Изъято из протокола

Стёкла в рассохшейся деревянной раме с облупившейся краской испуганно задребезжали. Двумя этажами ниже прямо под окнами с грохотом пронёсся трамвай. Инспектору Генриху Рунге порядком надоел шум с улицы, но с приходом дождей в городе постоянно стояли сырость и холод, а после трёх часов в кнайпе он мечтал о глотке свежего воздуха. Вольфганг Гриммер, поднявшийся в номер вместе с ним, взял со стола тяжёлую стеклянную пепельницу и подложил к дверце окна, чтобы сквозняк не захлопнул её в ту же секунду. — Вот, совсем другое дело, — сказал он, довольный решением пустяковой проблемы, и стащил с плеч намокшую куртку, которая была ему несколько маловата. Если бы Рунге находился один, он с радостью бы последовал его примеру и снял мешавшие галстук и ботинки, но дискомфорт от необходимости оставаться собранным с лихвой компенсировала приятная компания. После событий Руэнхайма Гриммер будто провалился сквозь землю, и тьма тайн вокруг его личности не давала инспектору спать по ночам. Он знал, что им ещё предстоит встретиться, и отвлекал себя от ожидания делами, на которых давно пора было поставить точку. Рунге дозрел до примирения с дочерью, объяснился с бывшей супругой и покинул Федеральное ведомство по уголовным делам. — Так на чём мы остановились? — На том, что вам удалось выследить убежище политика по отменённому рейсу в аэропорту Каструп, — без затруднений напомнил инспектор. В отличие от рассказчика, он не отвлекался от сути истории ни на миг. — Именно, — довольный оратор щёлкнул пальцами и принялся за новую бутылку пенного, которую прихватил с собой. Рунге слушал историю из прошлой жизни и думал о том, что с юношества не болтал с кем-то по душам так долго. Улыбка не покидала светлое лицо Гриммера, озаряя собой серую мюнхенскую осень, выделяясь среди хмурых, уставших лиц. В этой улыбке, добродушной и слегка наивной, инспектор никогда не видел фальши, несмотря на то, что сам Гриммер осторожничал при выборе тем для бесед, прощупывая каждого собеседника, будь то Кензо Тенма или даже ребёнок. — Вы редкий слушатель, Генрих. — Я привык собирать информацию, а не делиться ей. — Раньше. Теперь вы профессор и умеете задавать хорошие вопросы. Кроме того, — он коротко хохотнул, веселясь и как будто немного смущаясь собственных мыслей, — очевидно, ухаживаете за мной. — Герр Гриммер, я всего лишь откупорил для вас бутылку. Они обменялись вежливыми улыбками, в которых скользнул приятельский флирт, несвойственный обоим. — Вы счастливы в браке? — Гриммер бросил нечитаемый взгляд на левую руку инспектора, которая покоилась на столе. Истёртое золотое обручальное кольцо слабо поблёскивало на безымянном пальце, но лишь потому, что Рунге до сих пор не знал, как с ним поступить. — Если я сказал что-то лишнее… Рунге понял, что надолго ушёл в свои мысли. — Не надо извиняться, — невозмутимо парировал он и пригляделся к новому другу внимательнее, взвешивая все «за» и «против» того, чтобы начать посвящать его в личные дела. — Мы в процессе развода. Она ушла от меня два года назад, хотя Катарина, наша дочь, была беременна и нуждалась в помощи семьи. Рассказав обо всём, инспектор почувствовал себя взломанным ящиком в картотеке, словно выставил на показ нечто большее, чем своё семейное положение. Взяв за правило не обсуждать сплетни и новости, он довольствовался скупой тактичной реакцией коллег, не пытающихся вытащить из него подробности личной жизни. В любом случае, это было лучше жалостливых причитаний и пустых советов. Но что ему следовало ждать от Гриммера? Тот потянулся, неприятно хрустнув спиной, и сполз с гостиничного кресла прямо на тёмный ворсистый ковёр, будто для продолжения разговора это подразумевалось само собой. Он провернул всё одним невероятно плавным и органичным движением, и Рунге удивился, как это вообще можно было сделать так легко человеку его роста. — Я вас понимаю, — сказал Гриммер, и на его лице впервые за всё время их знакомства отразилась тень тоски. — Жена ушла из-за моих проблем с выражением эмоциями. Она не видела меня разозлённым или расстроенным. Никогда, что бы ни происходило. Я уезжал в рискованные командировки, покупал сыр с «дырочками», который любил наш сын, водил её поужинать и выслушивал скандалы всегда в одном и том же расположении духа. Вероятно, я действительно мог выбесить даже святого. Рунге смахнул ладонью мокрое полукружье, оставшееся на столе от запотевшего донышка бутылки. События Руэнхайма не оставили камня на камне от чужих секретов, и печальные страницы жизни Гриммера легли на стол перед инспектором сразу после его выписки из больницы. Неважно, кем он был — талантливым журналистом или ещё более талантливым шпионом... Да хоть королевским трубочистом. Рунге удивительно легко воображал Гриммера в роли разных людей, и каждый новый вариант приводил его в немое восхищение. Они сразу же нашли общий язык, хотя на первый взгляд обсуждать им было нечего. Гриммер вёл себя как бездомный пёс, прибившийся к случайному прохожему, который не кормил, но и не прогонял его. Но это был пёс, знающий цену своей не слишком сытой жизни, позволяющей ему бродить, где вздумается. На улице занимался вечер, непогода стихла, и Рунге бросил отчаянный взгляд на плотные тёмные шторы гостиничного номера, а затем всё же расстегнул пару верхних пуговиц рубашки, сдавшись. Чужой взгляд тут же приклеился к месту, где смятый воротничок расходился, открывая горло. — По правде говоря, — негромко сказал Гриммер, — я любопытствовал насчёт вашего брака не просто так. Теперь он продавливал его более осмысленным, оценивающим взглядом. Взлохмаченная чёлка лежала на высоком лбу, доставая практически до бровей. Рунге поймал себя на мысли, что хотел бы увидеть, как мужчина пропустит через неё пальцы, закидывая волосы назад. Возможно, если бы он сам обладал какой-то сверхъестественной способностью — чем-то вроде «Невероятного Штайнера», например, даром внушения, — то заставил бы Гриммера немедленно сделать это. — Я подумал, что вы недавно встречались с супругой, — он поднял левую ладонь и постучал пальцем правой руки по длинному безымянному пальцу с крупными суставными фалангами. — Поскольку недавно у вас совершенно точно была близость с кем-то. Он сделал ещё пару глотков из бутылки. Прозвучало одобрительное «кх-мм». Прежде чем успеть что-то ответить, Рунге уловил нервное движение, которое совершили его пальцы, подпрыгивая на подлокотнике жёсткого кресла, как по клавишам печатной машинки. — Вы запоминаете это? — удивился Гриммер. — Веду протокол, ведь всё-таки вы следили за мной. На сердце у него помрачнело: то, что его видели в компании проститутки, отдавало унизительной горечью. — Ни в коем случае, — грустно улыбнулся Гриммер, и его светло-карие глаза с усталыми морщинками в уголках заискрили, немного напомнив взгляд девушки, которая сидела у него на коленях и царапала его шею аккуратно подстриженными ногтями. — Я всего лишь приметил на вашем пиджаке несколько длинных светлых волос, а также пару ссадин на затылке. — В таком случае поздравляю, мистер Холмс, — в голосе Рунге, однако, не было веселья. — Я действительно провёл прошлую ночь не в компании своей жены. Что ещё вас интересует? До предела замучившись от себя, он стыдился скорее слабости своего поступка, чем неверности. Насколько он мог знать, они с супругой не изменяли друг другу в браке, но теперь их шаткая социальная ячейка развалилась, и Рунге окончательно потерял ориентиры. Он воспринимал секс как способ «ремонта» на скорую руку, своеобразной перезагрузки системы, чтобы опустошить голову от лишней информации и сосредоточиться. Близость с женой, конечно, расценивалась им не так хладнокровно, но вся пылкая нежность между ними покинула их семью так же стремительно, как ярко загорелась. Но по большей части Генрих Рунге не думал о сексе вовсе. В работе это не представляло никакой пользы (преступлениями на сексуальной почве занимались другие его коллеги), а в личной жизни не приносило удовлетворения. — Сложно разбираться в эмоциях, когда их приходится постоянно задвигать на второй план, — произнёс он. — Сейчас я просто пытаюсь понять, чего я хочу. Гриммер смерил его задумчивым взглядом, затем водрузил недопитую бутылку на стол и запустил пятерню в волосы, зачёсывая непослушную чёлку. Неужели он обладал ещё одним талантом и умел читать мысли?.. — Инспектор, — с тех пор, как Гриммер увидел его сквозь застилавшую глаза пелену дождя с дымящимся ружьём в руках, он больше ни разу не обращался к нему как прежде. — Что вы делаете? — Рунге дёрнулся на месте, почувствовав обжигающий на фоне его горящей кожи холод чужих пальцев, пробравшийся сквозь плотный тёмно-серый твид. — Ответ тоже войдёт в ваш протокол? Гриммер, вставший на колени напротив него, выглядел слишком серьёзным для человека, решившего подшутить или умышленно допустить оплошность. — Хочу помочь вам отделить зёрна от плевел. Ясные глаза горели азартом, на щёки и уши наполз румянец, делая ещё более ярким тонкий белёсый шрам, рассекающий правую бровь, которую обычно скрывали волосы. Длинные пальцы уверенно двинулись дальше, крепко сжали мышцы на внутренней стороне бедёр, расстегнули тугую пуговицу на его брюках. Инспектор застыл, боясь наклонить голову и увидеть, как быстро он возбуждался. — Подождите, — ткань, которой было обито кресло, скрипнула под его пальцами, стиснувшими подлокотник. — Вольфганг… — Не останавливайте меня. Расслабьтесь. Гриммер убедился, что инспектор увидел, как он обхватил ладонью его член, и без промедления накрыл его губами. Рунге подумал, что если он планирует прекратить это, то ему пора переходить к более решительным действиям. Свободная ладонь Гриммера легла на его грудь и придавила к спинке кресла: «Сидите смирно». Он был достаточно настойчив, и его искренность была опаснее лезвия, спрятанного в рукаве. Рунге видел это в Руэнхайме. Ощущал это сейчас, теряя холодность рассудка под обрушившимся на него удовольствием. Гриммер прервался только чтобы спросить: — Так я продолжаю? — Да, — хрипнул Рунге, словно осушил стакан приторного сока, после которого хотелось выпить воды и прокашляться, — определённо, да. То, с каким удовольствием Гриммер вернулся к своему занятию, заставило каждый мускул в теле отозваться мелкой дрожью. Он беззастенчиво работал языком, опускался не так глубоко, как Рунге хотел бы, но возмещал недостаток опыта неукротимым рвением. Гриммер подтянул на свой затылок беспокойные пальцы инспектора, забывшие свои привычки в этот момент, бездумно царапающие ткань подлокотника, предлагая взять темп под свой контроль. Сразу по многим причинам это показалось Рунге плохой идеей, но Гриммер ультимативно закивал головой. Всего стало много: он чувствовал хмельную горечь во рту, тупую боль в напряжённых мышцах, отчётливо видел в ярком свете торшеров комнаты, как подрагивают светлые ресницы и топорщатся волосы на блестящих от пота висках; как по щетинистому подбородку стекает слюна, прорвавшаяся из уголков губ, как плотная ткань рубашки обвивает длинные руки… Гриммер выглядел привлекательно, распространял свою уверенность на Рунге, побуждая того делать то, в чём он нуждался: отпустить себя, сжать пальцы, больно обхватив ими чужой загривок, и с силой толкать послушную голову, сгибаясь над ней, словно пытаясь обернуться вокруг этого острого удовольствия, которое ему так старательно отдавали. Гриммер подчинился. Вниз, ниже, ещё. Горячее нёбо. Захлебнувшийся стон. Ладонь, удерживающая его на месте. Немеющие пальцы потянули голову от себя, требуя прекратить, но он не успел. Гриммер вынужденно выпустил его член изо рта, и остаток спермы испачкал светлую бровь со шрамом. Ноябрь, сочащийся в комнату через приоткрытое окно, прилип к мокрой шее, даря долгожданную прохладу. Они удивлённо посмотрели друг на друга, как пара договорившихся о прогуле студентов, и начали приводить себя в порядок. Гриммер вытер губы и лицо рукавом рубашки, поднялся с колен и жадно припал к горлышку бутылки, осушив остатки пива, не прерывая зрительного контакта. Его собственный член вытянулся вдоль бедра под брюками, и Рунге, увидев это, отвёл взгляд, испытывая смущение гораздо более сильное, чем минуту назад. Он заправил одежду и вздохнул, первым прервав молчание. — Занимательный метод... Вы находите его эффективным? — Вы попросили меня, — подметил Гриммер, не пряча озорную улыбку. — Значит, хотели этого. — Верно, — согласился Рунге. — И всё ещё не выставили меня за дверь. — Было бы странно выгонять вас в таком состоянии. Вдруг ему показалось, что Гриммер не возражал против продолжения, и протянул к нему руку, чтобы скользнуть ладонью под воротничок рубашки, но пока это было лишь иллюзией. — Кажется, я снова увёл вас в сторону от своего рассказа. — Ни в коем случае, — Рунге пошевелил пальцами, словно перебирал документы в папке. — Политик. Каструп. Девятнадцатое марта четыре года назад. Ему отсалютовали пустой бутылкой, и Рунге ухмыльнулся, видя, что Гриммер цветёт всё равно что альпийский луг. В запасе у инспектора — нет, теперь уже профессора — Генриха Рунге было ещё полжизни и долгий, тернистый путь к пониманию своих желаний и эмоций Вольфганга Гриммера.