиях. Теперь её саму легко могли воспламенить солнечные лучи. Или руки Куроро. Она хотела первого, но отдавалась второму.  Она почувствовала ладонь на шее и, наконец, позволила себе вдох. В этом не было необходимости, но ему будет приятно знать, что она здесь и наслаждается его ласками. Как-то раз они попробовали заняться сексом в состоянии её полного анабиоза. «Отвратительно» — скривил губы Куроро — «как трахать труп». «Ты трахаешь труп уже чертовы десятилетия» — заметила Аврора — «да ты и сам труп». «Это другое. Когда я в тебе ты становишься живой» Именно в тот момент она поняла, что от него не найти спасения. Аврора мечтала однажды залечь на морское дно и всю оставшуюся ей вечность наблюдать за рыбами. Выращивать на своем теле актиний и мидий, обрастать водорослями и кораллами. Возможно, её даже выловили бы однажды искатели сокровищ. Возможно, про неё бы сняли фильм. Но скорее продали бы какому-то жирному коллекционеру на аукционе.  Все эти мечты разбились тогда об его слова.  Аврора поняла, что он никогда её не отпустит. Он нырнет за ней в самую глубокую впадину и вытащит на поверхность. Потому что когда он в ней, он чувствует себя живым.  — Посмотри на меня, Аврора. Его голос стал ещё более безжизненным и спокойным. Так мог говорить святой или дьявол. Или умалишенный. Или мертвец. Или всё в одном, в личине под названием Куроро Люцильфер. Она не хотела смотреть. Она могла с закрытыми глазами описать художнику его внешность так, чтобы получился самый точный портрет.   Посмотреть на него значило разбить иллюзии, доказать себе, что она не спит. Каждый раз она надеялась проснуться в своей старой жизни. Солнечный свет согревал бы постель, борясь с утренней прохладой уходящей осени.  Она бы списала всё на дурной сон, когда он спросил бы у неё, почему опять такая бледная. Он потянул бы её в душ, там бы они занимались любовью, пока окончательно бы не проснулись. Слишком много «бы». Аврора открывает глаза. Встречается с внимательным обсидиановым взглядом напротив своего лица. Иллюзии больно бьются и осколки вонзаются в молчащее сердце. «Что ты видишь?» хочет спросить она, но боится узнать ответ. «Я скучал» хочет сказать он, но вместо этого целует её. Она тянется к его в губам в ответ, сминает их, кусает, пробирается в его рот языком, притягивает к себе ближе, ещё ближе.  Неужели она и правда думала, что в этот раз удастся сбежать?  Его одежда стремительно летит на пол,многочисленные ремешки со звоном бьются о старое дерево.  Вопреки всем законам природы она становится влажной, он — твердым.  Куроро отвечает на её поцелуи со всей своей жадностью, как и раньше, в прошлой жизни. Поглощает её полностью, сминает грудь, впивается пальцами в кожу. Она раздвигает ноги, чувствует вес его тела на себе, такой привычный, такой правильный.  Она бы давно задохнулась от нехватки воздуха, будь она живой. Теперь ей не нужен был воздух. Ей нужна была кровь и Куроро. Куроро и кровь. Безошибочно прочитав её мысли, он отстраняется. Руки смыкаются на талии, он легко подхватывает её и сажает на себя, притягивает голову к своей шее. — Нет, — протестует она, но губы предательски дрожат при виде пульсирующей вены. — Пей, — отвечает Куроро тоном, которым раньше отдавал приказы, не терпящим неповиновения. Клыки зудят так, что хочется их вырвать. Сколько раз во время ломки она представляла, как вытягивает из них тонкую ниточку пульпы и давит ботинком. Или сжигает в слабом пламени свечи. Наверняка это не избавило бы её от зуда, но точно принесло бы извращенное удовлетворение. Аврора нервно сглатывает вязкую слюну, не в силах бороться с жаждой. Облизывает его кожу, словно извинятся за свои дальнейшие действия. Она вонзается в него зубами, он в неё — членом. Держит за затылок крепко, заглушая её стон, но не сдерживая свой. Не двигается внутри, терпеливо ждёт, когда она насытится и оживет.  «Я не хочу твою кровь» сказала она ему в их новый первый раз. «Хочешь» он всегда распознавал её ложь, а после добивал собственной правдой «А я хочу свою Аврору» Его Аврора давно должна обнимать костями землю. Но он снова вырвал её из тисков неизбежности, самостоятельно определяя её судьбу. Она снова не просила, но снова принимала. Аврора тонула. Бесполезно пыталась вдохнуть давно не нужный воздух, погружаясь на глубину. Вода пахла железом, обнимала холодным липким саваном. В голове напалмом звучали слова его клятвы, отдаваясь болью в шраме на запястье. «Я украду что угодно для тебя, но никогда — у тебя». Она тонула в невесомости, по-рыбьи открывая рот. Она хотела кричать, что он нарушил клятву. Он забрал не просто её жизнь — он забрал её огонь. Подарил унылую вечность взамен, сделав её тенью себя прошлой. Пять глотков.  Резкий удар, долгожданный, как слабое колебание сердца после долгой реанимации.  Его кровь течет по венам жидким огнем, расплавленными рубинами, заставляя мертвую плоть трепетать от удовольствия. Чёртово причастие, языческий ритуал, невероятное в своей божественности и неестественности чувство. Куроро ныряет за ней в глубину, хватает за шкирку, как глупого котёнка, и одним движением выбрасывает на берег. Волны смывают все песчаные замки её надежд, разбивают вдребезги клетку ангедонии, уходят прочь, заставляя её открыть глаза и ожить, почувствовать новое пламя в венах. Лишь иллюзия жизни, но какая сладкая на вкус. Она отрывается от его шеи, облизывает губы. Глаза, минуту назад мертвые, горят изумрудным лихорадочным блеском. От насыщения, близости, отвращения к себе за эту слабость. За то, что каждый раз поддается ему.  — Ненавижу тебя.  Её бедра начинают двигаться, ногти впиваются в его плечи. Аврора сдается, не сдерживает стон наслаждения, чувствуя, как наполнена им полностью. — Знаю. Он ловит языком каплю крови на её челюсти, проходит выше к уголку губ, слизывая тонкую красную дорожку. Куроро сжимает её бедра и с силой насаживает на себя, языком толкаясь в её рот. Вкус собственной крови на её губах дурманит афродизиаком, от которого темнеет в глазах. Его Аврора снова здесь, с ним, в нем, вернулась к нему сквозь тьму. Сколько бы ночей они не проводили вместе, этого всегда будет недостаточно. Он всегда тянулся к ней, искал в ней что-то, что утрачено в нем самом. Теперь он ищет в ней то, что потеряно для них обоих. Аврора целует так, будто хочет вырвать душу. Зарывается руками в волосы, в привычном до одурения жесте. До неё он никому так не позволял, после — тоже. Как и многое другое, доступное только ей. И движется на нем она в изученном темпе, знакомом им обоим, их обоих доводящий до исступления. Она — другая, в ней нет прежнего огня, нет бешеного биения сердца и ядовитых нефритовых глаз. И она же близкая до безумия, единственное, что у него осталось, что он сам выбрал оставить себе на ближайшую вечность.  Аврора запрокидывает голову, тяжело и сладко дышит, ногти вонзаются глубже, причиняя боль. Она отнимает одну руку, подносит палец ко рту, кончиком языка слизывает с него кровь. Куроро хрипло рычит, глядя на неё, идеальную. Он отпускает её ягодицы, ведёт пальцами по спине, бережно пересчитывает все позвонки, а после хватает за шею с такой силой, что будь она человеком — сломал бы. Аврора останавливается, смотрит яростно, вот-вот сейчас нападет. Он ссаживает ее с себя, заставляет опуститься на матрас, чёрные волосы паутинками раскидываются по подушкам. Сгибает ее колени, проводит по ним руками, по бедрам, к лобку. По телу Авроры проходит дрожь. Он до сих пор не может себе объяснить почему так любил в человеческой жизни прикасаться к ней, чувствовать пальцами её кожу. Теперь она другая, холодная, будто из мрамора, светящаяся в лунном свете. Даже шрамы исчезли, кроме того самого, на запястье. И все же ладони скользят по животу, осторожно обхватывают грудь, сжимают между указательным и средним пальцем бледные соски. Аврора застывает, не сопротивляется. Отмирает, когда он резко входит в неё снова и трахает с такой яростью, будто хочет наказать за всё то время, которое они провели порознь. Будто хочет уничтожить её окончательно или снова вернуть ее себе. — Ты никогда не сбежишь от меня. Она закрывает глаза, чтобы не видеть его лицо. Выгибается под ним, принимает его целиком, обвивает его ногами, притягивая ближе, глубже, словно хочет, чтобы он растворился в ней, стал частью её существа. Они цепляются за друг за друга, отчаянно, со всей накопленной ненавистью и одержимостью. Её крики смешиваются с его стонами, дыхание сливается в одно. Куроро теряет контроль. Запах её кожи, запах её крови сводят его с ума. Он зарывается лицом в изгиб тонкой белой шеи и подчиняется инстинкту.  Клыки входят в ее плоть. Аврора обнимает его, крик срывается на рваный вдох, острая боль пронзает её, смешиваясь с почти ритуальным экстазом. Её кровь разливается по венам дурманящим нектаром. В ней всё — её ненавистное упрямство, эхо человеческого тепла, отголоски обжигающего огня, холод бессмертия. Сколько бы сотен, тысяч лет не прошло, он точно знал, что ни один эликсир вечной жизни не сравнится с этим вкусом. Аврора дрожала под ним, сжималась вокруг него и все её существо, вся сила, ярость, тоска, пламя этой безумной души, что не смогла погасить даже смерть — всё это вливается в него с её кровью.  Невероятная. Главная драгоценность, когда либо украденная им, вырванная из цепких лап старухи с косой. Аврора часто и сдавленно стонет, когда он ускоряется внутри неё, огонь, давно забытый, разливается пожаром, когда он отрывается от шеи и целует её с последними хаотичными толчками. Оргазм накрывает обоих одновременно и на мгновение кажется, будто сердца снова бьются.  Будто они снова живы. Куроро падает рядом с ней не разрывая объятий, уткнувшись носом в её волосы. В очередной раз удивляется, что пахнут они так же, мускусом и табаком. Так пахла её аура когда-то давно. — Однажды ты поблагодаришь меня. Аврора молчит. В прошлом наверняка бы уже курила, лениво выпуская дым в потолок. Сейчас просто смотрит в него не моргая и что за мысли мелькают в тусклых зеленых глазах, как всегда, не разобрать.  Через время она встает и начинает искать свои вещи в темноте. Она и не помнила сколько провела обнаженной статуей ожидая его. Кровь Куроро  разогрела тело, пробудила голод, животный и неутолимый.  — Куда ты собралась? — Куроро следит за ней с ленивым интересом насытившегося хищника. — Поужинать, — отвечает Аврора, натягивая первое попавшееся платье на голое тело.  — Тебе мало меня? — Хочу кого-нибудь помоложе. Куроро хмыкает. Через окно за ними наблюдает карминовая октябрьская луна. Пронзительная и холодная, как те проклятые глаза, что остались в прошлой жизни.  — Снова попытаешься сбежать? — Нет. Пока нет. Она расчесывает свои вороньи волосы и Куроро думает, как хорошо, что они были такими длинными, когда он обратил её. Аврора поправляет платье, смотрит на себя в зеркало, кивает. А после подходит к Куроро, протягивает ему руку. — Ты со мной? К дьяволу актиний и мидий. Морское дно подождет. Последняя ночь октября, наполненная огнями и юными телами, его рука в её руке, его кровь в её жилах — нет. Они будут ненавидеть друг друга и любить с той же страстью. Будут убегать и возвращаться. Будут причинять боль и исцелять. Потому что в мире, полном смертных, они — единственные константы друг для друга. Единственное напоминание о том, что они когда-то были людьми. Ладан, табак, старые книги. Запах её бессмертия. Запах Куроро. Запах вечности, которую она никогда не просила, но без которой теперь не представляет своего существования.