Из откровений отставного генерала...

В моей жизни было много женщин. Я это пишу даже не хвастовства ради. Это просто факт. Я любил их, они любили меня, мы проживали счастливые и приятные мгновения вместе. О каких-то связях я горько жалею, о каких-то вспоминаю с теплотой. Но ни к одной из них мне не удалось привязаться. Просто не получалось, или я слишком быстро охладевал, или они стремились прочь от меня. Грустно, конечно, но неволить ни их, ни себя мне никогда не хотелось. Я так прожил долгие десятилетия, храня в себе надежду встретить ту самую. Совершенно наивное желание для человека моих лет, не глупое, только слишком уж романтическое. Так повелось у нас, что все искреннее и настоящее отдается молодости. С годами черствеешь и надежду теряешь. А я вот не потерял и в каждой пытался найти что-то особенное. Как оказалось, просто не там искал. То лето я провел с Орловым в Италии. Не потому что хотел, просто заняться было совершенно нечем. К вольности отставки я еще не привык, вот и мотался по всей Европе со знакомыми. Берлин был просто одной из последних основательных остановок, прежде чем мы должны были окончательно направиться в Петербург. Никого навещать мы не планировали, но Алексею Федоровичу в один вечер пришла какая-то записка, и он воссиял, как-то выпрямился весь, чем привел меня в совершенное недоумение. Так он вел себя только перед женой, но я твердо знал, что Ольга Александровна тогда жила под столицей с сыном и никуда не выезжала. Он велел опешившему мне собираться, и уже к вечеру мы были в самом центре Берлина в салоне какой-то то ли графини, то ли княжны. Кем именно была та женщина, мне в дороге выяснить не удалось — Орлов молчал как партизан и все твердил, что нам непременно надо свести знакомство. Я и смирился. Знакомых лиц на том собрании не было, а если были, то оказывались они не совсем приятными, и оттого уже через полчаса мне сделалось скучно. Хозяйка не появлялась, Орлов улыбался, терпение кончалось. На другом конце города была одна дама, время с которой прошло бы значительно продуктивнее. Я уже собирался уходить, игнорируя все возможные аргументы против этого решения, как в зале — очень замечательная зала была, надо отметить, отделанная с совершенным вкусом — появилась она. Не вошла даже, вплыла дивным созданием, и все женщины рядом как будто померкли, стали совсем серы, незамедлительно теряясь на ее фоне. На мгновение разговоры прекратились, впрочем, быстро возобновившись — все стремились поприветствовать ее, завладеть ее вниманием. Даже не хочу думать, как глупо выглядел в тот момент со стороны. Мысли из головы вылетели, и я был способен только лишь смотреть на нее и восхищаться. Идеальной в привычном понимании она вовсе не была. Возвышалась над многими присутствующими мужчинами, отвечала довольно сухо, с таким выражением на красивом лице, будто ее заставляли говорить, то и дело хмурилась, портя красоту эту на минуту-другую, а выражения подбирала иногда излишне резкие. Хотя не то чтобы я особо вслушивался в произносимые слова, повторюсь, я восхищался. Таких в Петербурге не любили, слишком уж она выделялась, слишком самобытной и самодостаточной была. Это стало понятно мне уже тогда, в Берлине. Она была сначала собой, а уже потом женщиной, вот что так притянуло меня в первую же секунду. Помню, повернулся к Орлову, чтобы потребовать представления, а он одарил меня таким понимающим взглядом, что стало не то стыдно, не то тоскливо. Он тоже был в моем положении. Разница была лишь в том, что это глубокое впечатление в нем уже подостыло, в то время как я еще был полон новых чувств, заворожен ими, почти околдован. Сопротивляться совершенно не хотелось. Он меня представил, конечно, как подобает. Стесняться мне было нечего. Репутация? А Бог с ней, с репутацией! Святой она вовсе не была, как я потом выяснил. Да и кто в нынешнее время не без греха? Я бы удивился, будь все наоборот. А так… Прошлое придавало ей, ужасно похожей на древнюю статую, жизни. Она одарила меня совершенно бесцеремонным оценивающим взглядом, я и бровью не повел. Пусть оценивает, думалось, пусть осуждает, только бы эти голубые глаза подольше задержались на мне, признавая объектом интереса. Потом она улыбнулась, не помню, кому, Орлову или мне, но до самой ночи оставалась где-то неподалеку. Я ликовал лишь от знания, что она рядом. Совершенно сверхъестественное притяжение. Я не склонен к мистицизму и считаю, что судьбу свою мы творим сами, даже если какие-то части предрешены за нас Богом. Однако при каждой мысли о ней, возникавшей уже после нашего прощания по окончании вечера, я думал о магии, о высшем плане, о том, что будто Орлов в своем ей тихом преклонении сыграл роль предназначения, познакомив нас. В блеске сапфиров на витрине ювелирной лавки мне чудились ее глаза, в поступи женских каблуков по мостовой слышался ее шаг, в белой шали жены трактирщика виделся цвет ее перчаток. Это было откровенное помешательство. Другие женщины, даже те, кого я находил крайне привлекательными, претили мне и их ласковые руки больше не дарили мне облегчения. Я написал ей уже из Петербурга, едва только осела дорожная пыль. Она все еще хранит это письмо, временами вслух перечитывает, вгоняя меня, давно уже не мальчика, в краску. Почте нельзя доверить столько чувств хотя бы ради безопасности. Однако тогда я был захвачен впечатлением и на предосторожности мне было наплевать. Ужасно искреннее наивное письмо, на грани пошлости. Надеюсь, если и доберутся до него чьи-нибудь руки, то уже после моей смерти. Впрочем, она ответила на него, пусть и без толики деликатности, почти высмеивая все откровение, посвященное исключительно ей одной. Она словно старалась оттолкнуть меня, испугать резкостью. У нее не получилось, разумеется. Я почувствовал в душе привязанность нерациональную, зато крепкую, как корабельная цепь, и не собирался выпускать этот шанс из рук. В том же Петербурге я узнал, кто она такая. И ничего меня в ее истории не смутило: ни вдовство, ни наличие детей, ни даже факт бегства от семьи. Я оказался прав, в столице ее не любили. Стремление к свободе называли дуростью, отказ надеть траур по погибшему мужу — дерзостью, требование обращаться к ней по девичьей фамилии — сумасшествием. Я собирал осколки чужого скандального прошлого, уточнял в многочисленных письмах Орлову, тот помог ей уехать несколько лет назад, детали, и с каждым днем убеждался, что она — та самая. Едва представилась возможность, я покинул свой дом, как позже оказалось, навсегда, уехал в Штутгарт, куда, как мне сообщили, она переехала, и бросил себя к ее ногам. Она могла отвергнуть меня — почти все к ней послания остались без ответа, — могла с позором выгнать, накричать или обвинить в преследовании. У нее на то было полное право, и я бы безропотно покорился любому ее решению. Однако сцен она устраивать не стала, посмотрела только совершенно разбито, будто ни один мужчина не совершал подобного ради нее, и произнесла тихое: «Я ваша, раз вы мой». Ни тогда, целуя ее руки, ни сейчас, пытаясь перенести важнейшее событие жизни на бумагу, я не способен внятно описать состояния своей души. Меня разрывало, разрывает и по сей день. От верности, от обожания, от любви, от светлого ее существования рядом. Тогда то было неизвестно, но нам предстояли долгие годы притирания, криков, попыток найти общий язык и проблем. Ничто не может быть идеально. Наша с ней история такой не была. Назло ее матери мы венчались, назло моему отцу завели детей, назло всем остальным — любили друг друга так, как умели, как учили друг друга. В своем рассказе я опустил огромное количество подробностей. Не то чтобы они не стоят быть записанными, они просто слишком личные, чтобы делиться с миром. Расскажи нашу историю она — получится все со всем по-другому, однако она не станет, поэтому ответственность запечатлеть это дивное событие в веках лежит на мне. Как хорошо получилось, оценят уже другие. Я же лишь заверяю потомков в своей искренности и завещаю хранить эти бумаги отдельно от остальных. Посвящено жене моей, Николине Павловне Романовой, и нашим детям, Алексею, Анне, Николаю и Михаилу. Вы все мне были посланы Богом.