методично

Прошли недели, а может, и месяцы — Павел уже перестал считать дни. Они слились в однородную серую массу, где были только обязанности, молчаливые поручения и редкие, деловые разговоры с Морозовым. И эта новая реальность оказалась странным образом невыносимее прежней. Раньше была боль, унижение, насилие. Но в этом был жар. Острый, выжигающий душу, но жар. Теперь же наступила прохлада. Леонид Максимович был корректен, почти официально-вежлив. Он давал указания, иногда спрашивал о делах, но его взгляд скользил по Павлу, как по предмету мебели. Не было тех пронзительных, гипнотических взглядов, которые прожигали насквозь. Не было властных, развращающих прикосновений. Не было ядовитых, но интимных разговоров в полумраке кабинета. И Павел, к своему ужасу, начал это чувствовать, как потерю. Он ловил себя на том, что замирает, когда Морозов проходит мимо, подсознательно ожидая, что тяжелая ладонь ляжет ему на плечо или шею — ладонь не опускалась. Он ждал какого-нибудь замечания, двусмысленной шутки, очередного урока о сути власти — Морозов говорил только о деле. Он стал идеальным, холодным начальником. Стал тем, о ком Павел мечтал и каждый день молился. И эта холодность ранила Павла куда сильнее, чем прежняя жестокость. Потому что жестокость была формой внимания. А безразличие означало, что он больше не интересен. Что его сломали, использовали и отложили в сторону, как сломанную игрушку. От подобных мыслей хотелось выть. Внутри него зрела странная, необъяснимая тоска. Он начал искать встреч с Морозовым по надуманным поводам, лишь бы побыть рядом. И каждый раз, уходя с ничего не значащего разговора, он чувствовал пустоту, что была даже острее, чем после того самого дня, когда мужчина воспользовался его телом, когда оно было практически в крайне пьяном состоянии. *** Однажды вечером, когда они остались вдвоем в кабинете после отчета, и Морозов подписывал бумаги, не глядя на него, Павел стоял рядом, не в силах заставить себя уйти. Тишина давила. — Леонид Максимович… — в этой едва ли не гробовой тишине голос его прозвучал неестественно громко. Морозов поднял глаза. В них не было ни любопытства, ни раздражения, лишь самое обычное ожидание. — Что-то не так? Павел почувствовал, как горит лицо. Он не знал, как сформулировать этот вопиющий, до ужаса унизительный, растаптывающий его полностью вопрос. — Вы… — он сглотнул. — Со мной что-то не так? Морозов отложил ручку: — В каком смысле? — Вы… — Павел сделал шаг вперед, его руки сжались в кулаки. — Вы ко мне совсем не прикасаетесь. Не говорите… Ну, как раньше. Он выпалил это, чувствуя, как сгорает остаток его гордости. Леонид Максимович несколько секунд молча смотрел на него, а потом тихо, почти беззвучно рассмеялся. Это был не тот смех, что бывал раньше — насмешливый или властный. Это был смех искреннего, почти жалостливого удивления. — Пашенька, Пашенька… — он покачал головой, все еще улыбаясь. — Ты же сам говорил, чтобы я тебя больше не трогал. Помнишь? Кричал даже: «Отстань! Не трогай меня!». Я и отстал. Не трогаю. Что, и так не нравится? Он произнес это с такой простой, убийственной логикой, что Павел онемел. Он стоял, чувствуя, как его жгучий стыд сменяется леденящим осознанием. Морозов поднялся из-за стола и подошел к нему. Вплотную. Так близко, как давно уже не подходил. Он внимательно всмотрелся в его лицо, в его глазах Павел увидел не тепло, а холодное, научное любопытство. — Ты понял сейчас что-то важное о себе, да? — тихо спросил Морозов. — Что тебе нужна не свобода. Тебе нужен я. В любой ипостаси. Даже как тюремщик и палач. Лишь бы не быть незамеченным. Он не стал ждать ответа — легко, почти невесомо провел пальцем по его щеке — первое прикосновение за многие недели. И Павел вздрогнул. Не от отвращения, а от жгучего, стремительного облегчения, которое волной прокатилось по всему его телу. — Не торопись, — прошептал Морозов, его голос снова обрел ту самую, ядовито-бархатную интонацию, которую Павел бессознательно ждал. — Всему свое время. Ты только начал учиться слушаться. Теперь научись ждать. Он развернулся и ушел обратно за стол, оставив Павла одного в центре комнаты — сгорающего не только от стыда, но и от странной, трепетной надежды. Он понял, что его поймали в ловушку, из которой не было выхода. Потому что ловушка эта была в нем самом. И его тюремщик знал об этом лучше, чем он сам.

***

Прошло несколько дней после того унизительного вечера. Все это время Павел чувствовал себя оголенным нервом. Каждое слово, каждый взгляд Морозова он пропускал через себя, пытаясь разгадать скрытый смысл, ожидая продолжения. Но ничего не происходило. Только иногда, проходя мимо, Леонид Максимович мог на мгновение задержать на нем взгляд — тяжелый, оценивающий, заставляющий сердце биться чаще. Но это было все. Ничего большего юноша от него не получал. Однажды Морозов вызвал его к себе и, не глядя на него, протянул маленький ключ. — В нижнем ящике моего стола лежит папка с синей обложкой. Принеси. Павел, удивленный простым поручением, кивнул и направился к кабинету. Он никогда не рылся в вещах Морозова. Это пространство было для него священным, запретным. Он отпер ящик. Внутри, аккуратно разложенные, лежали папки. И прямо на них — та самая, только что законченная икона Святителя Николая. Она лежала ликом вверх, и строгий, просветленный взгляд святого смотрел прямо на Павла. Он замер, пораженный. Почему она здесь? Почему не в рамке, не на почетном месте, а в ящике стола, среди деловых бумаг? Он машинально потянулся и взял ее в руки. Дерево было гладким и теплым. Золото нимба тускло блестело в свете лампы. Он водил пальцами по лику, ища…чего? Ответа? Утешения? Объяснения той пропасти, что зияла между творцом этой красоты и тем, кто правил этим городом страха? Внезапно он почувствовал, что был в кабинете не один. Он резко обернулся. В дверях молча, прислонившись к косяку, стоял Морозов. Он наблюдал за ним с тем же спокойным, аналитическим выражением, с каким писал эту икону. Сколько он стоял там? Известно было одному богу. Павел почувствовал, как кровь бросается ему в лицо. Он быстро, почти роняя, положил икону обратно. — Я… я просто… папку искал, — пробормотал он, чувствуя себя пойманным школьником. Морозов не спеша вошел в кабинет, закрыл за собой дверь. — Нравится? — спросил он просто. Павел не знал, что ответить. Да? Нет? Икона была прекрасна, но она была частью Морозова. А все, что было связано с Морозовым, вызывало в нем бурю противоречий. — Зачем вы ее спрятали? — вместо ответа спросил он. — А где бы ты ее повесил? — парировал Морозов, подходя ближе. — В гостиной? Чтобы гости видели? Или в спальне? Чтобы она смотрела на меня, пока я сплю? — он пожал плечами. — Некоторые вещи должны оставаться в ящике. Как и некоторые чувства. Он остановился перед Павлом. Его взгляд скользнул с его растерянного лица на икону, лежащую в ящике, и снова вернулся к нему. — Ты ищешь во мне целостность, Паш. Ее нет. Есть я — такой, какой есть. Со своими иконами в ящике и костоломами в гараже. Ты должен принять это. Весь комплект. Или не принимать ничего вовсе. Он наклонился и взял папку с синей обложкой. — Закрой ящик. Некоторые тайны слишком тяжелы для чужих глаз. Павел молча запер ящик, чувствуя, как в его душе что-то окончательно щелкает, занимая свое место. Он больше не искал в Морозове добра или зла. Он видел сложную, мрачную машину, и он был ее частью. Маленьким винтиком, который дрожал от страха и ждал прикосновения оператора. И в этом была своя, извращенная, но неоспоримая правда.