***
30 октября 2025 г., 00:50
Фаир был... интригующим. У него была эта аура элегантности, присущая всем Тореадорам, но сильнее, чем у многих знакомых Нико представителей Клана Розы — словно можно было к ней прикоснуться, если сильно захотеть. Знак на руке и сотня лет Торпора ослабили древнего вампира, но сила, заключённая в этих венах, никуда не делась. Она лишь ждала момента, когда её высвободят. И Бану Хаким, по приказу начальства, помогал Фаиру делать именно это.
Со своей выгодой, конечно — когда Кочевник пил кровь из стакана, Нико хотелось попробовать его на вкус в ответ.
***
К сексу что с Сородичами, что со смертными, Нико относился достаточно свободно. С живыми приятно, потому что их кровь становилась слаще во время и после их оргазма. С каинитами — потому что витэ, заключённоe в венах другого вампира, было сродни наркотику. Легко вызывало зависимость и всегда хотелось больше. Скорее всего, виной всему проклятье клана Бану Хаким — но до сих пор сила воли преобладала над Зверем. Пока что он даже не помышлял совершать Диаблери. Хотя кто знает, что с ним случится, если он попробует витэ такого сильного Сородича? Был только один способ выяснить. В любом случае, Фаир, будучи Тореадором, был не из тех, кто отрывает головы за непристойные предложения. Хотя мысль о том, что древний вампир, в теории, может порвать Нико на куски, возбудила его больше, чем он мог признаться.***
Когда Фаир пришёл в очередной раз чтобы испить его крови, Нико прямо, без намёков предложил, что «если пить прямиком из вены, это будет приятнее обоим». Улыбка, которой одарил его Кочевник, сообщила Нико о том, что древний вампир не против таких развлечений. Так даже лучше. Не пришлось заморачиваться с тем, как именно разъяснить Фаиру весь процесс вампирского соития. Бану Хаким схватил Тореадора за запястье и потащил за собой в офис, находящийся в задней части ломбарда. Фаир сразу же толкнул Нико на диван и сел к нему на колени, лицом к лицу, и вцепился клыками в ярёмную вену. Это было великолепно. Катарсис с идеальными пропорциями боли и удовольствия. Стало ещё лучше, когда Нико ответил на Поцелуй и сам вонзил зубы в тонкую шею другого вампира. Витэ древнего каинита было на вкус как чистая амброзия и Бану Хаким почувствовал, что хочет больше. Кочевник тоже это почувствовал. — Хочешь заняться этим, как смертные? — он прошептал на ухо партнёру. И Нико никогда бы не смог ответить «нет». Тореадор скинул с себя рубашку, обнажая бледную кожу, с вырезанными на ней татуировками — последствиями магии крови. Бану Хаким провёл по ним языком — хотелось попробовать на вкус, а также стереть эти линии и избавить от боли. Он бы расправился с тем, кто это сделал, самым жестоким образом. Но все мысли о насилии испарились, как только он почувствовал, как холодное тело нагревается под его ладонями. «Румянец Жизни». Фаир почти не затратил сил на то, чтобы притвориться живым. Высокая человечность? В его-то поколении?.. Чёртов Тореадор. Нико пришлось потратить чуть больше, чтобы привести себя в «боевую готовность». Придётся потом хорошенько выпить из какой-нибудь добровольной жертвы, чтобы восполнить всё потраченное витэ. Но оно того стоило. Всё — до последней капли. Джинсы проскользнули по шёлковой ткани штанов Фаир, когда Нико толкнулся бёдрами вперёд и тем самым заставил древнего вампира зашипеть от удовольствия. Дальше они в две пары руки избавились от всей остальной ненужной одежды. Кочевник был великолепен. Его тело — словно выточенное из мрамора, каждая линия и округлость — идеальна в своём исполнении. Тот, кто обратил его в вампира четыре сотни лет назад имел превосходный вкус. Щёки Тореадора залило румянцем, грудь вздымалась при каждом вздохе, а член стоял крепко, изливаясь кровавой смазкой. Невозможно было поверить, что это — тот самый легендарный Кочевник, который пережил самые невероятные события. Века путешествий. Века опыта. Века крови и жестокости. Самый ценный исторический экспонат лежал сейчас под бывшим солдатом по имени Нико Ангелов на «немного потёртом» диване в слабо освещённом офисе в задней части ломбарда в городе Сиэтл. Судьба — забавная штука, если так подумать. Обычно Бану Хакиму слова давались легко, но сейчас его разум затуманили чувства — живые ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ чувства. И он попытался обличить их в слова. — Ты прекрасен, Фаир, — Нико снова впился клыками в элегантную шею Тореадора. — Как солнечные лучи, пробивающиеся сквозь пелену шторма. Вид древнего вампира, расстилающегося под ним, уже приводил его в экстаз, но когда Бану Хаким вошёл внутрь — он подумал, что так и придёт за ним его Финальная Смерть — слишком всепоглощающе было это чувство единения. Не помогало и то, что Фаир стонал и выгибался ему навстречу не как шлюха, а как любовник. Зверь внутри метался по клетке, пытаясь вырваться наружу — чтобы сожрать это великолепное создание. Чтобы заполучить всю эту силу. Чтобы сохранить этот момент навечно. Но сила воли солдата не поддалась. Он знал, что это мгновение закончится рано или поздно, поэтому наслаждался каждой секундой их взаимной капитуляции перед друг другом. Потому что он не знал, сможет ли это когда-нибудь повториться снова.***
Когда Фаир пришёл к Пэйшенс, Нико почувствовал что-то похожее на... ревность? Это было что-то новое. Точнее, не совсем новое, а скорее забытое. Что-то слишком человечное — и в этот раз без вампирских трюков. Опасное. Два Тореадора, проводящие время вместе... у Нико были причины для ревности, хоть и права он не имел. Он не имел права ни на тело, ни на разум Кочевника, даже после того момента, разделённого на двоих. Затем Бану Хаким увидел, как именно Кочевник разговаривает с художницей — с этой натянутой вежливой улыбкой и непринуждённым флиртом — ему захотелось вырвать кадык из этой тонкой шеи. Высушить досуха эту манипулятивную сволочь и... Когда Фаир повернулся и улыбнулся уже самому Нико — он мог поклясться, что его мёртвое сердце стукнулось в рёбра. Это была другая улыбка. Не для очарования или манипуляции. Фаиру действительно нравился Нико. И это было опасно вдвойне.***
В ночь после взрыва на складе Фаир снова пришёл. Он был смертельно уставшим — насколько вообще может быть уставшим вампир. И Нико предложил «расслабиться вместе». Тореадор согласился, но только при одном условии: — Это будет не на диване. А вообще лучше сжечь это недоразумение, потому что оно оскорбляет моё чувство прекрасного. Но как теперь сжечь предмет с такой историей — историей о том, как бывшему солдату удалось приручить не-живую легенду на протёртом кожаном диване? После того, как он впитал в себя их объединённую кровь? Наверное, лучше будет просто спрятать его от Фаира, пока тот не уедет из города. Или, лучше сказать — если не уедет. А если не уедет — то и к чёрту этот диван — они создадут ещё много воспоминаний на чём-то более устойчивом и подходящем вкусу придирчивого Тореадора. А пока что они решили забраться на крышу, потому что «там лучше вид». Когда Кочевник прижал Нико, сев сверху на бёдра и вцепившись зубами в шею, Бану Хаким понял: это было уже второе их свидание. Второй обмен витэ. Хорошо это точно не закончится. Но об этом он подумает потом — сейчас же в его венах пульсировало слишком много удовольствия, и оно вытеснило почти все остальные чувства — в том числе и самосохранения. Ещё осталось чувство тяжести чужого тела, прижимаемого к груди, ощущение щекотки от шёпота на ухо, когда Фаир цитировал стихи на языках, которых Нико никогда не знал и слепящий свет от неонового знака, который подсвечивал длинные волосы Кочевника в некоем подобии неестественного нимба. Всё в этой ситуации было неестественно — два не-живых вампира, которые вступили в сексуальные отношения, привязались друг другу, почти что… влюбились друг в друга — и всё это за считанные дни. Но даже так… Это было прекрасно.***
Перед той злополучной ночью Бану Хаким чувствовал, что грядёт... что-то большое. Что навсегда поменяет историю этого города. Поэтому, когда Фаир снова пришёл, больше молчать Нико не мог: — Будь осторожнее, Кочевник. Этот город потеряет многое, если такой Шериф, как ты, встретит свою финальную смерть. И Нико понял, что соврал. Точнее, не то, чтобы соврал. Сказал не всё, что хотел. Полуправда, полупризнание. Захотелось укусить себя за такую неискренность. — Город потеряет кого-то полезного... Кого-то, кому не всё равно. И, наконец-то подобрав нужные слова, добавил: — Не только город потеряет. И я потеряю. Я буду скучать… по нашим свиданиям. Так что береги себя, милый. И Фаир кинулся на него, перепрыгивая стеклянную стойку и кусая за шею. В третий раз прямо из источника. Это было нечестно. Чертовски нечестно — особенно зная то, что, когда Кочевник разберётся с меткой на руке, он исчезнет из города. — Ты же не оставишь меня, как мой командир? Ты переживёшь эту ночь и вернёшься ко мне. Фаир ничего не ответил. Лишь посмотрел этими прекрасными глазами, которые Нико захотелось вырвать и оставить себе на память, если всё же Кочевник покинет Сиэттл навсегда. И тогда Бану Хаким сделал то, что ненавидел, но то, чем лучше всего занимается Камарилья. Он использовал словесную манипуляцию. — И тогда я тоже одарю тебя Поцелуем. Так что постарайся не умереть, да?***
Это была бойня. В последний раз Нико сражался столько лишь на Второй Мировой. Пэйшенс помогали ему держать оборону в ломбарде. Много вещей было утрачено. Много историй. Но самая красивая история... Нико знал, что она не окончена. Пока не-жив Фаир, ничего ещё не потеряно. И когда Сафия пала и все её «лунные цветы» завяли вместе с ней, Нико знал, кого благодарить. Он выбежал на улицу и бежал, и бежал, и бежал. Он не знал куда, но знал к кому. Он встретил Кочевника на окровавленных улицах Сиэттла, усыпанных телами как вампиров, так и людей. Снег медленно падал, укрывая следы бойни, но ему не удавалось замаскировать запах —железо и порох. Они встали лицом к лицу. Два солдата одной и той же войны. Фаир был в обгоревшей, пропитанной кровью и грязью одежде; только что переживший ад. Но на коже — ни следа от кровавых татуировок, ни от знака. Всё получилось. Он сделал, что хотел. Это означало только одно. — Пора прощаться, да? — голос Нико звучал непривычно уязвлённо даже для него самого. — Этот знак, — Фаир показал гладкую кожу на тыльной стороне ладони, где до этого была магическая отметка, — не единственное, что удерживало меня в Сиэттле, Нико Ангелов. Тореадор протянул ладонь и нежно, как прикасаются только к чему-то дорогому, прикоснулся к щеке Бану Хакима. Да. Это действительно означало только одно. Нико схватил Фаира в свои объятия, поцеловав в шею и этим завязав их кровавые узы. И тогда Кочевник понял, что спустя века скитаний, он наконец-то обрёл свой дом.
