Домик с белым заборчиком

«Пистоль» Пит готовится отбить фастболл Пирсона. По радио транслируют матч?.. Но Стив точно знает, что это не прямой эфир, так же точно, как то, что Доджерс выиграют с разгромным счетом 8 : 4 — потому что он был на этом матче, видел живьем, как творилась история бейсбола. Шел сорок первый год. Зачем кому-то транслировать по радио запись старого матча? Стив приоткрывает глаза. Над головой медленно перемешивают воздух лопасти вентилятора. Светлые стены, большое окно, приглушенные звуки большого города. Уютно; он сказал бы «безопасно», если бы последним, что он помнил, не была «Валькирия». Март сорок пятого. Острые иглы холода. Прибывающая вода. Как, черт возьми, он попал оттуда — сюда? Его нашли?! Стив хмурится. Если нашли… то кто? Свои — или… По радио Рэд Барбер с энтузиазмом, едва поспевая за событиями, восторгается скоростью Пита и оформленным гранд-слэмом. Свои не пытались бы ввести его в заблуждение — а как еще трактовать эту запись? Он бесшумно встает, озираясь. Койка под ним не казенная, ничем не примечательная, кроме удобного размера — стандартные однушки со времени трансформации жмут Стиву в плечах, как детская рубашка. На окне чистые, хорошо отглаженные шторы, за окном виднеются высотки, но что-то в них не так. Стив делает шаг к окну и замирает. Высотки ненастоящие, плоские. Картинка на большом экране, как в кино. Стив решительно шагает к двери и дергает за ручку. Дверь не заперта, что немного удивительно; за ней другая комната, просторная, светлая, обставленная просто, но не без вкуса, и с тем же фальшивым видом из окна. Стиву бросается в глаза черный прямоугольник на стене, похожий на картину в тоненькой раме — единственный предмет, назначение которого не очевидно ему сразу. Стив вздрагивает, когда в прямоугольнике вспыхивает свет, и маленькая голова незнакомого мужчины поворачивается к нему за стеклом. Стиву хватает секунды, чтобы догадаться, что человечек на самом деле нормального размера и не стоит за стеной, а тоже, как и здания за фальшивыми окнами, проецируется невидимым кинопроектором, но четкость изображения заставляет его усомниться в собственном рассудке. Изображение цветное и как будто смотрит на него, и на всякий случай Стив все же проверяет, что находится за следующей дверью. Там невероятно роскошная уборная с большим зеркалом и ванной на львиных лапах, но никакого человечка там, разумеется, нет. — Капитан Роджерс, здравствуйте, — говорит человечек на английском с легким налетом верхне-среднезападного выговора, выдающего в нем американца. Миннесота, Висконсин или, может быть, Северная Дакота. Редкость для тех, у кого английский не родной, в Гидре обычно либо говорили на идеальном оксфордском, либо с очень явным немецким акцентом. Что, впрочем, все равно не исключает вероятность, что Стив в лапах Гидры: мало ли кого они могли завербовать. — Как вы себя чувствуете? Вопрос на мгновение ставит Стива в тупик, потому что явно подразумевает ответ. Значит, все-таки не запись?.. Но как тогда… — Где я? — спрашивает Стив, неловко кашлянув. Он чувствует себя максимально глупо, разговаривая с записью, но человечек действительно реагирует в реальном времени, он говорит: — Вы у своих. В полной безопасности. — Я должен верить вам на слово? — огрызается Стив. — Капитан Роджерс, я понимаю ваше беспокойство. У вас, должно быть, миллион вопросов, и я обещаю вам, что мы ответим на все, но давайте по порядку. Ваша война закончилась, союзники победили, вы находитесь на территории Соединенных Штатов Америки. Меня зовут Коулсон, Фил Коулсон, я агент Щ.И.Т.а. — Агент чего? — Щ.И.Т. — это организация, которая пришла на смену Стратегическому Научному Резерву. Ее основали ваши добрые друзья: агент Маргарет Картер, Говард Старк и полковник Честер Филлипс. — В таком случае я буду говорить только с одним из них. — Боюсь, что это невозможно. — Почему? Агент Коулсон долго не отвечает, явно выбирает слова, и Стива это страшно злит. — Психолог рекомендовала не вываливать на вас всю информацию разом, однако и утаивать от вас факты я не считаю разумным, — говорит тот наконец. — Никого из них давно нет в живых. Вы очень долго спали, Капитан. — Какой сейчас месяц? — сглотнув, спрашивает Стив, и по глазам Коулсона понимает, что вопрос неправильный. — Октябрь, — отвечает тот очень мягко и прежде, чем Стив успевает отсчитать полгода с крушения «Валькирии», неумолимо продолжает: — Двадцать третье октября… две тысячи десятого года. Глаза лезут на лоб. Стив пытается уложить в голове эту невероятную цифру, но не может. Двадцать первый век? Далекое будущее! Он проспал шестьдесят пять лет?! — Это невозможно, — без голоса шипит горло. Агент Коулсон печально и сочувственно улыбается. — Вы вмерзли в лед. Ваше тело сохранилось нетронутым, как мамонт в вечной мерзлоте. Сыворотка позволила вернуть вас к жизни. Стив аккуратно держится за дверной косяк, потому что земля плывет под ногами. На самом деле, конечно, нет. Земля на месте. Это он — нет. — Вы не ответили на мой первый вопрос, — говорит Стив, потому что нападение — это то, что он умеет и может, это знакомое и привычное, не страшное. — Где я? Что это за место? У Коулсона дергается рот, будто вопрос ему очень не нравится, но он все же отвечает: — Это ваш новый дом, Капитан. К сожалению, ваша свобода передвижения ограничена его стенами. Стив скрещивает руки на груди и буравит Коулсона взглядом. — Я в плену? — Нет, что вы, отнюдь. — Однако я не могу покинуть помещение. — Боюсь, что нет. — И как вы это называете? Это тюремное заключение? Я преступник? — Нет, Капитан, ну что вы. Это самоизоляция… на благо населения. — Что такого я сделал, что меня нужно изолировать от населения? — Все совершенно не так, — вздыхает Коулсон и говорит еще мягче, будто с ребенком: — Вы сделали все, что могли, на благо нашей страны и мира. И мир гордится вами! К несчастью, вы опасны, Капитан. Стив сжимает кулаки: — Я никогда, никогда не причинял вреда гражданским… Коулсон устало трет переносицу и озадачивает вопросом: — Вам приходилось сталкиваться со счетчиком Гейгера, Капитан? — Они должны показывать опасные вещества, — неуверенно отвечает Стив. — Такие, как в атомных бомбах. Но они ненадежны. — Почему вы так считаете? — удивляется Коулсон. — По историческим данным, во Второй мировой такие счетчики уже активно применялись. Стив пожимает плечами: — Сколько я ни пробовал, на фронте они всегда зашкаливали. — Как будто рядом всегда были радиоактивные вещества, не так ли. — Что?.. Коулсон бездумно перебирает бумаги, которые, вероятно, лежат на столе перед ним. Стив не видит их — только слышит шелест и замечает кончик белоснежного листа над краем кадра. — Вы помните, как вам вводили сыворотку Эрскина? — Это сложно забыть. — Помните сооружение, в котором вы были заперты в этот момент? Свинцовая камера, похожая на гроб. Вам объясняли, для чего это? Стив хмурится. Он тогда лишних вопросов не задавал, он еще был слишком никем. Доверял Эрскину — высоколобый ученый муж, само собой, понимал куда лучше, что происходит и зачем. Стив знал главное: что может умереть, а может стать тем, кто… нужен. Но разговоры, ненароком услышанные во время эксперимента, он помнит. — Меня облучали, чтобы закрепить эффект сыворотки. Свинец не пропускает лучи. Без камеры излучение причинило бы боль не только мне, но и всем присутствующим. — Не только боль, оно смертельно опасно. Крайне вредно для тех, кто не обладает сывороткой. Видите ли, излучение провоцирует рост раковых клеток. В ваши времена радиация не была изучена, хотя вам, возможно, знакомо понятие «лучевая болезнь». Вам от этого нет никакого вреда, однако нахождение рядом с вами… — Говорите прямо, агент Коулсон! — Вы радиоактивны, Капитан. Вы ходячая смерть. В ваших костях столько радионуклидов, что удивительно, как вы еще не светитесь в темноте. Находиться в одной комнате с вами все равно, что подержать в руке кусок плутония. — Что за чушь! Мы с Коммандос два года спали вповалку, сидели в окопах… — Все, кто пережил вас, умерли в течение нескольких лет. Опухоли, метастазы… Больше всех повезло Маргарет Картер, но ваше с ней общение было, насколько мы можем судить, довольно ограниченным. Она боролась за жизнь несколько десятилетий и успела многое сделать для Щ.И.Т.а. Стив сверлит лоб изображению остановившимся взглядом. — Вы хотите сказать, что я убил моих друзей? — Мне очень жаль, Капитан. Я хотел бы как-то утешить вас, но что тут скажешь? Наука была недостаточно развита, чтобы предусмотреть последствия эксперимента. Бог мой, да в те годы еще торий в зубную пасту добавляли и лекарственные тоники продавали с бромидом радия. Радиацию далеко не сразу связали с чудовищными последствиями, которые она оказывает на здоровье. Вы не виноваты в том, что случилось. Штатный психолог Щ.И.Т.а свяжется с вами чуть позже, чтобы помочь вам… справиться. — И что вы от меня хотите? — рявкает Стив, который в полушаге от того, чтобы начать бросаться на стены. — Ничего. Просто оставайтесь на месте. — То есть это все же тюремное заключение? — Мы готовы обеспечить вас всем необходимым для комфортной жизни. Вы сможете поддерживать связь с внешним миром, быть в курсе всего происходящего, беспрепятственно общаться с людьми посредством современных технологий. Все государства объединены информационной сетью, вы можете поговорить с кем угодно по видеосвязи, как сейчас со мной. Хоть с президентом, хотите, я договорюсь? Вам будут ежедневно доставлять свежие продукты. Вы вольны обставить свое жилье в соответствии с вашими вкусами, заказать любую мебель, предметы искусства, спортивный инвентарь, книги и тому подобное. Мы поддержим любые ваши начинания, если вы захотите завести себе хобби… — Агент Коулсон, вы в своем уме? Какие, к черту, хобби? Вы хотите закатать меня в одиночную камеру! — Я понимаю ваш пессимизм, Капитан, однако технологии шагнули далеко вперед, и теперь вы имеете доступ к целому миру, не выходя из дома. Вы так много сделали для своей страны, для мира. Отдохните, Капитан, позвольте нам позаботиться о вас, поживите спокойно, для себя, вы заслужили отдых. — Вот это — жизнь? В таком случае я не понимаю, какого черта вы меня разморозили. Коулсон молчит некомфортно долго. Потом со вздохом говорит: — Ваш самолет потерпел крушение у берегов Гренландии. Сейчас благодаря десятилетиям излучения регион на грани экологической катастрофы. Мы вынуждены были переместить вас в нейтральное место, где радиация не сможет никому навредить. После разморозки вас два месяца держали в искусственной коме, потому что шли дебаты по поводу этичности содержания вас в условиях изоляции. Также были предложения хранить вас в замороженном виде… — Возможно, так было бы лучше. — В конечном итоге решать вам, Капитан. Мы пришли к выводу, что ваше мнение должно быть учтено. Было озвучено несколько вариантов, которые я хотел бы обсудить с вами позже. Если вы захотите, мы можем погрузить вас в криозаморозку, однако имейте в виду, что пройдут тысячи лет, прежде чем уровень радиации в вашем организме снизится до безопасного. Я не спрашиваю, каково ваше решение, сейчас, когда вы в состоянии шока. Мы никуда не торопимся, придите в себя, ознакомьтесь с реалиями современного мира, и тогда мы обсудим ваши перспективы. А тем временем я прошу вас оставаться в пределах бункера… — Бункера? Я под землей? — Вот, взгляните, я покажу вам план. — На экране действительно возникает мастерски начерченная схема, которая ко всему еще и двигается, создавая оптическую иллюзию объема. — Подземная часть включает в себя обшивку свинцовыми плитами и бетоном толщиной в метр. Система фильтрации очищает воздух и водопровод. Эти меры полностью исключают опасность утечки радиации. Два служебных лифта и лестница ведут на поверхность. Лифты будут использоваться для доставки продуктов, вам запрещено ими пользоваться без авторизации от меня или лично директора Фьюри, кроме как в случае эвакуации. Я надеюсь, что нам никогда не понадобится прибегать к этому, но если вдруг что-то случится… — Что, например? Коулсон пожимает плечами за цветными линиями схемы. — Отказ систем. Сдвиг тектонических плит. Угроза инопланетного вторжения… — Очень смешно. — Похоже на то, чтобы я шутил? Я абсолютно серьезен, Капитан. Так вот, если что-то пойдет не по плану и вам придется покинуть комплекс, я заклинаю вас, вы должны, обязаны надеть скафандр. Это не защитит людей полностью, но снизит опасность. Схема убегает наверх и сменяется изображением подсобного помещения, в котором Стив видит несколько водолазных костюмов с неким подобием шлема. — А если я откажусь выполнять ваши условия? Коулсон трет лицо, как очень, очень уставший человек. — Капитан, мы не враги вам. Я понимаю, что смириться с реальностью будет непросто. Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы вам помочь… — Но?.. — Но периметр территории обнесен колючей проволокой, и охране выданы инструкции остановить вас любой ценой, если вы появитесь на поверхности без скафандра. Стив скрещивает руки на груди. — То есть вы хотите мне сказать, что если я сейчас выломаю к чертовой бабушке двери лифта… — Капитан! — предостерегающе одергивает его Коулсон, но Стив цедит сквозь зубы: — …что если я поднимусь наверх, то мои собственные соотечественники, граждане свободной страны, победившей фашизм, откроют огонь по безоружному ветерану?! Коулсон мучительно морщится, как от зубной боли, подпирает подбородок рукой, будто хочет удержать во рту слова, но потом все же отвечает — мягко и тихо: — У них приказ стрелять по ногам. Если вас это не остановит — вести, держась на безопасном расстоянии, до моего прибытия с группой захвата. До ближайшего населенного пункта три дня лесом, вы толком не навредите никому, кроме людей, работающих непосредственно в вашей охране. Мы постарались исключить факторы риска, но будет чертовски сложно выполнять наши непосредственные обязанности, если вы будете действовать наперекор! И да, если до этого дойдет, при всей моей к вам симпатии и уважении, у меня не дрогнет рука. Если мне придется выбирать между вашей жизнью и жизнями целого города гражданских лиц… Я хочу, чтобы вы поняли: я коллекционирую карточки с Капитаном Америкой. Меньше всего я желаю оказаться в подобном положении. Но я. Вас. Остановлю. — Что ж, по крайней мере вы со мной честны. — Мне правда очень жаль, что все так обернулось, Капитан. Я хотел бы познакомиться с вами при других обстоятельствах, но, увы, мы вынуждены подстраиваться под реальность, в которой живем. Уверен, что вам многое нужно уложить в голове, поэтому не стану затягивать этот разговор. Вы можете связаться со мной в любой момент, пожалуйста, пользуйтесь этой возможностью без стеснения. Инструкции ко всей технике вы найдете поблизости, пользуйтесь всем, что найдете, здесь все для вас. Я рекомендую вам в первую очередь ознакомиться с принципами современной коммуникации — ручаюсь, что с выходом во всемирную паутину вы найдете такое количество занятий, что скучать вам будет некогда. Кухня укомплектована базовым минимумом, я распоряжусь, чтобы в течение нескольких часов вам доставили свежие продукты. Также считаю своим долгом предупредить, что в ваших апартаментах ведется круглосуточное видеонаблюдение везде, кроме ванной комнаты и спальни. — За мной наблюдают? — Боюсь, это вынужденная мера. Мы должны быть уверены в том, что вы не попытаетесь каким-либо образом навредить себе или покинуть бункер. Стив молчит. Коулсон с минуту тихо смотрит, потом, кажется, понимает, что Стив достиг предела, неловко прощается, и экран гаснет. И становится в разы хуже, потому что все, все, что было сказано, обрушивается на него в тишине. Животное, яркое, почти физическое чувство одиночества вцепляется в горло, и он готов броситься грудью на черный экран, чтобы вернуть этого нелепого человека, да кого угодно, лишь бы не оставаться наедине со своей новой реальностью. Тонны бетона, свинца и земной породы давят почти физически. Стив с трудом делает глубокий вдох, выдох, потом еще раз, вынуждая себя успокоиться. Барабанит пальцами по дверному косяку, концентрируясь на ритме. Дышит, потом шагает вперед — без конкретной цели, просто чтобы не стоять на месте, как приколоченный гвоздями. Идет вдоль стены, ведет ладонью по шершавым обоям. Для него построили целый дом под землей. Кто-то совсем недавно клеил эти обои, возводил посреди бункера стены. Всего этого, наверное, даже не существовало каких-то пару месяцев назад. Легкий запах дерева и краски до сих пор витает в воздухе едва различимой ноткой. Он обходит по периметру всю комнату, не отрывая руки. Сворачивает в дверь, в уже знакомую спальню, и там тоже идет вдоль стены, обводя фальшивое окно по откосам и подоконнику. Дышит и шагает. Находит еще одну дверь, открывает, входит, ведет кончиками пальцев по кафелю, по столешницам, по контуру незнакомых приборов. Кухня, — понимает он с запозданием. Просторная, светлая. Вспышка любопытства заставляет его остановиться. Он под землей, значит освещение не может быть естественным. Все, что он видит, рукотворно, однако нет ни желтизны, ни неровного градиента от ламп накаливания, и в половине случаев затруднительно даже определить, откуда идет свет. В новом веке новые технологии; он откладывает этот вопрос на будущее. Вопросов будет много. Возможно, так много, что придется сортировать их по приоритетности. Стив отрывает руку от стены и возвращается в ту комнату, где разговаривал с Коулсоном. Она больше похожа на гостиную, чем на кабинет, однако у окна стоит письменный стол, и Стив, поколебавшись несколько секунд, открывает ящики. В одном из них действительно находит искомое: листы бумаги, такой ослепительно-белой, что почти боязно оставить на ней след карандаша. Не он положил сюда эти вещи, однако Коулсон утверждает, что бункер — новый дом Стива, а у себя дома он вроде как может пользоваться всем, что найдет. Стив пишет по пунктам вопросы: как работают лампы, можно ли их включать и выключать, и еще про бункер, какая у него глубина и в каком он штате, и кто сейчас президент, и есть ли у них там, на поверхности, летающие машины, как обещал Говард? Стив глубоко вдыхает, выдыхает, повторяет. Берет новый лист и пишет список предметов первой необходимости: свежие газеты, какая-нибудь энциклопедия и учебники истории для школьников. Следующими на ум приходят зубной порошок и мыло, но если в столе есть бумага, то весьма вероятно, что в ванной тоже найдется все необходимое. Он встает из-за стола, чтобы проверить. В ванной он сталкивается лицом к лицу со своим отражением в зеркале. Смотрит, вглядывается, но никак не может обнаружить ни малейшего признака почти семидесяти лет, канувших в Лету. В желудке ворочается тревога. Они же не врут ему? Что, если не было никаких семидесяти лет? Вдруг он у Гидры! Вдруг за пределами бункера все еще полыхает война, а он здесь прозябает в бездействии… Стив переводит взгляд на непонятный аппарат в углу. На нем лежит буклет с инструкцией. Сверху написано: «стиральная машина». Увы, для обмана слишком изощренно. Положа руку на сердце, он поверил бы гораздо легче, если б проснулся в декорациях сороковых и ему сказали бы, что «Валькирию» нашли всего после пары месяцев во льдах. Стив листает инструкцию к стиральной машине. Максимальная загрузка — девять килограмм одежды. У него за всю жизнь, наверное, не набралось бы девяти килограмм одежды, если не считать промокший бушлат на войне. Стив идет обратно в спальню, открывает шкаф и выдвигает ящики комода, чтобы узнать, есть ли у него что-то помимо того, что надето на нем: футболка, брюки, носки и, судя по ощущениям, исподнее. Кто-то переодевал его, бессознательного и беспомощного. Стив безудержно заливается краской. Одежда в его спальне делится на две категории: привычные брюки с рубашками и что-то явно современное, из эластичных мягких тканей, непривычных расцветок и фасонов. Обувь тоже очень разная, но все — его размера. Стив возвращается в ванную, чтобы найти мыло и зубной порошок, и надолго зависает там, читая этикетки. Мыло теперь жидкое, а вместо порошка — паста, вдобавок на полках наставлено с полдюжины флаконов, в которых он моментально теряется. Положим, шампунь ему знаком, но кондиционер, гель для душа, масло для душа, бальзам-ополаскиватель, маска для волос?.. Всего слишком много. Он находит в одном из ящиков под умывальником кусковое мыло и с минуту просто держится за него, пока хоровод незнакомых слов не перестает кружиться в голове. Он не находит ни бритвы, ни помазка и добавляет обе позиции в свой список. Туда же записывает ножи: в кухне ни одного, кроме совершенно тупого закругленного столового, годного только на то, чтобы размазать масло по горячему тосту. Иллюзия деятельности здорово отвлекает его от неприятных мыслей. Стив учиняет настоящий обыск в доме, ведя мысленную перепись всего, чем снабдили его люди из двадцать первого века, и записывая на бумаге то, что было нормой в его времена, но не попалось на глаза. Несколько пунктов он позже вычеркивает, прочитав инструкции к плите, чайнику и кофемашине: чтобы готовить еду, не нужны ни дрова, ни уголь, ни даже спички. Он выходит из дома и идет вдоль киноэкранов, задрав голову к высокому своду, с которого свисают огромные лампы, яркие, почти как солнце. Сколько же энергии они тратят на одно только освещение? Пол бетонный, как и стены, но язык не поворачивается назвать все это бункером — больше похоже на пещеру. Стив бредет до дальней стены, там оборачивается на домик. У домика плоская крыша. Ну да, ведь под землей не бывает дождя и снега. Экраны окружают его, как высокий белый забор. Стив фыркает, нервы идут горлом, и он заходится в безудержном смехе. Он смеется, пока из глаз не текут слезы, потом неловко оседает на пол. Вот оно, будущее, о котором они мечтали. Собственный домик с белым заборчиком. Как же все нелепо. Он сидит на полу, пока холод бетона не проникает до самых костей. Тогда встает, легонько хлопает себя по щекам, приводя в чувство, и возвращается в дом. Набирает воды в электрический чайник, включает по инструкции, но пока вода закипает, ему приходит в голову, что за семьдесят лет наверняка придумали более простой способ наполнить ванну. Он находит кран над идеально белым краем, поворачивает один барашек, потом другой, и да, ванна наполняется уже согретой водой, такой горячей, что от нее идет пар. Она льется и льется, все не кончается, и Стив смотрит, как завороженный. Когда до бортика остается всего ладонь, он закручивает кран. Горячая вода манит, обещает выгнать стылый холод из костей, но Стив робеет, как только берется за край футболки. Раздеться догола в этом чужом месте кажется неловко. Коулсон говорил про видеонаблюдение и про то, что в ванной и в спальне оно не ведется, но правда ли это? Если эти люди готовы подглядывать за ним на кухне, вторгаясь в личное пространство, почему бы им не делать это в ванной? Поморщившись, Стив решительно сбрасывает одежду. Он столько раз был в одной помывочной с другими людьми, раздевался для врачей и военкомата, но почему-то смущение догоняет его именно здесь. Зеркало запотело. Стив погружается в горячую воду и замирает. Он почти засыпает в тепле. Вода совсем остывшая, когда он садится и трет мокрыми ладонями лицо. Уходит под воду с головой, выставив на воздух согнутые колени, смотрит из-под нее на подернутые рябью лампы. Полотенце мягкое и очень, очень пушистое. На двери ванной висит темно-синий в мелкие звездочки халат. Кто-то — может, Коулсон, может, кто-то другой — увидел его в магазине готовой одежды и сразу понял, что для бывшего Капитана Америки будет идеально: нелепо, патриотично и с таким человеческим теплом, что Стив на мгновение чувствует себя не одиноким. Стив заворачивается в махровые объятия халата и выходит из ванной. В спальне одевается — привычные брюки на подтяжках, рубашка в клетку. В кухне по инструкции заваривает кофе. Когда он вдыхает густой аромат, из гостиной доносится деликатная трель звонка. Момент подгадан максимально подходящий — ну конечно, потому что он у них как на ладони, у этих людей. Они знают, когда он принимает ванну, когда разгуливает по дому в одном халате и когда собирается присесть, чтобы выпить кофе. Стив идет в комнату, неся кружку в руке. Надпись на экране сообщает, что звонит психолог, и предлагает принять или сбросить звонок. Зеленый и красный кружок с пиктограммами сопровождают варианты действия, и что делать — вполне очевидно, непонятно только, как именно. Поколебавшись, Стив касается зеленого кружка пальцем, и это действительно срабатывает: на экране появляется уютная круглощекая старушка с седой косой, обмотанной вокруг головы. Она степенно кивает ему, как чья-то бабушка, которая не то вот-вот предложит пирожок, не то оттаскает за вихры. — Здравствуйте, Капитан Роджерс, — говорит она, и Стив давит в себе желание пригладить волосы, еще влажные после ванной. — Добрый день, миз… — Доктор Джой, Эбигейл Джой, и вы можете называть меня так, как вам удобно: Джой, Эби или просто Док, как захотите. — Боюсь, воспитание не позволит мне такой фамильярности. — Вы в уникальном положении, Капитан, ведь в каком-то смысле я младше вас, хоть прожила и дольше. Вам сейчас удобно будет поговорить? — Как вы понимаете, мой социальный календарь переполнен, но думаю, смогу втиснуть в него беседу с вами, — говорит Стив с ядовитым сарказмом и тут же немного жалеет о том, как горько это прозвучало. Доктор Джой мягко сочувственно улыбается. У нее нью-йоркский выговор, не бруклинский, но, возможно, Квинс, наверняка специально подобрали такую, чтобы ему повеяло домом. — О чем вы хотите со мной поговорить? — спрашивает ее Стив. — Обо всем, что вас беспокоит. — Беспокоит?! Знаете, доктор, «беспокоит» меня сейчас примерно все! — Например? — Я очнулся в семи десятилетиях от привычного мне мира. Я заточен в комфортабельную тюрьму под землей. Я опасен для всего живого. Мне сообщили, что все мои друзья погибли в мучениях просто потому, что сражались со мной рядом. Мое будущее туманно, и единственное, что я могу сказать о нем с точностью, это что никогда не увижу голубого неба. Вы об этом хотите со мной говорить?! — Если это то, чего хотите вы. Я здесь для того, чтобы слушать. — Какой в этом толк? Я думал, доктора должны лечить. — А вы больны, чтобы вас лечить, Капитан Роджерс? — Я пока еще не душевнобольной, хотя сдается мне, что у меня есть все шансы им стать! — Я могу посоветовать вам некоторые техники для того, чтобы справляться с переполняющими эмоциями, и, к примеру, предложить другую точку зрения на некоторые ваши беды. Но в целом я не стану читать вам лекции. Вы можете говорить о чем угодно. И знайте, что если вам некомфортно открываться мне, мы можем подобрать для вас другого специалиста. Ваш психопрофиль показывает, что максимальным авторитетом как специалист для вас обладал бы мужчина в возрасте, эдакая отцовская фигура. — Стив моментально вспоминает Эрскина. — Но эмоционально открыться авторитетной фигуре вам, вероятно, было бы сложно, учитывая отношение к проявлениям чувств, характерное для вашего времени. Поэтому мы предположили, что доверительные отношения с вами сможет установить добрая бабушка… Стив поджимает губы. — Вы так откровенно признаетесь в том, что пытаетесь мною манипулировать? — Мы просто хотим создать все условия для того, чтобы вам хотя бы было комфортно, Капитан, раз уж правительство не может предложить вам свободу, за которую вы сражались. И если вы предпочтете мне другого специалиста, это абсолютно нормально. — А если я не стану говорить вообще? — В таком случае мы с вами уютно помолчим за чашечкой кофе. Кстати, вам вовсе не обязательно стоять вплотную к экрану, вы можете устроиться на диване, я буду прекрасно вас слышать. Стив оборачивается и делает шаг к дивану. Садится, крепко держа кружку в ладонях. С дивана действительно удобно смотреть на экран. — У вас был человек в вашей жизни, которому вы могли рассказать все что угодно? — спрашивает доктор Джой. — Мой лучший друг. — Баки Барнс, верно? — Стив вздрагивает от неожиданности, и она поясняет: — Вас и ваших Коммандос проходят в школе. Стив прячет взгляд в чашке кофе. Он не рассчитывал на славу, не особенно задумывался о том, как история сохранит их имена, но, наверное, это действительно было неизбежно — он был удачным экспериментом правительства, в военные годы прославился на весь мир, что уж тут удивляться, если пара параграфов в учебнике посвящена их боевым операциям с Коммандос. Семьдесят лет спустя их еще помнят. Имена дорогих ему людей не канули в Лету. — Вы улыбнулись, Капитан? — по-доброму замечает доктор Джой. — Меня греет… что их не забыли. — Иногда память — это все, что у нас остается о близких. Ваша ситуация уникальна, Капитан. Вы как оживший музейный экспонат. Только представьте, вы могли бы поделиться своими воспоминаниями с этими школьниками… — Я прикован к бункеру, доктор Джой, если вы, конечно, не забыли. — Вы могли бы написать мемуары или рассказать какие-то эпизоды из вашей жизни на видео… — На что?.. — Это вроде кинопленки. Сейчас такие технологии доступны даже детям. — И что вы предлагаете мне рассказать? Расположение баз союзников? — брякает он, выдавая с головой свои в целом беспочвенные подсознательные опасения по поводу того, что на дворе действительно две тысячи десятый год, а не тысяча девятьсот сорок пятый. Глаза доктора Джой смеются, но она сдерживает улыбку. Очень профессионально с ее стороны. — Капитан, как ни удивительно, но вам почти сто лет. Откровенно говоря, в мире осталось очень мало ваших ровесников, да еще и сохранивших трезвый рассудок и свежую память. Даже если вы просто расскажете о том, чем пахло в Бруклине двадцатых годов и как звали ваших соседей, вы окажете неоценимый вклад в сохранение истории. Однако полно об этом. Я не стану навязывать вам ничего подобного, просто подумайте на досуге. Вам нужны какие-то занятия, иначе вы очень быстро начнете лезть на стены взаперти. Стив пьет свой кофе. Он очнулся всего несколько часов назад, и думать о таких вещах совершенно не хочется, хотя доктор Джой совершенно права. Он рехнется от безделья, если не найдет себе дела. — Я наблюдаю за вами с момента вашего пробуждения и должна сказать, что вы удивительно хорошо справляетесь, Капитан. У вас невероятно гибкая психика. Мне было тревожно за вас после вашего разговора с агентом Коулсоном, но вы интуитивно нащупываете техники, которые психологи рекомендуют людям в ситуациях повышенного стресса. — Например? — Заземление и дыхательные техники. Вы привлекли осязание для того, чтобы снизить тревожность и сохранить связь со своим телом и реальностью. В следующий раз, когда из-под ног начнет уходить земля, попробуйте такое упражнение: мысленно назовите пять предметов в поле зрения, четыре звука, три ощущения, два запаха и один вкус. Стив кивает. Со звуками может быть сложно, учитывая почти гробовую тишину в бункере, впрочем, если прислушаться, он различает под домом гул — вероятно, машины, очищающие воздух и воду, — а в ванной редкий звон капель из крана: должно быть, он недостаточно плотно перекрыл воду. — То, что вы хорошо справляетесь, не означает, что вы не имеете права на негативные эмоции, — добавляет доктор Джой. — Никто не ждет от вас полного самоконтроля без малейшего внутреннего протеста. Моя задача — сделать так, чтобы вы прошли все стадии принятия ситуации, не навредив при этом ни себе, ни другим. — Стадии? — Первой реакцией на ситуацию, неподвластную нашему контролю, зачастую бывает отрицание. Ничего не происходит, это сон, ложь, происки врагов. За ней нередко следует гнев: желание крушить все вокруг, швырять предметы, лезть в драку. Потом торг: попытки выйти из ситуации с наименьшими потерями. Далее — уныние и ощущение безнадежности, и лишь потом — принятие. Стив не собирается размусоливать свои чувства. Не планирует открывать душу этой незнакомой даме. Однако проходит час, и, глядя на дно опустевшей кружки, он вынужден признать, что ему ни разу не захотелось послать психолога к черту. Говорят они больше о довоенном Бруклине, немного о войне, много об утрате, но парадоксальным образом многотонная глыба горной породы над головой становится чуть легче, хотя речь почти не заходит о проблеме, проблемище, с которой Стив столкнулся уже здесь и сейчас. Доктор Джой, как и Коулсон, убеждает в первую очередь научиться выходить в мировую Сеть. Это так и называют — «выходить» в нее. Это звучит так обманчиво. На дне кружки всего несколько черных точек кофейной гущи. Фильтры в кофемашине работают потрясающе. Стив вспоминает величественную пышную соседку Мадлен, к которой ходили гадать на кофейной гуще. Интересно, что сказала бы Мадлен на эту почти чистую кружку? Что будущего у него нет, наверное, так. Через сорок минут после сеанса с психологом Стив слышит новый звук — механический гул снаружи. Он выходит из домика и видит, как ползет по стене кабина лифта. У него гости. Стива бросает в жар от смеси любопытства и испуга за чужую жизнь, но фигуры, выходящие из лифта, запакованы в скафандры — такие же, как те, которые Коулсон показывал ему на видео. Гостей двое. Сквозь толстое стекло даже вблизи трудно различить лица. Один отдает честь. Второй, потоптавшись на месте, протягивает руку, и Стив боязливо пожимает ее через толстую перчатку, надеясь, что его прикосновение не убьет этого человека. — Стив Роджерс. Я так понимаю, что мы будем видеться часто, — говорит Стив, вглядываясь в мутное лицо, но гость качает головой. — Агент Коулсон сказал, что доставка продуктов будет регулярной?.. — Нас поставили на очень широкую ротацию, сэр, — отвечает один из агентов. Голос слышен через динамик. — Чтобы минимизировать ущерб для организма. Завтра приедут другие агенты. — Мне очень жаль, что ради меня приходится прикладывать такие усилия. — Все в порядке, сэр. Это классно — прикоснуться к легенде. Будет что рассказать внукам. — Что там… наверху? День, ночь? — День, — отвечает второй агент, — осень, холодно. Погода просто паршивая. — Дождь? — Льет как из ведра, а с утра было вроде ничего, даже солнце проглядывало. Стив против собственной воли поднимает взгляд на каменный свод. Наверху сияют лампы, и в бункере не холодно и не жарко. В бункере никак. Из лифта выносят несколько ящиков с продуктами. Сверху на последний водружают плоскую картонную коробку, она чуть теплая на ощупь и невероятно пахнет, Стив приподнимает край и против воли улыбается: в коробке большая круглая пицца. Гости прощаются и возносятся на лифте в свой футуристический рай без голода и войны. Стив сидит за столом на кухне и жует пиццу. Она совершенно не такая на вкус, как в Бруклине его детства или в Италии, охваченной пожаром войны. Немного лучше, немного хуже — другая. Он думает о том, что в Депрессию многих продуктов было не достать и их заменяли чем могли. И что рецепты тоже, наверное, претерпевают изменения за столько десятков лет. Желудок несколько потрясен твердой пищей после условных семидесяти лет комы, но Стив и до сыворотки мог переваривать гвозди. К тому же он не то чтобы совсем потерял квалификацию — после разморозки его кормили через зонд. Стив съедает все до последней крошки, разглядывает коробку. Картон гладкий, так и просится для рисования, но пицца оставила на нем жирные пятна. Стив не знает, что делать с коробкой. Он оставил бы ее на растопку, но у него нет ни камина, ни печки. Стив ищет мусорное ведро. Находит — три: для бумаги, для стекла и металла, для пластика. Стив читает инструкцию по сортировке мусора. Пищевые отходы идут в слив, оснащенный измельчителем, все остальное в инсинератор. Для того чтобы избавиться от мусора, достаточно одного нажатия кнопки. Он живет в будущем. Стив раскладывает продукты по полкам. Стив читает инструкцию к холодильнику. Стив перекладывает часть продуктов в его стерильные недра. Долго стоит, задумчиво разглядывая громадные яблоки, идеальные, будто с картинки, пока холодильник не начинает пищать, требуя закрыть дверцу. Стив понятия не имеет, что делать со всей этой едой. Он умеет соорудить себе сэндвич с бобовой пастой, сварить кашу, рис, картофель или чечевицу, но за семь лет между смертью мамы и вступлением в армию он обедал у Барнсов гораздо чаще, чем занимался готовкой сам. И зачем ему три вида чая?.. Маленькие бумажные пакетики не внушают доверия, он готовит чай в кастрюльке, не найдя заварник. Стив пьет чай и пишет на листе вопросы. Вычеркивает, обводит, правит. Редактирует списки. На третьей кружке чая снова звонит Коулсон. Спрашивает, как он себя чувствует, и нужно ли ему что-нибудь, и разобрался ли он с бытовой техникой. Активно агитирует научиться пользоваться телефоном и Сетью. Что он называет телефоном, Стив понимает не сразу, потому что тоненькая коробочка, не больше записной книжки, совершенно не похожа на дисковый аппарат его времени. Коулсон обещает прислать личные дела Коммандос, легко отвечает на самый сложный вопрос — как Стив может обеспечивать себя из бункера, чтобы не сидеть на шее у государства, — но неожиданно буксует на самом простом: нельзя ли вместе с припасами доставить ему принадлежности для бритья. Идея бритвы в руках Стива тревожит Коулсона, и только позже, задним числом, накрывает понимание: они боятся, что дело не в бритье. Это так нелепо. Как будто если бы Стив захотел себе навредить, он не придумал бы как. Как будто при должном упрямстве нельзя заточить ребро ложки до остроты лезвия. Или утопиться в ванне. Или повеситься на подтяжках. Нервный смешок в тишине некомфортно громок. Стив записывает: грамофон, пластинки. Вычеркивает и идет осмотреть радио в спальне. Радио ни черта не ловит и вообще не похоже на радио. Он ложится спать при свете мощных ламп над домом, зашторив окно одеялом, не зная, ночь ли сейчас, день, утро, вечер — что? В кровать его гонит усталость. Судя по количеству разговоров с Коулсоном и доктором Джой, на ногах он был больше, чем сутки. Он накрывает лицо подушкой и до хрипа почти беззвучно кричит. *** В духовке зарумянивается лимонный пирог, посудомоечная машина домывает количество мисок и кастрюль, которое никоим образом не следует из заголовка «Когда мне лень готовить, я делаю этот простой десерт за пятнадцать минут». Блютус-колонка, та самая, в виде радиоточки, ненавязчиво мурлычет Битлз. Стив поглядывает на пирог через стекло, листая в телефоне новостные сводки. До психолога три часа, до созвона с косплеерами-реконструкторами полтора, он как раз успеет пообедать. За окном льет дождь, барабаня по листьям. Помидоры взошли только две недели назад, и Стив тревожится, что им может не хватать света одних только ламп, хотя Коулсон убеждал, что лампы особые и имитируют солнечный свет максимально близко. Яблони в кадках привезли еще раньше, как и прочие растения в его подземном саду. Дождевой установке уже четыре месяца — ее Щ.И.Т. поставил очень быстро, когда Стив еще только обустраивался. Климат-контроль дублирует в бункер погодные условия на поверхности. В марте весьма прохладно и льет уже который день, но Стив все равно, конечно же, утром гулял вдоль белых экранов, в реальном времени транслирующих пейзаж за стенами забора. В новостях все больше подробностей о катастрофе в японской префектуре Фукусима: после землетрясения и цунами пострадала атомная электростанция. Стив сворачивает браузер и набирает Коулсона. — Вы следите за новостями? — спрашивает тот вместо приветствия. — Да. Коулсон не смотрит на него — наблюдает за другим экраном. Галстук, обычно демонстрирующий идеальную симметрию, неряшливо перекосился. — Премьер-министр приехал на станцию лично, — повторяет он то, что Стив только что и сам читал в новостях. — Они собираются сбрасывать давление в гермооболочке энергоблока. — У них даже толком нет спецодежды, они не готовы к тому, что происходит. Люди пострадают. За последние почти что полгода он практически стал экспертом по радиации. Начал с учебника физики и изучил все, что нашлось в Сети. — Управляющий станцией готов отправить туда персонал, даже если это будет грозить им верной смертью. — У США с Японией дипломатические отношения. — Капитан… — Я. Могу. Помочь. Нет ни одной причины, почему я здесь, а не там. Коулсон набирает воздуха в грудь, чтобы ответить, но не находит аргументов. — Я вам перезвоню. Стив пишет психологу и реконструкторам, отменяет встречи. Переодевается, собирает мелочевку вроде зубной щетки и запасных носков. К тому времени, когда Коулсон присылает протокол выхода на поверхность, остается лишь упаковать еще горячий пирог в контейнер из фольги. Стив не верит, что выйдет из бункера, даже когда поднимается на лифте, облаченый в скафандр, как космонавт. Створки лифта открываются, точно раковина моллюска, в маленьком КПП. По правую руку отсеки со скафандрами, по левую — аквариум дежурного с мониторами, куда выводится изображение с камер. Парень в спецодежде отдает честь из-за стекла, Стив отвечает, шагает дальше. Отражается в стекле. Запакованный в скафандр и облепленный предупреждающими значками, он похож на странного супергероя. На груди желтый треугольник с трилистником «осторожно, радиация», как раз там, где раньше была звезда. Створки ворот размыкаются, выпуская его под дождь. За воротами виден изящный силуэт джета. Небо серое и мутное, но Стив с минуту стоит, запрокинув голову. Капли барабанят по стеклу его забрала. Японцы называют его Капитан Плутоний. После Фукусимы он некоторое время живет в Припяти, но засушливое лето гонит его обратно в бункер: без дождей помидоры сохнут в его подземном саду.