методично

Было около десяти часов утра, когда юноша проснулся. И проснулся Павел оттого, что всё его тело ломило, будто его переехал грузовик. Сознание возвращалось обрывками, клочьями, каждый из которых обжигал стыдом. Он лежал на незнакомой кровати в незнакомой комнате, залитой холодным утренним светом. Одеяло было тяжелым и чужим. Все было ужасно странным. Стоило ему хоть ненадолго прикрыть глаза, память накатывала волной — удушливо-сладкий дым, прикосновения, которые в опиумном угаре казались откровением, а сейчас от которых хотелось выть. Он содрогнулся, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Горло сжалось. Он повернулся на бок и его вырвало желчью и остатками унижения. Спазмы выворачивали наизнанку, но очистить не могли. Он был грязным. Изнутри. Каждое воспоминание о вчерашнем — о своей покорности, о своих стонах, о том, как его тело предавалось и отвечало на ласки палача — прожигало его изнутри, как раскаленный штык. Он сжался в комок, пытаясь стать меньше, спрятаться от самого себя, но ничего не выходило. Слезы текли сами собой, горячие и беспомощные. Он плакал тихо, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла дорогим, чужим парфюмом — запахом Морозова. «Я сломался», — пронеслось в голове. Это было хуже, чем физическая смерть. Это была смерть того Павла Кравцова, который приехал в этот город с Уголовным кодексом и верой в справедливость в глазах. Тот Павел умер. Вместо него осталось нечто жалкое — существо, вывернутое наизнанку, опозоренное, принадлежащее другому. Он вспомнил лицо Морозова — спокойное, уставшее, с этой вечной улыбкой. Вспомнил его слова: «Теперь ты мой. Полностью. Окончательно». И самое страшное было в том, что это была правда. Потому что даже сейчас, сквозь стыд и отвращение, сквозь желание провалиться сквозь землю, он чувствовал странную, извращенную благодарность. Благодарность за то, что его не убили. За то, что ему позволили лежать здесь, на этой чистой простыне. За то, что с ним вообще возились. Эта мысль была такой чудовищной, что его снова затрясло. Он поднялся с кровати, его ноги подкосились. Подойдя к большому зеркалу в резной раме, он увидел свое отражение — бледное лицо с синяками под глазами, в чужой, мятой рубашке. В глазах не осталось ни упрямства, ни ясности — только пустота и растерянность побитого животного. «Что теперь?» — спросил он у своего отражения. Ответа не было. Была только тишина особняка и знание того, что дверь отсюда ему не запереть. Спустя мгновение дверь в спальню бесшумно открылась. В проеме, освещенный сзади светом из коридора, стоял Морозов. Он был одет в свежий черный костюм, от него пахло дорогим мылом и легким ароматом кофе и он выглядел как человек, начавший новый день с чистого листа. Павел, услышав шаги, резко вскочил с кровати и отпрянул к стене, прижимаясь к ней спиной. Его поза была позой загнанного зверя — плечи напряжены, кулаки сжаты, взгляд дикий, прыгающий от двери к окну и обратно. — Доброе утро, Пашенька, — голос Морозова был ровным и спокойным, будто вчера между ними совершенно ничего не произошло. — Выспался? Павел не ответил. Он только сглотнул, и слышно было, как сухо щелкнуло у него в горле. Каждый мускул в его теле был натянут как струна. Морозов не спеша вошел в комнату, оставив дверь открытой. — Я спросил, выспался ли ты? — повторил он, мягко, но настаивая. — Отстань… — выдохнул Павел, голос его сорвался на хриплый шепот. — Просто… отстань от меня. — Отстать? — Морозов слегка склонил голову, изображая легкое недоумение. — А что я такого делаю? Интересуюсь самочувствием своего гостя. Ты выглядишь потрёпанным. — Я не твой гость! — голос Павла сорвался на крик, от которого он сам вздрогнул. — Ты… Ты знаешь, что ты сделал! Леонид Максимович медленно приблизился. Павел вжался в стену сильнее. — Что я сделал, Паш? — он остановился в двух шагах, его руки были спокойно опущены вдоль тела. — Назови. Конкретно. — Ты… ты меня… — Павел замялся, слова застревали в горле, обжигая его стыдом. — Использовал. Осквернил. Морозов тихо вздохнул, как взрослый, слушающий капризы ребенка. — Я тебя ни к чему не принуждал, Пашенька. Ты был весьма… сговорчив. Более чем. Твое тело все помнит, даже если твоя гордость и пытается это забыть. — Я был под веществом! — выкрикнул Павел, чувствуя, как по щекам ползут предательские слезы. Он быстро смахивал их тыльной стороной ладони, но они появлялись вновь и вновь. — Я не отдавал себе отчета! — А кто тебя заставлял его принимать? — Морозов поднял бровь. — Трубку в рот тебе силой не засовывали. Ты затянулся сам. Искал облегчения. И нашел. Просто теперь стыдно, что оно пришло из моих рук. Это проблема твоего эго, Паш, а не моей совести. Он сделал еще один шаг, и теперь они были в сантиметрах друг от друга. Павел мог разглядеть каждую морщинку вокруг его спокойных глаз. — Ты сейчас стоишь и трясешься от ненависти ко мне, — продолжил Морозов почти шепотом. — Но большую часть этой ненависти ты испытываешь к самому себе. Потому что часть тебя признает: то, что было — было неизбежно. Ты шел ко мне с самого начала. С того момента, как переступил порог моего кабинета со своим игрушечным пистолетом. — Заткнись… — прошипел Павел, закрывая уши ладонями, но не в силах отступить. — Заткнись! Морозов никак не отреагировал на вспышку, лишь продолжал внимательно на него смотреть. — Твоя форма в шкафу, приведи себя в порядок. Через пятнадцать минут завтрак. Потом поедем. У нас с тобой рабочий день. Он развернулся и пошел к двери. На пороге обернулся. — И вытри слезы, Паш. На взрослом мужчине они смотрятся нелепо. Ты теперь не мальчик. И он вышел, оставив дверь открытой. Символично. Павел медленно сполз по стене на пол, снова сжавшись в комок. Кричать не было сил. Дрожь постепенно утихла, смениваясь ледяным, тошнотворным спокойствием. Он снова проиграл. Его истерика разбилась о каменное спокойствие Морозова, как волна о скалу. Он поднял голову и посмотрел на открытую дверь. Путь на свободу был открыт. Но он знал, что это — иллюзия. Настоящая дверь захлопнулась для него навсегда вчера вечером. Он потянулся к аккуратно сложенной в шкафу форме. Рука дрогнула. Надевая ее, он чувствовал, что облачается не в символ службы, а в ливрею. Ливрею хозяина. Он вытер остатки слез и медленно побрел в столовую, навстречу своему первому рабочему дню. Столовая поразила его своим безмолвным величием. Длинный стол из темного дерева, начищенный до зеркального блеска, на котором стоял всего один сервировочный набор. Морозов сидел во главе, читая утреннюю газету. Рядом дымилась чашка эспрессо. — Садись, — он не посмотрел на него, просто указал рукой на место справа от себя. — Каша овсяная. Полезно для желудка. После вчерашнего тебе нужно прийти в себя. Павел молча опустился на стул. Перед ним действительно стояла тарелка с дымящейся кашей, но несмотря на весь ее приятный аромат, вид еды после вчерашнего вызывал у него тошноту. Он сидел, уставившись в тарелку, сжав руки на коленях. Морозов отложил газету. — Я сказал, ешь. Тебе понадобятся силы. — Я не голоден, — глухо проговорил Павел. — Голоден не голоден — не имеет значения, — ответил Морозов, в его голосе впервые за утро прозвучало нечто, похожее на сталь. Павел медленно поднял ложку. Рука дрожала. Он зачерпнул кашу и поднес ко рту. Еда была безвкусной, как пепел, он с трудом проглотил. — Вот и хорошо, — Морозов снова уткнулся в газету. — Сегодня программа простая. Поедем в порт. Нужно встретить один груз. И проконтролировать, чтобы его разгрузка прошла без… эксцессов. Павел смотрел на него, не веря своим ушам. — Какой груз? — тихо спросил он. — Не твоя забота. Твоя задача — быть рядом. Смотреть. И своим видом показывать, что здесь есть представитель закона. Что все — в порядке. Павел резко отодвинул тарелку. — Я не буду прикрывать твои дела! Я не… Морозов медленно опустил газету. Его взгляд был спокоен, но в нем читалась такая бездонная холодная мощь, что слова застряли у Павла в горле. — Ты будешь делать то, что я скажу, — произнес он, четко выговаривая каждый слог. — Вчера ты был моим гостем. Сегодня ты — мой сотрудник. У меня не бывает бездельников. Ты хочешь есть мой хлеб — будь добр, отрабатывай. Он встал из-за стола, подошел к Павлу и положил руку ему на плечо. Тот замер. — А отрабатывать ты будешь тем, что у тебя есть. Своей формой. Своим статусом. Своим… молчаливым согласием. Это твоя работа теперь, Пашенька. Быть моей тенью, моим легальным алиби. И чем быстрее ты это примешь, тем проще тебе будет. Он сжал его плечо чуть сильнее и снова улыбнулся. — Доедай. Выходим через пять минут. Морозов вышел, оставив Павла в гулкой тишине столовой. Он сидел, глядя в тарелку с недоеденной кашей, и понимал, что это — не просто завтрак. Это — первая дань, которую он платит новому хозяину. Первая из многих. Он медленно, механически, ложка за ложкой, доел кашу до конца. Затем поднялся из-за стола, поправил китель, сделал глубокий вдох. И пошел выполнять свою первую служебную обязанность. Пошел отрабатывать этот чёртов морозовский хлеб.