Не тронь моего кролика

Чонгук не мог пошевелиться. Страх парализовал его, но сквозь ледяной ужас пробивалось другое, теплое и предательское чувство. Феромоны альфы, тяжелые и дурманящие, острые, царапающие нос, окутывали его, проникали под кожу, заставляя кровь бежать быстрее. Он ненавидел себя за эту реакцию, но не мог ее контролировать. — Что... что вы собираетесь со мной сделать? — прошептал он, и голос его дрожал. Альфа склонил голову набок, изучая его, как хищник изучает новую, незнакомую добычу. Его взгляд скользнул по дрожащим губам, по шее, где пульсировала жилка, по пальцам, вцепившимся в край подоконника. — Это зависит от тебя, — тихо сказал он. Он отошел на шаг, разрывая напряженное поле между ними. Чонгук чуть не рухнул на пол от внезапного ослабления давления. — А теперь, — альфа кивнул на рассыпанные деньги, — собери это. Аккуратно. Всё до последней купюры. И положи обратно. И запомни — я ненавижу беспорядок. Это был явный четкий приказ, но произнесен он был с какой-то усталой терпимостью, как если бы он говорил с непослушным щенком. Чонгук, все еще дрожа, опустился на колени и начал непослушными, трясущимися руками собирать пачки. Бумага была шершавой, резинки тугими. Он чувствовал на себе взгляд незнакомца, тяжелый и неотрывный, будто физическое прикосновение. — Как... Как вас зовут? — тихо проговорил омега, кинув быстрый взгляд на контролирующего процесс мужчину. — Тэхен, — он явно задумался на мгновение, но ответил. — Почему... — вырвалось у Чонгука, прежде чем он успел подумать. Он тут же замер, ожидая вспышки гнева. Но Тэхен лишь издал короткий, беззвучный смешок. — Почему что, кролик? Почему в моем доме лежат деньги с кровью? Или почему я до сих пор не свернул тебе шею? Чонгук молча кивнул, не поднимая глаз. — Потому что не в моих правилах трогать омег, которые провинились только своим интересом. Тем более, таких симпатичных, — голос Тэхена был ровным. Градус атмосферы немного спал, и в голос помимо резкости добавилась усталость. Он подошел, и его тень снова накрыла Чонгука. — И твоя жизнь, омега, сейчас стоит ровно столько, сколько я решу. Понял? — Понял, — чуть слышно выдохнул Чонгук, засовывая последнюю пачку в ящик, который Тэхен держал открытым. Альфа захлопнул комод с таким звуком, что Чонгук вздрогнул. — Хорошо. — Он отошел к камину и взял со стола кружку. — Теперь иди спать. Дверь напротив ванной. Не запирайся. Я буду проверять. Спать? Как будто он сможет заснуть после этого. Но спорить он не посмел. Чонгук поднялся на ватных ногах и побрел в указанную комнату. Комната была небольшой: высокая кровать, тумбочка, шкаф. Окна занавешены тяжёлыми шторами. Она пахла пылью и одиночеством, будто здесь давно никого не было. Он сел на край кровати, обхватив голову руками. Мысли путались: родители, старик Чхве, застрявшая машина, кровь на деньгах... и глаза незнакомца. Холодные, опасные, но такие... Притягательные. Чонгук гнал эти мысли как только мог. Ну как ему может нравиться такой пугающий... дикарь?! Он провел руками по лицу и волосам, отбрасывая все размышления. Ноги начало ломить от усталости. Омега услышал, как в гостиной еле слышно заскрипели половицы. Шаги приблизились к его двери и замерли. Чонгук затаил дыхание, ожидая, что дверь откроется. Но через несколько секунд шаги удалились. Он медленно выдохнул. Его тело требовало отдыха, но разум был переполнен страхом и странным, непонятным волнением. Он, немного подумав, снял футболку, оставшись в штанах, и залез под одеяло. Ткань была грубой и холодной, но через несколько минут его тело начало согревать ее. Он лежал в темноте и слушал звуки дома: потрескивание поленьев в камине, завывание ветра, мерные, уверенные шаги Тэхена в гостиной. Этот звук, странным образом, успокаивал. Он был предсказуем. В отличие от всего остального в его жизни. Глаза сами начали слипаться, когда дверь бесшумно открылась. Чонгук замер, притворившись спящим, сквозь ресницы видя высокую фигуру в дверном проеме. Тэхен стоял и смотрел на него. Минуту. Две. Затем он так же бесшумно вошел, поправил одеяло, которое сползло с плеча Чонгука, и его пальцы на секунду коснулись обнаженной кожи. Прикосновение было быстрым, почти невесомым, но оно обожгло, как раскаленный металл. — Спи, — тихо прошептал Тэхен, и в его голосе не было ни грубости, ни угрозы. Была какая-то усталая нежность, которая испугала Чонгука даже больше, чем все предыдущие угрозы. Он вышел, прикрыв за собой дверь, оставив Чонгука в полной темноте, один на один с осознанием одной простой и ужасной истины. Он был в ловушке. Но так ли ужасно его положение сейчас? Чонгук не знает. Лучи утреннего солнца, пробивавшиеся сквозь щели в ставнях, разбудили омегу. Он лежал неподвижно несколько секунд, пытаясь сообразить, где он. Потом воспоминания нахлынули волной: побег, лес, ливень, домик... и он. Альфа. Чонгук прислушался. В доме стояла тишина. Гнетущая, звенящая. Ни шагов, ни скрипа половиц. Только дождь барабанит по окну. Сердце упало. Неужели он ушел? Оставил его здесь одного? Он осторожно выбрался из-под одеяла, дрожа от утреннего холода. На тумбочке лежали его вчерашние джинсы и толстовка, уже высохшие. Он спешно натянул их, чувствуя, как грубая ткань мажет по телу. Ему нужно было найти Тэхена. Или... или бежать. Пока есть возможность. Но куда он пойдет? И что предпримет Тэхен в этом случае? У омеги не было ответов на эти вопросы. Он приоткрыл дверь и высунул голову. Гостиная была пуста. Камин потух, оставив после себя лишь кучку пепла. На столе стояла пустая кружка. Ничего не изменилось с вечера, кроме одного — отсутствия хозяина. «Он ушел. Он действительно ушел». Чонгук сделал шаг из комнаты, и тут его нос уловил запах. Еды. Горячей, насыщенной, манящей. Он пошел на запах, как загипнотизированный, и замер на пороге небольшой кухни, находящейся в другой части дома. Тэхен стоял у плиты спиной к нему. На нем были все те же камуфляжные штаны, а его мощная спина, покрытая сетью старых шрамов и напряженных мышц, была обнажена. Он что-то помешивал в сковороде, и его движения были точными, выверенными, как у солдата, чистящего оружие. — Я думал, ты будешь спать до полудня, — произнес Тэхен, не оборачиваясь. Его голос был низким, утренне-хриплым. Чонгук вздрогнул. Он не издал ни звука, но альфа словно чуял, что он приблизился. — Я... я только что проснулся, — пробормотал он. Тэхен наконец повернулся. Его лицо было свежим, но глаза оставались все теми же — пронзительными, читающими каждую мысль. Он окинул Чонгука быстрым взглядом. — Есть хочешь? — Я... — Чонгук хотел отказаться, но его предательский желудок громко урчал, выдавая его. Он покраснел. Уголок губ Тэхена дрогнул. Едва заметно. — Садись, — кивнул он на простой деревянный стол. Чонгук послушно опустился на стул. Тэхен поставил перед ним тарелку с яичницей и поджаренным хлебом. Просто, но пахло так, что у Чонгука потекли слюнки. Он не ел со вчерашнего утра. — Спасибо, — тихо сказал он, мягко улыбнувшись. Тэхен не ответил. Он прислонился к кухонной стойке, скрестив руки на груди, и продолжил изучать его. Чонгук ел под этим тяжелым взглядом, стараясь не проронить ни крошки. Каждый кусок казался ему и невероятно вкусным, и невыносимо тяжелым. Но не тяжелее чужого взгляда. Альфа подождал, пока омега доест, и спросил, нахмурив брови: — Как ты попал в лес? — цепкие глаза осматривали омегу так, будто видели впервые. Снова и снова. Чонгук отодвинул тарелку, сцепил пальцы, начав нервничать, и тихо признался: — Я... Я сбежал, — он кинул взгляд на альфу, попытавшись оценить его реакцию. Ее не последовало. — Моя семья хочет выдать меня замуж... Против моей воли. — Твои родители, — произнес Тэхен, ни один мускул на лице не дернулся. — Они ищут тебя? Чонгук покачал головой, отпивая воды из стакана, который альфа поставил рядом с тарелкой. — Нет. То есть... наверное, да. Но... я оставил телефон в машине. Они не смогут отследить местоположение. — Умно, — Тэхен произнес это без одобрения, просто как констатацию факта. — Для испуганного кролика. Чонгук опустил глаза в тарелку. Он снова почувствовал себя тем самым мальчиком, которого всю жизнь учили быть удобным. И здесь, с этим опасным мужчиной, он вел себя точно так же — послушно, тихо, стараясь не разозлить. — А что... что будем делать? — рискнул он спросить. За окном раздался гром. Непогода не хотела уходить. Тэхен оттолкнулся от стойки и подошел к столу. Он облокотился на него ладонями, наклонившись так близко, что Чонгук снова почувствовал его запах — теперь с нотками дыма и кофе. — «Мы» ничего делать не будем, — тихо сказал он. — Решаю я. Понял? Ты здесь не гость. Ты — моя проблема. И я разбираюсь с проблемами в своем ритме. Его глаза сузились. — А пока что... ты будешь мыть посуду. Подметать пол. Готовить. Будешь полезен. Лес не прощает безделья. И я — тоже. Он выпрямился, глядя на то, как Чонгук пытается спрятать дрожь в руках. — Дом нужно привести в порядок. После вчерашнего визита, — он многозначительно бросил взгляд в сторону гостиной, где все еще стоял сломанный комод. Это не было предложением. Это был приказ. Новые правила его временного существования в этих стенах. Чонгук кивнул, сжимая пальцы на коленях. — Хорошо, — прошептал он. Тэхен повернулся и вышел из кухни, оставив его одного с пустой, звенящей тишиной, нарушаемой лишь завыванием ветра снаружи. Он был жив. Его накормили. И теперь у него была работа. Это было лучше, чем брак с господином Чхве. И в тысячу раз страшнее. Потому что теперь его тюремщиком был не просто старик, а тот, кто смотрел на него так, будто видел его насквозь. И, возможно, видел что-то такое, чего Чонгук не видел в себе сам. Это пугало и будоражило... Омега пока не решил для себя, хорошо это или плохо. Солнце клонилось к вершинам сосен, отбрасывая длинные косые тени. Тэхен, не сказав ни слова, начал готовиться. Он двигался бесшумно, методично проверяя снаряжение: зарядил винтовку, пристегнул к поясу охотничий нож в потрескавшихся ножнах. В его движениях была не просто привычка — ритуал, отточенный до автоматизма. Подойдя к двери, он обернулся. Взгляд его, тяжелый и непроницаемый, упал на Чонгука, который нервно теребил край свитера. — Я вернусь к полуночи, — голос был низким, без эмоций. — Ты не выйдешь за эту дверь. Ни под каким предлогом. Даже если будут стучать. Особенно если будут стучать. Понял? Чонгук лишь кивнул, сглотнув комок в горле. Щелчок тяжелого замка прозвучал как приговор. Он остался один в полной тишине, нарушаемой лишь потрескиванием дров в камине, который альфа развел. Чтобы заглушить тревогу, он решил заняться ужином. Нашел картошку, лук, консервы. Действовал медленно, будто в полусне, постоянно прислушиваясь к шорохам снаружи. Лес за стенами дома казался теперь не убежищем, а огромной, живой угрозой, в которой скрывался его временный хозяин. После готовки, убравшись на кухне, он вернулся в гостиную. Взгляд его упал на массивный книжный шкаф, который он в полутьме не заметил вчера. Любопытство, тот самый запретный плод, снова зашевелилось в нем. Он осторожно провел пальцами по корешкам книг — в основном военная история, тактика, справочники по выживанию, много книг про оружие. Среди них он заметил небольшую, неприметную шкатулку из темного дерева, стоявшую в углу на одной из полок. Она была лишена украшений и словно притягивала взгляд своей простотой. Рука сама потянулась к ней. Он оглянулся на дверь, прислушался — тишина. Сердце заколотилось. Он снова совершал ошибку... Но альфы ведь нет сейчас здесь, да? Он взял шкатулку. Она была тяжелее, чем казалась. В следующий момент его локоть задел стоящую рядом вазу. Та качнулась с глухим стуком, и омега, рефлекторно пытаясь ее поймать, уронил шкатулку. Та с глухим стуком упала на пол, и крышка отскочила. Из нее выкатился небольшой, потускневший от времени металлический медальон на сломанной цепочке. Ледышка страха пронзила его. Он бросился на колени, пытаясь собрать все обратно. Поднял медальон. На одной стороне была выгравирована эмблема — орел и звезда, символ, который он смутно узнавал. На другой — стершаяся надпись: «За верную службу. К.Т.Х.» И ниже, совсем мелко: «Подразделение 141». Он не слышал шагов. Не уловил ни звука. Но вдруг почувствовал на спине тяжесть взгляда. Медленно, с застывшим от ужаса сердцем, он поднял голову. Тэхен стоял в дверях. Мужчина был без куртки, в мокром от ночной влаги камуфляже, рукава засучены, обнажая напряженные предплечья. В руках он держал подстреленного зайца. Капли крови медленно падали с шерсти животного на чистый порог. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала настоящая буря. Он молча смотрел на рассыпанные вещи, на шкатулку, на медальон в руке Чонгука. — Я... я нечаянно... — начал было Чонгук, голос его сорвался на шепот. Тэхен не ответил. Он медленно, с убийственным молчанием, перешагнул порог. Бросил тушку зайца на стол с таким глухим стуком, что Чонгук вздрогнул. Подошел и, не сводя с него глаз, поднял с пола медальон. Его пальцы сжали металл так, что костяшки побелели. — Это... это ваше? — прошептал Чонгук, чувствуя, съезжившись. Альфа не делал ничего, что представляло бы ему угрозу, но омега опасался его в любом случае. Он очень сильный, но что ещё страшнее — совершенно непредсказуемый. Тэхен не сразу ответил. Он смотрел на медальон, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то неуловимое — не боль, не горечь, а нечто более сложное и окаменевшее. Отрешенность, пожалуй. — Осколок, — наконец произнес он, и голос его был глухим, будто доносящимся из-под толщи льда. — От другого человека. Он давно мертв. Он бросил медальон обратно в шкатулку с таким звонким стуком, будто что-то ненужное. Чонгук кинул взгляд на мертвое животное на столе, затем перевел его на альфу. — Охота — это не развлечение, кролик. Это необходимость. Лес кормит. И очищает. Там всё просто: либо ты, либо тебя. В отличие от того мира, где можно прятаться за ширмой лицемерия, не боясь кары, — он задержался глазами на шкатулке на мгновение. Мужчина повернулся и пошел в ванную, чтобы помыть руки. Разговор был окончен. Но в воздухе повис невысказанный вопрос: а что же тогда Тэхен ищет в лесу, кроме пропитания? Что он пытается там «очистить»? Чонгук смотрел на его спину, на шрамы, виднеющиеся сквозь мокрую ткань футболки, которая была под камуфляжем, и понимал, что за каждой из этих отметин скрывается история. История, которую этот человек никогда и никому не расскажет. Он был как крепость с заколоченными воротами, и Чонгук лишь смутно догадывался, какие бури бушевали за ее стенами. Тэхен молча вымыл руки, смывая с них темные пятна, и высушил их грубым полотенцем. Он подошел к столу, где уже стояла тарелка с горячей тушеной картошкой с луком и мясом. Его взгляд скользнул по еде, затем поднялся на Чонгука, который стоял у плиты, обняв себя руками. — Приятного аппетита, — мягко сказал омега, но не ушел. Остался стоять. Если быть честным, то он не до конца был уверен в своих кулинарных навыках. Он любил готовить, но его мать резко негативно к этому относилась, придерживаясь того, что кухня — для прислуги. Тэхен ел молча, его движения были быстрыми и выверенными, без единого лишнего напряжения. Он не смотрел на Чонгука, полностью сосредоточившись на еде. Омега наблюдал за сверкающими молниями за окном, когда Тэхен вдруг произнес, глядя куда-то мимо него: — Неплохо. Съедобно. Голос его был ровным, без похвалы, просто констатация факта. Но для Чонгука эти слова прозвучали как фанфары. По его телу разлилась странная, теплая волна, заставляя кожу под одеждой покрыться мурашками. Это было инстинктивное, животное удовлетворение — он, омега, приготовил пищу, и альфа принял ее. И не просто принял, а признал ее пригодность. Он не осмелился ничего сказать, лишь кивнул, чувствуя, как глупая, неподконтрольная улыбка пытается пробиться на его губы. Он с силой прижал их друг к другу и вздрогнул, когда звук грома потряс землю. Тэхен доел, отодвинул тарелку и поднял на него тот самый пронзительный взгляд, который, казалось, видел все его жалкие, скрытые реакции. — Удовлетворение от хорошо выполненной работы — это нормально, — произнес он, и в его голосе снова послышалась та же легкая, насмешливая нотка, что и днем. — особенно для омеги. Он встал из-за стола. Чонгук прищурился, немного недовольно дёрнув бровями. И осмелился, внезапно для себя, сказать. — А вы сексист, да? Тэхен, уже повернувшийся к нему спиной, замер. Он медленно обернулся. В его глазах не было гнева — лишь холодное, бездонное любопытство, словно он изучал внезапно заговоривший лабораторный образец. — Сексист? — он произнес слово медленно, растягивая гласные, будто пробуя его на вкус. — Нет, кролик. Я не сексист. — Он сделал шаг назад и приблизился к омеге, наклонившись так, что его лицо оказалось в сантиметрах от Чонгука. От него пахло остротой, ночной прохладой и дикой, неограниченной силой. — Я реалист. Он позволил паузе повиснуть в воздухе, давая слову прочно осесть. — В мире, где правят альфы, быть омегой — это не про пол. Это про позицию. Слабый — будь то омега, альфа-неудачник или бета-обыватель — становится добычей. Или инструментом в чужих руках, — мужчина на секунду замолк, обдумывая, продолжить или нет. — Твои родители прекрасно это понимают. Они просто готовили тебя к роли самого дорогого инструмента. Тэхен выпрямился, его взгляд скользнул по Чонгуку с головы до ног, снова оценивающе. Пробирающе до костей. — Ты спрашиваешь, сексист ли я? Я презираю слабость. Вне зависимости от того, в какой упаковке она подана. А ты, — он коротко и безжалостно усмехнулся, — пока что ходячее воплощение этой слабости. Красивая, пахнущая божественно, но все равно слабость. И пока ты не докажешь обратное, моё мнение не изменится. Всё остальное — просто пустые ярлыки. Альфа всматривался в его глаза, что-то там нашел и хмыкнул сам себе под нос. Чонгук замер, не зная, что ответить. — Не думай об этом слишком много. Теперь мойся и ложись спать. Завтра будешь чинить полку, которую сломал. Он развернулся и на этот раз ушёл по-настоящему, скрывшись в темноте коридора, ведущего в скрытую от омеги часть дома, оставив Чонгука одного с гудящей тишиной и горькой, обжигающей правдой своих слов.