Святой Валентин

— Пятница, четырнадцатое февраля, без двадцати одиннадцать ночи, — отчитывается Сан в диктофон, рукой придерживает полуживое пьяное тело у стенки, — Дорогая Пак Сонхва, вот аудиозапись всего, что было, чтобы я мог тебя засудить за непристойное поведение. И не вздумай потом сказать, что я стырил твои деньги. Он прячет включённый диктофон в карман брюк и набирает пароль от квартиры. Сонхва шатается ему в руки, отталкивается и, чуть не вписавшись в дверной косяк лбом, успешно попадает в своё обиталище. Едва Сан стягивает с неё сапоги, она сбегает на кухню прямо в пуховике. Он с тяжёлым вздохом садится на пуф в прихожей. Сонхва специально приехала на работу на такси накануне отмечалова. А вот он весь вечер сидел трезвый, потому что за рулём, потому что ЗОЖ, а не потому что она будет пьяная в драбадан, глаз да глаз и всё такое. По случаю Святого Валентина все одиночки в офисе собрались накидаться, и она план явно перевыполнила. Сан расшнуровывает ботинки, вешает пальто и только ослабляет галстук, как с кухни слышит оглушительный хлопок. «Чёрт» — успевает прошептать и, едва не подскользнувшись в носках, влетает дверной проём. Пуховик и пиджак валяются на полу, к ним же откатилась винная пробка, а Сонхва в эпицентре событий по уши в красном вине: волосы, лицо, белая рубашка, даже на потолке пятно и, естественно, лужа на полу. — Бах! — сообщает Сонхва. — Не хватило? И так пила без продыху весь вечер. Ну и что с тобой делать? Посмотри на себя, и внутри проспиртованная, и снаружи. Сонхва хихикает, отхлёбывает из бутылки и шагает мимо. Господи, дай сил. Угораздило же так вляпаться. Мог бы просто закрыть за ней дверь и поехать домой, но нет. Сердцу не прикажешь, да? Это не была любовь с первого взгляда: лицо её казалось странным, как и все остальные лица поначалу — раньше. Она была такой же, как другие люди, но чуть более заботливой, чуть более устойчивой, чуть более сдержанной. Была человеком по-своему. А потом стала человеком особенным. Особенно притягательно тянула воротник водолазки. Свой, естественно (а жаль). Особенно красиво закатывала глаза и запрокидывала голову за полчаса до перерыва. Особенно элегантно затягивала смольные космы в хвост. Говор её бархатистый, с песком в голосе, зазвучал прямо в черепушке — и понеслось. Запястья красивые, талия манит, каблуки тяжёлые стучат в такт пульсу в горле, взгляд усталый насквозь пронзает, и хочется ещё. Степлер уронить, чихнуть, рассыпать ножи, карандаши, кофе предложить — лишь бы посмотрела, рядом постояла. Галстук свернуть, чтобы машинально поправила, заблудиться, чтобы вместе дойти до кабинета, с принтером не справиться, чтобы поругалась с техникой, бумагу из рук забрала и с гордой ухмылкой, довольная собой, вернула документы. До чего же красивая… Сан вешает её пуховик в прихожей, пиджак бросает в спальне на спинку стула и идёт искать Сонхву. — Уак! — крякает она из ванной, и искать долго не приходится. — Нырять собралась? — Надо.. по.. мыться, — бубнит она и льёт в воду пену прямо из бутылки, открутивши дозатор, — А то воняю.. алкоголем. — Ты в любом случае будешь вонять алкоголем. Куда столько пены? Захлебнёшься. Сан подхватывает бутылку из её рук, убирает подальше, пока она канючит, закатывает рукава и размешивает воду, взбивает пену, кстати, довольно густую. — Теперь надо подождать, пока вода наберётся. — Не хочу ждать, хочу плавать, — спорит Сонхва и берётся за ремень. — А ну стоять! — Сан хватает за руки и поднимает кисти на уровень её плеч, — Десять минут подожди. Сейчас наша главная миссия — найти полотенца. Вперёд, пираты! — Найти! Она отвлекается легко. Идёт, пошатываясь, в гостиную и медленно, но усердно открывает по очереди каждую дверцу широкого шкафа, потом идёт в спальню и проворачивает то же самое со шкафом там, за последней дверцей находит полотенца. — Нашла! Сколько? Халат нужен? Всё возможное нужно. Пока она ищет халат, вода успевает набраться на три четверти. Сонхва ковыляет в ванную и, довольная, вешает халат Сану на голову. — Я сейчас выйду, а ты сама ляжешь в ванну, окей? Справишься? — Так точно, капитан! Сде. лаю в лу-учшем виде. — Ты уж постарайся, — отвечает он уже снаружи, из-за закрывающейся двери. Сонхва звякает, топает, кряхтит, роняет что-то, булькает и плещет водой, затихает. — Ты что делаешь сейчас? — Сижу. — Хорошо, я захожу. Она сидит по самый подбородок в пене, одни коленки торчат, на голове пристраивает жёлтую резиновую уточку, но та упрямо падает в воду. Даже пьяной в стельку умудрилась сложить всю одежду в корзину, правда, запихнула туда же ремень и часы. Сан садится на колени у ванны, выуживает душ и мочит её волосы. Волосы длинные, до самой талии, мороки будет достаточно. Наверное. — Господи, сколько банок… Кто из них шампунь? У тебя настолько много волос? О, три в одном. Это и возьмём. Откуда у тебя мужской шампунь? — Из магазина. Он ёлками пахнет. У меня ещё есть с вишней. Тебе нравится? — Нравится, очень. — Тогда забирай, дарю. — Невиданная щедрость, ваше высочество. Не вертись, в глаза попадёт. Сан неловко вспенивает шампунь в волосах пальцами, замечает, что так близко никогда с ней не находился. Но Сонхва ведёт себя так непосредственно, что неловкость быстро сходит. И вот он уже, как под гипнозом, гладит её голову, с открытым ртом наблюдает, как она наслаждается, зажмурившись и улыбаясь всеми зубами. — Ты красивый. Он вздрагивает и возвращается в реальность. — Ты пьяная. Смывает с волос пену, а она локти на бортик ванны кладёт, сверху подбородком упирается, и лицо её так близко, что аж больно. Дышит едва не в воротник, разглядывает пристально глазами чёрными, с которых уже тушь потекла. — Чем тебе косметику будем смывать? — Ты все — Ик! — гда красивый. Такой милый. Я тебя обожаю. Сан вздыхает. — Ма… Макияж… Чем ты умы… Умываешься? — Розовая крышка. Вон. И вата. Кружочки такие. Плоские. Ага-а-а. Она забирает из рук флакон, с переменным успехом льёт на ватный диск и с постоянным неуспехом трёт лицо в одном месте. — Дай сюда. Тональник от воды пошёл пятнами, слез местами, а под ним кожа мягкая, розовая от трения. Он держит её лицо на ладони, она что-то бормочет, а потом льёт ему на голову воду из душа, потому что «тебя тоже надо помыть», заливает рубашку и пол. Господи, дай сил. Сан бросает душ в воду, ей в руки суёт уточку, а себе под ноги кладёт полотенце. Очень хотелось бы чего-то более гигиеничного, но пока нет такой возможности. Последний рывок, осталось совсем чуть-чуть. Должно ли быть так сложно умыть человека? — Водные процедуры окончены. Сан чудом из ванны собирает ее сразу в полотенце, потом в халат, феном сушит, а она приваливается ему на плечо, и от этого немного дышать тяжело, но в целом лучше, чем если она свалится башкой в стену. Гораздо лучше. Да и кто бы на его месте жаловался? Хочется простого человеческого — чтобы это длилось как можно дольше. Она же всё равно не вспомнит. Да и обнимать не преступление. А если и преступление, то преступник точно не он. А если и преступник, то лишь в преступной своей нерешительности. Можно было бы уже признаться, но страшно. Что, если «нет»? Если нет, то будет грустно и больно. А сейчас, здесь, когда он у неё в руках, а в его руках её волосы, так хорошо и безмятежно. Но волосы не могут вечно сохнуть. Он выключает фен и оставляет на стиральной машинке. Она тыкает ему пальцем в нижнюю губу: — Губки бантиком… Бровки домиком, — руками обнимает за щёки. — У меня инфаркт будет. — Поцелуйчик! — В дурку тебе пора. И мне пора. Делай, что хочешь. Он устал. А уставшие люди совершенно не славятся той силой воли, которая необходима, чтобы пальцем в подбородок отодвинуть её лицо. Хотя бы в эту секунду. — Но если помру здесь, тебя посадят. Тихо, тихо, я пошутил. Боже, пожалуйста, я пошутил, не реви. Больше так не буду. Сонхва шмыгает носом и цокает языком. — Я тебе не нравлюсь, да? — Нравишься, нравишься. Пошли. Он под белы рученьки выпроваживает её из ванной, и тут она замечает промокшую рубашку. Выбирается из рук, лезет в шкаф, пошатывается, вылезает из шкафа с розовым свитером. — На, — Говорит, — Переоденься. И — Такой красивый, — пальцами рамочку ставит, — Кххх! — Ложись давай. Он выключает свет, наспех переодевается, бросает рубашку прямо под ноги. Уже без разницы. Она многое пережила, хуже не станет. Сам на ощупь добирается до кровати и набрасывает на Сонхву одеяло. В глазах немного проясняется, из окна светит облачное ночное небо. Он поправляет одеяло и отступает назад, но она хватает за руку: — Стоять. Не туда. — Я в кресле посижу. — Не угадал. Ты старый, у тебя спина заболит. Хе-хе, старичьё! — Я младше тебя. — Тихо. Тянет так резко, что он заваливается, бьётся большим пальцем ноги обо что-то и падает мимо неё, дальше — ещё чуть-чуть, и улетел бы в стену лбом и носом. Сильная, дури на несколько человек хватит, а мозги, чтобы контролировать, пропила одной бутылкой. — А и чёрт с тобой. Потом не жалуйся, что всё одеяло у меня. И что пинаюсь. И если с кровати свалишься. И в суд на тебя подам за непристойное поведение. Сан нарочито ёрзает, устраивается на подушке поудобнее, как у себя дома, стаскивает носки пальцами ног и спихивает куда-то вниз. Да уж, в брюках и свитере спать будет невероятно удобно. Надо было ехать домой. Так бы и сделал, если бы не придумывал себе, как она включит плиту или свалится с балкона. А ей как раз неймётся: — А не хочешь меня обнять? А поцелуйчик для хороших снов? — Хочу. Так что тебе лучше поскорее засыпать и не нервировать меня. — Ну давай! — Завтра. — Обещаешь? — Обещаю, спи. Сейчас не слышно, но, кажется, можно почувствовать, как за спиной, за окном медленно скользят с неба на землю огромные мокрые снежные хлопья. Мягкие и воздушные, как это одеяло, как мерное дыхание на расстоянии согнутой руки и как фантомный след её щеки, оставшийся на плече. Мерное дыхание подкатывается во сне - хотя скорее думает, что хорошо притворяется - пролезает рукой ему на спину и утыкается лбом в грудь. Сан вздыхает и, так и быть, приобнимает за плечи. Дыхание едва слышно хихикает.