Теневой вой

      Лес встречал их не сталь сонной, сколь настороженной тишиной. Сразу за поляной показалась тропа, которая нырнула в густую чащу. Корявые корни сосен вылезали из земли, будто скрюченные пальцы, норовили подставить подножку тем, кто не смотрел под ноги. Воздух был густым, насыщенным запахом прелой хвои, влажного мха и чего-то ещё — грибного, подземного, того, чему в здоровом лесу не место. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь плотный полог хвои. Внизу, на уровне земли, оставался только сырой, зеленоватый полумрак — такой густой, что можно было потрогать рукой. Казалось, сам лес дышал, и дыхание это было холодным и равнодушным. Вольфганг шёл первым — он с лёгкостью ломал сухие ветки, будто это были обычные спички. Под его сапогами хрустели упавшие шишки и мелкий валежник, оставляя в мягкой, податливой земле глубокие следы. За ним, стараясь держаться в трёх шагах, Уилсон то и дело сверялся с картой, хотя толку от неё было чуть — мир Постоянства менял свои очертания быстрее, чем учёный успевал их запоминать. Кожа на карте выцвела, чернила расплылись в тех местах, где их тронула вода или пот. Некоторые значки Уилсон и вовсе уже не помнил — зачем он их рисовал несколько дней назад?             — Направление держим, — буркнул он себе под нос, не поднимая головы. — Солнце слева, мох справа… Должны выйти к… Чему-то.             — К чему-то – звучит очень надёжно, — съязвила Уиллоу, шагавшая следом. Она вертела в пальцах зажигалку — маленькую, потёртую, ещё земную вещицу, которую не отдала бы ни за какие сокровища этого мира. Курить она пока не собиралась — просто привычка. Металл приятно холодил пальцы, напоминая, что есть вещи, подчиняющиеся понятным, грубым законам: искра, огонь, жар. — Мог бы сказать «к большой зелёной ничему», разницы никакой.             — Если вам не нравится мой метод навигации, — огрызнулся Уилсон, резко распрямляясь и чуть не ударившись головой о низкую ветку, — вы можете предложить свой.             — Предлагаю идти туда, где дым пахнет домом, — пожала плечами Уиллоу, небрежно пиная носком ботинка попавшийся под ногу камень. Тот покатился в кусты, зашуршал листвой и затих. — А не туда, где мох толще.             — Мхи вообще-то растут с северной стороны, — вмешалась Уикерботтом, поправляя очки, которые то и дело сползали на кончик носа от быстрой ходьбы. — Если вы оба не знали. На севере влажность выше, тени больше. Элементарная ботаника.             — А ты уверена, что здесь север там, где должен быть? — спросила Мэйбл, ловко перешагивая через трухлявый пень. Красная куртка её ярким пятном выделялась в зелёном сумраке — слишком ярко для этого места, слишком вызывающе. Уикерботтом замолчала. Очки её тускло блеснули — на мгновение в них отразилось что-то, похожее на сомнение. Или на усталость.             — Это… Резонный вопрос, — признала она нехотя. Голос её звучал тише обычного.       Венди шла в хвосте, почти не глядя под ноги. Казалось, её ноги сами находили путь между корнями и камнями — или кто-то невидимый подсказывал, куда ступить. Девочка молчала всё утро, не проронила ни слова с того самого момента, как они покинули поляну. Только иногда её голова поворачивалась влево или вправо — будто она слушала чей-то шепот, недоступный остальным. Её присутствие чувствовалось слишком ровное дыхание, слишком пустой взгляд, слишком спокойное лицо для существа из плоти и крови. Воби бегала между ног, то забегая вперёд, то возвращаясь к Уолтеру, и каждый раз, когда она исчезала в кустах, мальчик на секунду замирал, прислушиваясь. Его рука лежала на лямке рюкзака, там, где был припасён рогатка — на всякий случай. Мальчик шагал бодро, хотя его плечо то и дело задевал чей-то локоть.       Примерно через пару часов лес начал меняться. Это произошло не вдруг, а постепенно — как смена декораций в театре, где кто-то невидимый медленно перетаскивал кулисы. Сосны и ели стали реже, их стволы тоньше. Между ними появились проплешины травы, жёсткой, серовато-зелёной, которая шуршала под ногами неживым, сухим звуком. Кое-где из земли торчали кустарники с мелкими, кожистыми листьями — их ветки были узловатыми, словно скрюченными от старости или боли. Земля под ногами стала более каменистой. Мелкие острые камни норовили попасть в ботинок, крупные валуны обходили. Воздух подсушился, потерял ту густую, влажную тяжесть. Пахло теперь не сырой хвоей и прелью, а нагретой корой и какой-то полынной горечью — терпкой, обманчиво-лекарственной, от которой чуть-чуть щипало в носу.             — На подъём идём, — заметил Вольфганг, отирая широкой ладонью лоб. Кожа его блестела от пота, хотя идти стало легче. — Земля поднимается. И правда. Тропа, до этого петлявшая по низине — то забирая вправо, то влево, то ныряя в овраги, поросшие папоротником, — теперь полого забирала вверх. Шаг становился чуть тяжелее, икоты напрягались, но взамен сквозь поредевшие кроны стало пробиваться больше света. Настоящего, дневного, жёлто-золотого, тёплого — такого, от которого на душе становилось почти спокойно.             — Останавливаемся, — скомандовала Уикерботтом, когда они вышли на небольшой травянистый уступ. — Вода. Пять минут.       Фляги заходили по кругу. Вода в них была тёплой, отдавала медью — туески и котелки из этого мира никогда не держали вкус чисто. Но пить хотелось, и пили все, запрокидывая головы, глотая, не разбирая вкуса. Уилсон присел на валун, покрытый лишайником. Камень был тёплым — солнце успело нагреть его за утро, и это тепло через ткань штанов передавалось уставшим ногам, расслабляло. Учёный потёр переносицу.             — Лес ведёт себя правильно, — сказал он задумчиво, глядя на тёмную полоску чащи у подножия подъёма. — Слишком правильно. Ни монстров, ни ловушек, ни… Странностей. Это ненормально.             — Ты жалуешься? — удивилась Мэйбл. Она сидела на корточках, расстегнув верхнюю пуговицу куртки, и вытряхивала из ботинка мелкий камешек.             — Я констатирую факт, — поправил Уилсон. — В моём опыте чем тише лес, тем громче потом случается беда. Это негласный закон.       Уиллоу хмыкнула — коротко, без тепла — и щёлкнула зажигалкой. Раз. Другой. Третий. Огонёк дрожал на утреннем ветру, синеватый — в середине пламени, жёлто-оранжевый — вокруг. Уиллоу смотрела на него, как заворожённая, — огонь всегда был её точкой опоры, единственной вещью в этом мире, которая вела себя предсказуемо.             — Значит, беда где-то впереди, — сказала она, зажимая зажигалку. — Ну и ладно. Мы к бедам привычные.       Венди стояла на краю уступа, там, где трава росла реже, а земля обрывалась вниз, в зелёную пропасть оставленного позади леса. Отсюда чаща казалась сплошным ковром — мягким, плотным, живым. Никаких признаков тропы, никаких следов того, что они вообще прошли через неё. Лес сомкнулся за их спинами, будто их здесь никогда и не было. Она смотрела вниз, но видела что-то другое. Её губы шевелились, но слов было не разобрать — слишком тихо, слишком быстро, слишком похоже на чужой, неживой голос. Иногда она чуть заметно кивала, будто соглашаясь с кем-то, кого остальные не могли увидеть даже краем глаза. Потом она повернулась к остальным. Её лицо оставалось неподвижным, как у куклы, но голос прозвучал ровно и отчётливо, без той детской хрупкости, которая обычно в нём сквозила:             — Дальше тропа разойдётся на три. Нам нужна та, что ведёт к воде.             — К воде? — переспросил Уилсон, нахмурив брови. — Почему к воде? Город мог стоять где угодно.             — Потому что город стоит у реки, — ответила Венди, не повышая голоса. — Абигейл видела. Дома, улицы, мост. И людей у воды.             — Как она могла… — начал было Уилсон, но осекся под взглядом Уикерботтом. Библиотекарша медленно покачала головой, словно говоря – не сейчас, не спрашивай, не надо. Никто не спросил, как мёртвая сестра могла «видеть» то, чего никто из живых ещё не достиг. Не спросили — потому что боялись услышать ответ. Или потому что ответ уже знали, но не хотели произносить вслух. Уикерботтом первой поднялась на ноги. Она отряхнула юбку от налипшей сухой травы, подтянула лямку рюкзака, которая впивалась в плечо, и сказала коротко, по-командирски:             — Тогда к воде. Время пошло.       Они снова двинулись в путь — гуськом, как и раньше, но теперь молчаливее. Даже Вольфганг не бубнил под нос, сосредоточенно переставляя ноги. Ветер переменился — теперь он дул в спину, неся с собой запах влажной земли и чего-то сладковатого, похожего на цветущий кустарник. Но вокруг не было цветов. Через двадцать минут лес действительно полностью закончился: деревья отступили, кусты поредели, и вместо плотной стены стволов и веток вокруг появилось открытое пространство, заросшее чахлой, выгоревшей травой. Земля здесь была светлее, песчанистее, с вкраплениями мелкого щебня. Как и говорила Венди, тропа, по которой они шли, распалась на три. Правая уходила в низину, где за частоколом колючих кустов угадывалась густая, почти непроглядная темнота. Оттуда пахло сыростью и гнилью — болотом или чем-то похуже. Ветра в ту сторону почти не было, но запах всё равно просачивался, липкий и сладковато-тошнотворный. Средняя тропа вела прямо, на каменистый подъём, где между серых валунов торчали сухие, странные деревья — голые, без кары, похожие на обгоревшие свечи. Их ветви тянулись к небу, на них не было ни листа, ни хвоинки, ни даже мха. Мёртвый лес среди живого — неправильный, пугающий своей абсолютной бесплодностью. А левая тропа — та, что Венди назвала нужной — вела полого вниз, туда, где между стволами уже поблёскивало что-то светлое и подвижное. Вода.             — Река, — выдохнул Уолтер, и в голосе его смешались удивление и какой-то детский восторг. — Она права! Смотрите, Воби, река! — Воби тявкнула, подтверждая, и бросилась вперёд, к воде, но Уолтер вовремя схватил её за ошейник. — Не так быстро. Мало ли, что в этой воде. Венди стояла чуть в стороне, не глядя на реку. Она смотрела дальше — туда, где река делала изгиб, и ветки ив склонялись к воде, касаясь её кончиками листьев.       — Это только начало, — сказала она тихо. — Город дальше. За поворотом. Она посмотрела вдоль течения — туда, где деревья расступались, открывая бледное, выцветшее небо, похожее на старый холст, с которого стёрли краски. И в этом взгляде было что-то такое, от чего Уилсон поёжился, хотя утро давно стало тёплым.             — Идём, — позвал Вольфганг, первым сворачивая на левую тропу. — Не стоять. Вольфганг хочет увидеть город.       Река шумела всё громче — не бурно, не грозно, а ровно, успокаивающе. Вода была мутноватой, зеленовато-серой, но чистой на вид. На отмелях можно было разглядеть дно — песок, мелкие камни, ракушки. А на глубине — тени. Рыбы? Или что-то другое? В тёплом, сыроватом воздухе пахло водорослями и влажным камнем. Стрекотали кузнечики — редко, нестройно, будто спросонья. Где-то над водой кружили стрекозы — их крылья дрожали на солнце, переливаясь синим и зелёным. Они шли вдоль берега ещё час. Пейзаж медленно менялся: редкие деревья, кустарник, высокая трава, потом снова кустарник. Берег становился шире, ровнее, вода — спокойнее. Где-то впереди, за поворотом, уже чувствовалось присутствие чего-то большого, рукотворного — не леса, не поля, не болота. И когда они обогнули последний, самый крутой изгиб реки, — они его увидели. На невысоком, пологом холме, поднимавшемся над рекой, стояли дома. Не хижины, не лачуги, не наспех сколоченные убежища — настоящие дома, каких в Постоянстве не встречалось никогда. Черепичные крыши — красные, коричневые, тёмно-серые — мягко блестели на солнце. Белые стены, кое-где выкрашенные в тёплый жёлтый или бледно-голубой цвет. Стекла в окнах, которые поймали полуденное солнце и зажглись короткими, слепящими вспышками — то ли приветствием, то ли предупреждением. Между домами угадывались ровные улицы. На одной из них, ближе к реке, виднелась фигура человека. Он стоял неподвижно, как статуя, но потом шевельнулся — поднял руку, откинул прядь волос со лба. Живой. Настоящий. Из трубы самого высокого дома поднимался дымок — тонкий, белый, почти прозрачный. Кто-то жил там, в этих идеальных, аккуратных, немыслимо нормальных для этого безумного мира домах.             — Ого! — изумился Уолтер, придерживая Воби за ошейник. — В самом деле, настоящий город!             — Город, — прошептала Мэйбл, и голос её дрогнул. — Настоящий город…             — Город, — повторил Вольфганг. Удивление в его голосе смешалось с недоверием.             — Город, — выдохнул Уилсон и замер, опустив карту.             Уиллоу молчала. Она смотрела на эти аккуратные крыши, на ровные улочки, на человека, который стоял и смотрел в их сторону — или ему просто показалось? Внутри что-то ёкает. Не от радости, скорее, от тревоги. От слишком уж красивой картинки, от идеальной, точно рассчитанной гармонии, которая не могла быть настоящей. Не здесь. Уикерботтом стояла молча, скрестив руки на груди, с слегка поднятой одной бровью. Венди стояла рядом, чуть сзади и просто рассматривала дома. После кивнула, словно подтверждая слова Абигейл про город у реки.